home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Мир рассудка и мягкость души. Степлтон — пример первого, размякший Домине — второго

На следующий день после полудня я услышал хорошо знакомый голос старшего Тома, звучавший за окном. В это время я, как обычно, давал урок.

Завидев младшего Тома, я решил, что в это утро он особенно сильно занимался своей наружностью, и, действительно, стоило делать это: редко можно было видеть более красивое, открытое, веселое лицо. Он был выше меня на дюйм, атлетически и красиво сложен. Том кинулся к Мэри, но она, вероятно, в силу своего обычного кокетства, приняла его холодно и подошла к старому Тому, которому сердечно пожала руку.

— Фюить! Чем это запахло, Джейкоб? Ведь мы же расстались с ней самыми лучшими друзьями, — сказал Том, глядя на Мэри.

— Отчаливай, Том, — со смехом ответил я, — и ты увидишь, что она опять вернется.

— Ого, вот откуда ветер дует, — протянул Том младший. — Охотно; я могу не хуже ее выставить на барже фальшивые фонари. Только раньше чем я начну игру, скажи: не хочешь ли ты, чтобы я поднял нейтральный флаг? Я не желаю мешать тебе.

— Том, ручаюсь, что, насколько это касается меня, берег чист; но берегись: она клипер [151], и может проскользнуть между пальцами. Больше, Том: даже если она сделается твоей, тебе придется твердо управлять рулем.

— Ну, значит, эта баржа по моему вкусу. Я ненавижу медленно идущие шхуны, которыми почти не надо править. Итак, все в порядке, Джейкоб, и раз ты мне сказал, что она такое, посмотри, буду ли я держать правильный курс.

— Мой добрый мальчик Джейкоб, ты опять побывал под водой, а я думал, что с тебя достаточно купанья, после того как Флеминг окунул тебя; однако на этот раз ты бросился на помощь другу, и это хорошо. Мое почтение, мистер Степлтон, — сказал старый инвалид, когда в комнату вошел «глухарь», — я говорил с Джейкобом о его последнем нырянии.

— Это в человеческой природе, — ответил Степлтон.

— Ну уж извините, — возразил старый Том, — я считаю, что прыжок в реку, покрытую льдом, — нечто вполне противное человеческой природе.

— Но ведь не на помощь же другу, отец? — спросил Том.

— Нет, это в природе Джейкоба. Итак, ты видишь, что одна природа победила другую, вот и все.

— Не сесть ли нам поудобнее? — предложил Степлтон. — Но идет еще кто-то. Кто бы это был?

В эту минуту появился старый Домине, и я, взяв руку моего достойного наставника, сказал ему:

— Salve, Domine! [152]

— И тебе привет, сын мой Джейкоб, — по-латыни же ответил он. — Но кто здесь? Глухой? Девушка… и старик, которого зовут старый Том, а также Том молодой. — Лицо Домине стало серьезным.

— Полно, сэр, — сказал Том младший, подходя к моему наставнику, — я знаю, вы сердитесь на нас за то, что мы с отцом выпили лишнее, когда в последний раз были с вами, но мы обещаем — не правда ли, отец? — не делать этого больше.

Ловкое замечание Тома младшего успокоило Домине. Он больше всего боялся насмешек.

— Правда, правда, добрый джентльмен, — подтвердил безногий, — мы с Томом слишком выпили тогда; но что делать, у нас был грог.

— Все это в человеческой природе, — заметил Степлтон.

— Ах, сэр, вы еще ни слова не сказали мне! — вскрикнула Мэри, подходя к Домине. — Сядьте рядом со мной, присмотрите за ними и позаботьтесь, чтобы все они остались трезвы.

Домине бросил на Мэри нежный взгляд, который подметили молодой Том и я.

Мы уселись вокруг стола, за которым было место ровно для шестерых. Домине поместился по одну сторону Мэри, Том младший по другую, Степлтон сел рядом с Томом, потом я, а дальше старый Том, который, следовательно, очутился подле Домине. Опускаясь на стул, он придавил одной из своих деревяшек мозоль на ноге моего старого наставника; тот быстро поднял ногу и придвинулся еще ближе к Мэри, чтобы подобный случай не повторился больше. Старый Том попросил извинения, а Степлтон заметил, что нечувствительность деревянной ноги старого Тома и чувствительность мозолей Домине были в человеческой природе. Наконец, Мэри принесла две-три бутылки пива, бутылку рома, трубки и табак. Все закурили, кроме Домине, который отказался.

