home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА XXVII


Мы находились теперь среди поселений белых на реке Сабине, и, к нашему удивлению, нашли, что не приближаемся к цивилизации, а удаляемся от нее; фермы узко и прекрасно возделанные плантации павниев-пиктов, их многочисленные стада и удобные жилища представляли резкий контраст с лоскутками кое-как обработанной земли и убогими лачужками, мимо которых мы проезжали теперь. Каждый встречный фермер представлял картину нищеты и разорения; женщины были грязны и в лохмотьях, едва прикрывавших их наготу; скот голодный и тощий; лошади так слабы, что едва волочили ноги.

Из расспросов мы убедились, что все эти оборванцы были видные представители Техаса: один генерал, другой полковник, несколько членов законодательного корпуса, судей, чиновников. Несмотря на их видное официальное положение, мы не сочли благоразумным останавливаться у них, а проехали как можно быстрее, держа ружья поперек седел; в самом деле, жадные взгляды, бросаемые этими сановниками на наших лошадей и седла, заставляли нас каждую минуту опасаться нападения.

Спустя два часа мы были в другом поселке, представлявшем странную противоположность первому. Здесь жилища были опрятны и просторны, с хорошими амбарами и хлебами; поля хорошо обработаны и засеяны клевером.

Эта картина довольства и изобилия восстановила наше доверие к цивилизации, пошатнувшееся при виде первого поселка и, заметив дом с садиком, устроенным с некоторым вкусом, мы остановились перед ним и спросили, можно ли нам отдохнуть здесь и покормить лошадей. Трое или четверо мальчуганов выбежали из дома и занялись нашими конями, а почтенный старик-хозяин пригласил нас в дом. Он был мормон и сообщил нам, что сотни фермеров, принадлежащих к той же секте, поселились в восточном Техасе, на небольшом расстоянии друг от друга, и что, если мы направимся через Арканзас, то можем каждый день останавливаться на мормонской ферме, пока не достигнем южной границы штата Миссури. Мы воспользовались этим указанием в течение нашего двухнедельного путешествия от Сабины до местечка, называемого Бостон.

Однажды утром мы повстречались с техасским констеблем, ехавшим арестовать убийцу. Он спросил у нас, который час, так как у него не было часов, и сообщил, что через несколько часов мы будем в новом техасском городе Бостоне. Мы тщетно искали каких-нибудь признаков, указывающих на приближение хотя бы в деревне, но в конце концов, выбравшись из болота, по которому пробирались более часа, заметили между деревьями длинную постройку из грубо отесанных бревен черной сосны, и, подъехав ближе, убедились, что промежутки между бревнами (около шести дюймов шириной) оставались незаделанными, — вероятно, в видах более свободной циркуляции воздуха. Это здание, как сообщил нам голый негр, была «Посольская палата», главная и единственная гостиница техасского Бостона.

За двести ярдов дальше, мы увидели толпу людей, суетившихся вокруг подобного же сооружения, только без крыши, и я пришпорил коня, рассчитывая увидеть сцену бокса или петушиного боя, но мои товарищи американцы, лучше знакомые с местными нравами и обычаями, объявили, что это «Судебная Палата». Так как нам нечего было там делать, то мы направились к гостинице, и вскоре лай голодных собак собрал вокруг нас толпу бостонцев.

Странно, что название города дается недоконченной деревянной постройке, но таков обычай в Техасе. Каждый обладатель трехсот акров земли называет свой участок городом, а его жилище оказывается одновременно гостиницей, почтовой конторой, зданием суда, тюрьмой, банком, всем чем угодно. Я знал в окрестностях Красной реки человека, который получил от правительства назначение на должность почтового служителя и в течение своего пятилетнего пребывания в этой должности ни разу не держал письма в руках.

Эта мания основывать города — болезнь, очень распространенная в Соединенных Штатах, и является причиной частых разочарований для путешественников. Проезжая по территории Айова, я спросил однажды у какого-то фермера дорогу в Дюбюк.

— Иностранец, похоже? — отвечал он. — Но все равно, дорогу найти нетрудно. Вот, послушайте. Переехав в брод реку, поезжайте по военной дороге, пока не попадете на прерию; затем проедете еще двадцать миль к востоку и увидите город Каледонию; там вам скажут, как ехать дальше.

Я перебрался через речку и после получасовых бесплодных поисков военной дороги принужден был вернуться обратно к фермеру.

— Эх! — сказал он, — да ведь на деревьях по обеим сторонам дороги сделаны отметки.

Скажи он мне это с самого начала, у меня бы не вышло никакого недоразумения, так как я видел метки вдоль тропинки; но так как он говорил о военной дороге, то я и ожидал найти военную дорогу. Я продолжал путь и, наконец, добрался до прерии. Солнце пекло очень сильно, и, желая напоить свою лошадь, я с радостью увидел жалкую лачугу, немного в стороне от тропинки. Я подъехал к ней и привязал коня к столбу, на котором висела доска с какими-то иероглифами с обеих сторон. Присмотревшись внимательно, я прочел на одной стороне «Ice» (лед), а на другой «POSTOFF» (почта).

