home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА IX


В начале осени, спустя несколько месяцев после смерти моего отца, я и двое моих товарищей, Габриэль и Рох, охотились в южных степях на восточном берегу Буонавентуры. Однажды вечером, после удачной охоты, мы были в очень веселом настроении духа. Мои друзья рассказывали — один о чудесах Парижа, другой о красоте своей родины Ирландии: две темы, которых они никогда не могли исчерпать.

Внезапно мы были окружены партией аррапагов в шестьдесят человек; разумеется, нечего было и думать о сопротивлении или бегстве. Впрочем, они обращались с нами хорошо и только следили за тем, чтобы мы не убежали. Они знали, кто мы такие, и хотя моя лошадь, седло и ружье были завидной добычей для любого вождя они ничего не взяли у нас. Я обратился к вождю, которого знал раньше:

— Что я сделал Утренней Звезде аррапагов, что он захватил меня и стережет, точно овцу Вачинангов?

Вождь улыбнулся и положил руку на мое плечо.

— Аррапаги, — сказал он, — любят молодого Овато Ваниша и его бледнолицых братьев, потому что они великие воины и могут поражать своих врагов прекрасным голубым огнем с неба. Аррапагам все известно: они мудрый народ. Они возьмут Овато Ваниша к своему племени, чтобы он мог показать им свое искусство и сделать их воинами. Они будут кормить его самыми нежными и жирными собаками. Он сделается великим воином среди аррапагов. Так желают наши пророки. Я исполняю волю пророков и народа.

— Но, — отвечал я, — мой Маниту не станет слушать меня, если я буду рабом. Уши бледнолицего Маниту открыты только для свободных воинов. Он посылает мне свои огни, только когда я волен в своих действиях.

Вождь перебил меня:

— Овато Ваниша не раб и не может быть рабом. Он находится среди своих добрых друзей, которые будут беречь его, разводить ему огонь, расстилать свои лучшие одеяла в его палатке и доставлять ему лучшую дичь прерий. Его друзья любят молодого вождя, но он не должен уходить от них, иначе злой дух овладеет молодыми аррапагами и заставит их убить бледнолицых.

Так как мы ничего не могли предпринять при данных обстоятельствах, то покорились судьбе и были отведены через бесплодную пустыню к берегам Рио-Колорадо. Тут мы очутились в богатой и населенной деревне аррапагов. В ней мы провели зиму в почетном плену. Всякая попытка к бегству повела бы за собою нашу гибель или, по меньшей мере, тяжелые условия плена. Мы были окружены обширными песчаными пустынями, населенными клубами, жестоким племенем, не гнушающимся людоедства. Однажды мы наткнулись на оставленную стоянку клубов, в которой оказались остатки двадцати трупов, кости которых были обглоданы так чисто, как только может обглодать крылышко фазана какой-нибудь европейский гастроном.

Зиму провели мы довольно скучно, что, конечно, вполне естественно. За исключением немногих прекрасных оазисов, разбросанных там и сям, вся эта страна удручающе суха, бесплодна и как будто исковеркана страшным вулканическим извержением.

Зима, наконец, миновала, а вместе с весной возродились наши надежды на бегство. Бдительность аррапагов ослабела до такой степени, что они предложили нам принять участие в одной экспедиции на восток. Мы, разумеется, согласились и были очень довольны, очутившись в прекрасных прериях Северной Соноры. Судьба благоприятствовала нам. Однажды аррапаги, преследуя партию апачей и мексиканцев с намерением напасть на них врасплох и ограбить, наткнулись вместо этого на сильный отряд и были разбиты, причем многие из них погибли.

Мы не постеснялись покинуть наших хозяев и, пришпорив коней, вскоре очутились среди наших нечаянных избавителей, оказавшихся партией офицеров, направлявшихся из Монтерэ в Санта-Фе в сопровождении двадцати двух апачей и двенадцати или пятнадцати сиболеров (так называются мексиканские охотники за буйволами). Офицеры оказались моими знакомыми, и мне было очень приятно получить от них известия о наших общих друзьях в Монтерэ. Изабелла была так же хороша, как прежде, но не так беспечна. Падре Марини, миссионер, уехал в Перу; и весь городок Монтерэ по-прежнему смеялся, плясал, пел и влюблялся, совершенно так же, как в то время, когда я покинул его.

Офицеры убедили меня сопровождать их в Санта-Фе, откуда я мог вернуться в Монтерэ с первым караваном.

Это было приятное путешествие, хотя нам случалось иногда терпеть голод. Во всяком случае Габриэль, Рох и я были слишком счастливы, чтобы жаловаться. Мы только что избавились от горького и продолжительного плена, а кроме того, нам до смерти надоели тощие и жесткие собаки аррапагов, составляющие единственную пищу этого племени в течение зимы. Апачи, слыхавшие о наших подвигах, относились к нам с большим почтением; но особенно пленила их искусная игра ирландца на скрипке. Один мексиканский офицер, вызванный в прошлом году из Монтерэ в Санта-Фе, оставил там свою скрипку. Он просил товарищей захватить ее с собою, когда они отправятся в Санта-Фе, и она оказалась в чемодане одного из офицеров. Мы случайно узнали об этом обстоятельстве, и когда нам нечего было есть, музыка служила для нас утешением.