— Нет, вы должны, — сказал ему Мэри, — не то я подумаю, что вам неприятно быть со мной… Я набью вашу трубку.

Мэри насыпала табаку в трубку и подала ее Добсу; он поколебался несколько мгновений, посмотрел на девушку и, наконец, не выдержав, стал яростно курить.

Мы курили и болтали, но старый Том и Степлтон молчали. Домине красноречивым взглядом смотрел на Мэри, она же весело поглядывала на него, и мы с Томом начали находить, что делается скучно. Наконец, старый Том докурил свою трубку и положил ее.

— Готово, — сказал он, — самое худшее в курении то, что нельзя курить и говорить. Мэри, дитя мое, оторви глаза от носа Домине и передай-ка мне бутылку и стакан; я сделаю смесь.

Том налил рома, сделал грог, отпил половину стакана и поставил его на стол.

— А вы выпьете, сэр? — спросил он, обращаясь к Домине.

— Нет, друг кормчий, нет, прошу тебя, не уговаривай меня, — и Домине с ужасом отвернулся от бутылки, которую ему передал Бизли.

— Не хотите ничего пить? — спросила Мэри, с удивлением поглядывая на него. — Вы должны, не то я подумаю, что вы нас презираете.

— Нет, не уговаривайте меня; просите у меня всего, только не этого.

— «Просите всего, чего хотите, только не этого» — так всегда говорят люди, желая отказать, — возразила Мэри. — Попроси я у вас чего-нибудь еще, я услышала бы тот же ответ. — Говоря это, Мэри сделала стакан грога и отхлебнула из него. — Теперь, если вы откажетесь выпить, я никогда не буду говорить с вами, — сказала она и передала стакан Домине.

— Я не могу отказать вам, хотя мысленно дал обет.

— Что за обет? Вы поклялись над Библией?

— Нет, не над святой книгой; я дал его мысленно, но очень торжественно и серьезно.

— О, я каждый день даю такие обеты, но никогда не исполняю их. Значит, это неважно, но смотрите, я отопью еще, и если вы сейчас же не выпьете стакан, я никогда не буду пить за ваше здоровье.

Мэри победила, и я заметил, как лукаво смотрела она, когда Домине пил грог. Он поставил стакан и, оглядев общество, сильно покраснел, как виноватый; чтобы облегчить его положение, я тоже выпил, а также и Том. Том старший сказал спокойно:

— Добрый джентльмен боится грога, потому что он видел, как я однажды выпил лишнее. А между тем ведь это не мешает грогу быть славным напитком, здоровым, когда его пьют умеренно, еще лучше, когда его подносит красивая девушка.

— О, Домине не заботится о красивых девушках, отец, — сказал Том младший. — Он слишком умен, слишком учен, думает только о луне, греческом и латинском языках и о философии.

— Кто знает, что где скрывается, Том? — сказал Том старший. — Никогда нельзя сказать, что есть, чего нет. Это как туфелька Сэл.

— Что за туфля Сэл, отец? — спросил Том.

— Разве я не рассказывал тебе о ней? Расскажу сейчас… то есть если обществу будет приятно.

Все выразили готовность послушать его рассказ.

«Надо вам сказать, — начал безногий, — что, когда я служил на шхуне „Терпсихора“, там был один матрос, Билл Харнесс, славный малый, но с недостаточным грузом на чердаке. Мы пробыли несколько лет подле Ямайки, вернулись домой и были веселы и счастливы (то есть те, которые остались в живых), и тратили деньги черт знает как. У Билла Харнесса была жена, Сэл; она очень любила его, и он любил ее. Но неряха она была страшная, никогда не держала в порядке свою оснастку и, вдобавок, никогда не надевала туфель с пяткой; все ее называли шлепающей Сэл. Старший лейтенант, малый строгий, не любил, чтобы она приходила на палубу, потому что, видите ли, Сэл завивала волосы на бумажки в день Нового года и не снимала бумажек опять до Нового года. Как бы то ни было, они были очень счастливы с Биллом. Ведь не опрятность жены делает человека счастливым; он может быть счастлив, если у нее хороший характер, если она любезна, вежлива и так далее. Ну, так Билл был очень счастлив, но раз он сделался ужасно несчастлив, потому что Сэл затеряла одну из своих туфель, которые всегда болтались у нее на ногах.