— Должно быть, русский или швед, или норвежец, — подумал я, зная, что в Айове множество эмигрантов из этих стран. — Лед — это хорошо. Такая роскошь редко достается на долю путешественников в прерии; должно быть, и стоит дорого, но все равно, можно позволить себе это удовольствие.

Я вошел в хижину и увидел грязную полунагую женщину, дремавшую на табурете в углу.

— Нет ли молока? — спросил я, разбудив ее.

Она взглянула на меня и покачала головой, очевидно, не понимая меня; однако, принесла мне глиняный кувшин с виски, рог для питья и кружку воды.

— Нельзя ли напоить мою лошадь? — спросил я снова.

Женщина нагнулась и, вытащив из-под кровати девочку лет четырнадцати, совершенно нагую и с шершавой, как у аллигатора, кожей, приказала ей принести из колодца ведро воды. Напоив лошадь, я уселся на чурбан, заменявший стул, и снова обратился к хозяйке:

— Теперь, добрая женщина, дайте мне льда.

— Чего? — спросила она.

Так как я не мог объяснить ей, что мне требуется, то должен был удовольствоваться виски с тепловатой водой; затем я расплатился и уехал.

Я проехал еще три часа, сделав вдвое больше того расстояния, о котором говорил утром фермер. А между тем передо мной все еще расстилалась прерия, и я не замечал никаких признаков города Каледонии. К счастью, я заметил вдали человека, ехавшего мне навстречу; вскоре мы съехались.

— Далеко ли до города Каледонии? — спросил я.

— Восемнадцать миль, — ответил он.

— Будет до города какая-нибудь ферма? — продолжал я. — Моя лошадь устала.

Всадник с удивлением уставился на меня.

— Как же, сэр, — сказал он, — вы едете от города; он остался на восемнадцать миль позади вас.

— Не может быть! — воскликнул я, — Я ни разу не съезжал с дороги; завернул только в какую-то хижину напоить коня.

— Ну, да, — отвечал он, — вы заезжали к генералу Гираму Вашингтону Типпету; он держит почтовую контору, — это и есть город Каледония, сэр.

Я поблагодарил его, расседлал лошадь и расположился на отдых в степи, посмеиваясь над своей ошибкой по поводу льда: слово Ice было окончанием слова post-office (почтовая контора), перенесенным на другую сторону доски.

Но я должен вернуться к городу Бостону и его судебной палате. Так как теперь происходили судебные заседания, то в город собрались пятьдесят или шестьдесят человек из разных местностей, частью в качестве свидетелей, частью с целью меняться конями, седлами, ножами и чем придется; дело в том, что когда закон исполняет свои функции, техасец с особенной охотой развлекается барышничаньем, плутнями, очисткой карманов и драками под самым его носом, чтобы показать свою независимость от всякого закона.

Вскоре после нашего приезда позвонил колокольчик к обеду, и я в первый раз в жизни очутился за американским табльдотом в штатах Дальнего Запада. Я был изумлен, как только может быть изумлен индеец. Прежде чем я и мои товарищи успели сесть за стол и выбрать какое-нибудь блюдо, все исчезло, как сон. Какой-то генерал напротив меня схватил жареную птицу и в одно мгновение ока откромсал от нее крылышки и ножки. Я думал, что вежливость заставит его позаботиться не только о себе, но и о других, и ждал, пока он передаст блюдо, но он свалил на свою тарелку все, что отрезал, и оттолкнул от себя только остов птицы, который немедленно очутился на тарелке его соседа. Прежде чем я успел опомниться от удивления, блюдо было пусто. Другой подцепил тарелку с брусникой, до которой я большой охотник, и я напрасно ожидал, что, положив себе, он передаст остальное мне: он оказался еще жаднее генерала и, вооружившись большой роговой ложкой, живо уписал все. Спустя несколько минут все уже вышли из-за стола, за исключением меня и моих товарищей, которые, с вытянутыми лицами, пытались утолить голод вареным картофелем. Мы позвали хозяина и потребовали что-нибудь есть; и только с большим трудом получили полдюжины яиц и столько же ломтей соленой свинины. Этот урок не прошел для меня даром, и с тех пор, путешествуя в штатах, я всегда старался позаботиться о себе, не беспокоясь о своих соседях.

После обеда, чтобы убить время, мы отправились в суд.

Дело, при разбирательстве которого нам пришлось присутствовать, заключалось в следующем. Обвиняемый был содержатель почтовой конторы и самый крупный местный торговец. Две или три недели тому назад сын обвинителя зашел к нему в лавку, чтобы купить кофе, сахару и муки, и попросил его разменять билет одного нью-орлеанского банка в сто долларов. Торговец сдал ему сдачи: билет в пятьдесят долларов и другой в десять. Два часа спустя молодой человек, обменяв свою лошадь и повозку с придачей двадцати долларов на фургон и пару волов, дал билет в пятьдесят долларов, который и был возвращен ему как фальшивый. Сын обвинителя вернулся к купцу и потребовал настоящий билет; купец ответил: «Это еще что за выдумки? Черт меня побери, если я дал вам что-нибудь». Молодой человек назвал его бессовестным мошенником, а купец швырнул в него девятифунтовой гирей и убил на месте.

Защитник обвиняемого старался доказать, что убийство произошло случайно, что купец бросил гирю шутки ради, чтобы попугать молодца, оскорблявшего его в его собственном доме. Замечательно, что при этом ни слова не было сказано о фальшивом билете, хотя всем было известно, что купец выдал его, и что вообще у него было в обычае подсовывать фальшивые билеты неопытным покупателям. Когда адвокат окончил свою речь, судья предоставил слово обвиняемому. Он сказал:

— Точно так все и было, как он говорил. Я не хотел убить малого; но он назвал меня мошенником. Ну, я знал, что он сказал это сгоряча, и потому не особенно рассердился. Я только ответил: «Как вы смеете, сэр?», и бросил гирю, чтобы напугать его. Но он грохнулся, как бык, а я думал, что это фокус, засмеялся и говорю ему: «Полно вам дурить». Глядь, а он убит! Я не хотел убивать этого парня, будь я проклят, если хотел.

Присяжные переглянулись с значительным и одобрительным видом, ясно говорившим: нечаянное убийство.

Габриэль дотронулся до плеча обвиняемого и шепнул ему: «Вам следовало бы сказать присяжным, что вы просто хотели убить москита на стене».

— Превосходная мысль! — воскликнул обвиняемый. — В конце концов, я только хотел убить москита, евшего мою патоку.

В эту минуту один из присяжных подошел к торговцу и что-то сказал ему вполголоса; я слышал только ответ: «Ладно!» За первым последовал другой, и, таким образом, все присяжные, один за другим, подходили к подсудимому перемолвиться с ним о каких-то своих частных делишках. Наконец, судья удостоил заметить эти переговоры и с своей стороны обратился к обвиняемому уже без всякого стеснения.

— Нет ли хорошего седельца, Фильдинг? Мое совсем оборвалось.

— Как не быть! Найдется отличное, обитое синим сукном, на серебряных гвоздиках, — себе стоило шестьдесят долларов.

— Стало быть, дело в шляпе, — ответил судья, возвращаясь на место.

Спустя десять минут был вынесен приговор о нечаянном убийстве, за которое, как объяснил судья, достаточным наказанием служит испытанное убийцей огорчение. Заседание кончилось, Фильдинг, вероятно, желая выразить всю глубину своего огорчения, разразился громогласным «ура», которое было подхвачено судьями, а затем все отправились угощаться на его счет в гостиницу.

Выходя из суда, мы заметили какого-то человека, который стоял завернувшись в одеяло и прислонившись к дереву. Он с глубокой ненавистью следил за толпой, спешившей в гостиницу. Габриэль сказал нам:

— Обратите внимание на этого человека; это обвинитель, отец молодого парня, который был так нагло обворован и убит; он, очевидно, бедный фермер, иначе убийца был бы повешен. Он замышляет мщение. Закон отказал ему в правосудии, и он совершит правосудие, не сегодня, так завтра. Так-то несправедливость порождает преступление.

Предсказание Габриэля не замедлило сбыться. Поздно ночью отец убитого заявил о своем намерении вернуться на ферму и зашел в общую спальню гостиницы, выкурить сигару. В ней расположились на ночлег сорок человек, которые лежали вдоль стен, завернувшись в одеяла; убийца Фильдинг поместился подле стены, обращенной ко двору. Как я уже заметил выше, стены здания были сложены из бревен, между которыми оставались промежутки в несколько дюймов шириной.

Узнав, что ему было нужно, фермер вышел из комнаты и отправился седлать лошадь. Час спустя раздался выстрел, за которым последовали стоны и крики: «Убийство! Помогите! Убийство!» Все повскакали, высекли огонь и увидели, что судья стоит на коленях, держась руками за мягкие части; его сосед Фильдинг лежал убитый. Пуля попала ему в спину, прошла навылет и задела за выдающиеся части представителя техасского правосудия.

Когда прошла первая минута смятения, бросились в погоню за убийцей, но оказалось, что он принял меры предосторожности. Все лошади были выпущены из конюшни, которая, как и другие надворные постройки, а также бар и винный погреб гостиницы, пылала. Пока бостонцы, пользуясь суматохой, тащили кто что мог, а хозяин колотил своих негров, мы поймали лошадей и на рассвете тронулись в путь без всякой потери, кроме золотых часов доктора, вероятно украденных у него во время сна.

Когда мы уезжали, от техасского Бостона остались только три кучи серого пепла и несколько обгорелых бревен, и я не знаю, был ли когда-нибудь вновь отстроен этот важный город.



ГЛАВА XXVI | Избранное. Компиляция. Романы 1-23 | ГЛАВА XXVIII