— Кто видел туфлю моей жены? — спросил он.

— Ну ее, эту туфлю, — ответил один. — На нее не стоило и смотреть!

А он опять закричал:

— Кто видел туфлю моей жены?

— Я, — сказал другой.

— Где? — спросил Билл.

— Я видел, она валялась подле руля, — сказал этот малый.

А Билл все кричал о туфле своей жены, которую она потеряла, поднимаясь по носовой лесенке, чтобы подышать воздухом в сумерках. Билл так много кричал об этом, что весь экипаж стал смеяться, и каждый спрашивал другого: «Кто видел туфлю Сэл?» или «Достал Ты туфлю Сэл?» Так они забавлялись целый вечер, пока не разошлись по койкам.

На следующее утро Билл отправился на квартердек и сказал лейтенанту, что он потерял туфлю Сэл.

— А ну ее, эту туфлю, — сказал и офицер. — Разве у меня мало дела, чтобы я еще смотрел за глупыми туфлями вашей жены, которые не могут стоить и двух пенсов.

Тут Билл возразил, что у его жены осталась только одна туфля, которую она не может носить на обеих ногах, и попросил лейтенанта приказать обыскать все судно. Однако офицер отвернулся от него, крикнув, чтобы он убирался к дьяволу. Все матросы засмеялись, видя, как Билл хлопочет из-за пустяков. Наконец, Билл опять подошел к старшему лейтенанту и шепнул ему что-то на ухо; тогда офицер оттолкнул его, считая, что со стороны матроса дерзость шептать ему на ухо, а потом послал за канониром.

— Вот что, — сказал он, — этот малый потерял туфлю своей жены. Тотчас же обыскать весь корвет. Взять всех матросов, повсюду искать ее, а когда найдете, принесите мне.

Туфлю Сэл принялись искать; матросы искали на главной палубе, под пушками, под лафетами, повсюду, и время от времени получали сзади по удару трости… в виде побуждения. Наконец, ребята стали желать, чтобы туфля Сэл попала к старому Нику [153], а вместе с ней в придачу и Билл. Но вот один из малых поднял ее из яслей в свиной закутке, где она пролежала всю ночь, вернее, провалялась, потому что свиньи перебрасывали ее своими рылами, не находя в ней вкуса. Дело в том, что туфлю нашел тот же самый малый, что поднял ее, когда она свалилась с ноги Сэл, и швырнул свиньям. По-видимому, не стоило из-за нее так хлопотать; тем не менее канонир отнес ее на квартердек и положил перед офицером. Билл выступил, взял туфлю, разрезал ее и из-под стельки вынул четыре бумажки, каждая по десяти фунтов; Сэл зашила их туда для верности. Старший лейтенант сказал Биллу, что глупо доверять деньги туфле женщины, которая вечно спускает их с ног, а потом велел ему идти заниматься своим делом и на следующий раз прятать деньги в более безопасное место. После этого весь экипаж привык говорить о вещах, которые оказывались лучше своей наружности: «Это точно туфля Сэлли».

— Хорошо, — сказал Степлтон, вынимая трубку изо рта, — я знаю случай, очень похожий на этот. Это было со мной, когда я вел судно в Ширвес. Видите ли, одно время я служил на старом фрегате, по названию «Адамант». Раз старший лейтенант, как и ваш, очень строгий малый, обходил главную палубу и вдруг увидел старые полотняные панталоны, засунутые под лафет одной из пушек. Вот он и говорит: «Чьи?» Никто не отвечает. Все знали, что, отзовись за эту провинность, виновный будет записан в черную книгу на две недели. Старший лейтенант вытащил панталоны и швырнул их в воду, они поплыли вместе с отливом. Приблизительно через полчаса вышел я с молоком для обеда; матрос Билл Хьюсайд и говорит мне: «Степлтон, старший лейтенант бросил за борт мои панталоны, будь он проклят; мне нужно достать их». — «Да где бы они были? — спрашиваю я, — думаю, уж на дне, и камбалы тыкают в них носами». — «Нет, нет, — ответил он, — они никогда не потонут, вечный свой век будут плавать; их унес отлив, прилив же снова принесет. Только гляди вовсю, и если ты достанешь их, я дам тебе пять шиллингов». Ну, я мало надеялся, что когда-нибудь увижу их снова или получу пять шиллингов. Но вот с приливом такие же точно панталоны бросились мне в глаза. Я выловил их и отдал Биллу, который остался очень доволен и дал мне деньги. «Я не согласился бы потерять их за десять, нет, за двадцать фунтов», — сказал он. «А мне кажется, что ты во всяком случае заплатил мне за них больше, чем они стоят». — «Да? — сказал он и прибавил: — Погоди-ка». Билл вынул нож, разрезал опоясье, достал оттуда кусок полотна, а из него детскую сорочку. «Вот, — сказал он, — теперь ты понимаешь, почему панталоны не потонули, и суди сам, стоят ли они пяти шиллингов».

— Не понимаю, почему сорочка может поддерживать вещи на воде, — заметил старый Том.

— А я скажу, — ответил Степлтон, который снова закурил, — это все человеческая природа.

— А вы что думаете, сэр? — спросила Мэри у Домине.

— Девица, — ответил он, вынимая трубку изо рта, — я полагаю, что это грубое заблуждение. Сэр Томас Броун думает так же, как я; многие странные суеверия переданы нам нашими менее просвещенными предками, однако эти туманы рассеиваются перед могучими лучами истины.

— Мне нравится, когда люди говорят трудные слова, — сказала Мэри, поглядывая на Домине. — До чего же вы, вероятно, умны, сэр. Не знаю, буду ли я когда-нибудь понимать ваши речи.

— Если ты хочешь, прелестная девушка, я посвящу тебя в науку, если ты будешь уделять приблизительно час в день на то, чтобы напитывать твой ум зародышами учения, которые в такой прекрасной почве, конечно, принесут богатый плод.

Мэри многого не поняла из его речи и просила объяснить ей некоторые слова; старый и молодой Том принялись подсмеиваться над моим наставником. Наконец Домине рассердился. Однако безногий старик попросил у него извинения, то же сделал и младший Том, и мир водворился.

— Ну, — сказал старый Том, — теперь мой дух спокоен, как выражался старый Пигтаун.

— Я не знаю писателя, которого ты цитируешь, добрый кормчий, — заметил Домине.

— «Писатель». Да я и не говорил, что он писатель, — возразил Том. — Он был просто капитаном шхуны, ходившей между островами; я служил на ней несколько недель.

— Может быть, ты тогда расскажешь обществу, что так успокоило дух твоего капитана. Меня необыкновенно занимают твои рассказы, добрый кормчий, — сказал Добс.

— Охотно, добрый джентльмен, — согласился Том, — но прежде я налью стаканы. Хорошо. Видите ли, старый Пигтаун командовал небольшой шхуной, крейсировавшей между Вест-Индскими островами, пробыл на ней лет сорок. Дух его успокоил Том из Порт-Рояля.

— Кто этот Том? — спросил Домине. — Родственник твой?

— Надеюсь, нет, мастер, потому что я и знакомиться-то с ним не хотел. Том из Порт-Рояля была акула, футов в двадцать длиной, которая сторожила гавань, мешала солдатам с фрегата дезертировать и получала правительственную пенсию.

— Пенсию от правительства! Нет, это уж слишком странно. Я слыхивал, что пенсии раздаются очень щедро, но не думал, что дело доходит до этого. Право, такая обязанность, вероятно, была синекурой [154], — заметил Домине.

— Я не понимаю вашего слова, — возразил старый инвалид. — Я слыхивал, как наши боцманы на «Минерве», иногда толковавшие о политике, говаривали: «Половину пенсий получают жадные акулы»; но что касается до той акулы, о которой я говорю, она получала пенсию не деньгами, мастер; ей просто бросали куски бычачьей печени, чтобы убедить оставаться в гавани. Поверьте: никто не решался плыть на берег, когда она кружила около судов. Ну, так вот. Старого Пигтауна, его белые брюки, соломенную шляпу, красный нос и толстый живот знали все. Он замечательно хорошо помнил и прекрасно исполнял все поручения, когда ему давали деньги вперед, в противном случае всегда старался забывать о них. У старого Пигтауна был сын, темноватый, и это показывало, что кожа его матери не блестела лилейной белизной. Пигтаун-сын служил на маленьком береговом судне, которое обходит заливы, острова и перевозит сахар с плантаций купцам. В один прекрасный день сахарную лодку унесло в море, и потом никто никогда не слыхал о ней. Старый Пигтаун очень тревожился о судьбе сына и день изо дня все ждал, что он вернется; но бедный малый так и не вернулся по очень простой причине, о которой вы вскоре услышите. Все знали старого Пигтауна, он знал всех, а потому по крайней мере раз пятьдесят в день ему повторяли вопрос: «Ну, Пигтаун, слышали вы что-нибудь о вашем сыне? » И пятьдесят раз в день он отвечал: «Нет, и мой дух в тревоге». Прекрасно; прошло два-три месяца, я был вместе с ним на шхуне. Мы стояли между островами, солнце палило нам парики, и доски так накалились, что по ним нельзя было ступать босыми ногами. В тот же день мы поймали на крюк большую акулу, которая подплыла к нам, вытащили ее на палубу и разрезали. И вот, внутри нее мы увидели что-то блестящее; я вынул эту вещь и что же? Оказалось, это были серебряные часы. Я передал их старому Пигтауну. Тот внимательно посмотрел на них, поднял первую крышку, прочел имя фабриканта и снова закрыл. «Эти часы, — сказал он, — принадлежали моему сыну Джеку. Я купил их у одного малого на южном китобойном судне за три доллара; это были хорошие часы, хотя теперь они стоят. Видите ли, все ясно: береговое судно опрокинулось в порыве шквала, акула схватила моего сына Джека и переварила его тело, но не могла переварить его часов. Теперь я знаю, что с ним случилось, и потому мой дух успокоился».

— Да, — заметил старый Степлтон, — я понимаю Пигтауна, или как там его звали; для него было лучше узнать самое худшее, чем каждый день терзаться и ждать. Я считаю, что это в человеческой природе. Если у вас есть дурной зуб, его лучше вырвать сразу, чем мучиться день и ночь целый год.

— Ты говоришь разумно, друг Степлтон, и как подобает решительному человеку, — заметил Домине. — Ожидание часто, если не всегда, болезненнее действительности. Ты помнишь, Джейкоб, как часто я оставлял раздетого мальчика посреди комнаты на целый час, раньше чем дать ему розги? Из всех чувств в человеческой душе ожидание хуже…

— Хуже, чем повешение, — вмешался Том младший.

— Именно так, мальчик, (буль-буль). Хорошее сравнение, потому что в ожидании человек как бы висит в области сомнений и не может опереться даже на предположение. Мы можем даже продолжить сравнение, сказав, что мука ожидания прерывает дыхание человека на время, как затяжная петля, отнимающая возможность дышать у повешенного. (Буль-буль).

— А теперь, сказав все это, мастер, наполните-ка вашу трубку, — заметил Том старший.

— А я налью вам стакан, сэр, — прибавила Мэри. — Вы произносите такие длинные слова, что у вас, вероятно, в горле пересохло.

На этот раз Домине не противоречил и скоро облек и себя и Мэри облаком дыма, сквозь которое рдел его нос, походивший на индийский корабль в тумане Ла-Манша.


Теплота моей благодарности доказывается при помощи очень холодного довода. Дорога к удаче иногда ведет через ледяной мост. Мой путь лежал подо льдом. Любовь побежд | Избранное. Компиляция. Романы 1-23 | Домине слишком разогревается; потому общество раскалывается, то же делается со льдом. Я гребу по течению и против течения; в обоих случаях зарабатываю деньги. Охлаж