Наконец, наши лишения кончились; мы попали в область, изобиловавшую буйволами, стада которых попадались нам ежедневно. Мы с увлечением охотились на могучих властителей прерий. Один из них, между прочим, запорол мою лошадь до смерти и положил бы конец моим приключениям, если бы не меткий выстрел Габриэля. Я имел глупость заменить ружье луком и стрелами, желая похвастаться своим искусством перед моими спутниками. Мое тщеславие обошлось мне дорого, так как буйвол был огромный. Семь стрел сидели в его шее, но я потерял одну из лучших лошадей, какую только можно найти на западе, и моя правая нога была порядком помята.

Среди наших спутников апачей оказались два команча, которые пятнадцать лет тому назад были свидетелями смерти пресловутого Овертона. Так как этот негодяй в течение короткого времени служил в качестве английского агента в Компании Мехов, то его дикий и романтический конец, вероятно, заинтересует многих читателей, знавших его лично; во всяком случае он может служить образчиком беззаконной карьеры многих авантюристов этих западных пустынь.

Сорок четыре года тому назад один испанский торговец поселился у тонквевасов, индейского племени, отделившегося от команчей и жившего у подошвы Зеленых Гор. Он женился на индианке и жил припеваючи, не платя никаких налогов, но при случае взимая их с поселков провинции Санта-Фе. В одной из этих разбойничьих экскурсий он попался в плен и был повешен, происшествие, не представлявшее ничего особенного в те времена и вскоре забытое как испанцами, так и тонквевасами. Он оставил после себя, кроме жены с ребенком, довольно богатое имущество; но племя завладело его богатством, а вдову с ребенком выгнало. Случайно она наткнулась на одного канадского охотника, соскучившегося в одиночестве, который, не имея выбора, взял ее в жены.

С течением времени ребенок вырос и рано проявил необыкновенную способность к языкам. Мать его умерла, а охотник, вспомнив о счастливых днях, которые он проводил когда-то среди цивилизованных людей Востока, решил вернуться туда и взял с собою юного метиса, к которому успел привязаться. Они явились в Сан-Луи, где метис выучился английскому языку, а в один прекрасный день, отправившись с своим отчимом к осагам, убил его по дороге, завладел его лошадью, ружьем и пожитками и начал самостоятельную жизнь.

Долгое время он не навлекал на себя никаких подозрений, да если и навлекал, то не особенно заботился о них. Он переходил от одного племени к другому, ведя беззаботную жизнь, вполне соответствовавшую его вкусам; и так как он был необходим индейцам в качестве переводчика при их сношениях с белыми, то ему предоставляли жить, как хочет. Бродяжническая жизнь нравилась ему, и торговцы, встречая его то у павниев, то команчей, то у кровов, то у тонквевасов, прозвали его «Turn over» («вертун»); прозвище это превратилось путем перестановки, в «Overturn», а затем в Овертон.

К этому времени все убедились, что Овертон большой мошенник, но так как он был полезен, то английские компании пользовались его услугами и платили ему большое жалованье. В конце концов, однако, убедившись, что он почти никогда не бывает трезвым и слишком склонен присваивать себе то, что ему не принадлежало, хозяева отказались от него, и он вернулся к своему прежнему образу жизни. Потом он сошелся с несколькими янки, обратившимися к нему с какими-то предложениями, которые он принял; в чем они заключались, никто не мог в точности сказать, но всякий мог догадаться, зная, что одним из самых выгодных способов наживы считается надувание индейцев при помощи какого-нибудь бессовестного переводчика, который, разумеется, получает долю прибылей от этих почтенных операций. В течение некоторого времени он как нельзя лучше ладил с своими новыми патронами, и так как нет ничего дешевле военных чинов в Соединенных Штатах, то метис сделался полковником Овертоном, в сапогах со шпорами, куртке с галунами и при шпаге. Янки были хитры, а Овертон еще хитрее и надувал их так же, как индейцев. Этот священный союз, в конце концов, рушился; тогда Овертон удалился в горы и под покровительством мексиканского правительства пустил в ход целую систему предательства, имевшую большой успех в течение некоторого времени. Он присутствовал обыкновенно при переговорах между индейцами и торговцами. Когда торг кончался к общему удовольствию, обе стороны, естественно, приходили в хорошее настроение духа и завершали дела выпивкой. Тут-то и наступал черед Овертона. Индейцев он уверял, что торговцы дожидаются только, пока они уснут, чтобы перерезать их и взять обратно свои товары. То же самое он говорил торговцам об индейцах. В результате следовало побоище, тем более ожесточенное, что обе стороны были под влиянием винных паров. Тогда полковник, с помощью нескольких негодяев, под предлогом заботы о целости вещей, нагружал мулов мехами и товарами, отправлялся в Санта-Фе и там продавал свою добычу за треть стоимости. Никто не заботился о том, как она попала в его руки: он продавал за бесценок — этого было достаточно.

Его плутни и грабежи этого рода были так многочисленны, что Овертон сделался ужасом гор. Индейцы поклялись скальпировать его, канадцы дали обет уходить его до смерти, англичане объявили, что повесят его, а янки обещали подвергнуть его индейской пытке. Мексиканцы, не находя более возможным покровительствовать ему, назначили премию за его голову. При таких обстоятельствах Овертон почувствовал отвращение к обществу, скрылся неизвестно куда, и два года о нем не было ни слуха, ни духа, когда однажды партия команчей и тонквевасов, возвращавшаяся с какой-то экспедиции, повстречалась с одиноким всадником. Все узнали Овертона и немедленно пустились за ним в погоню.

Погоня затянулась. Под Овертоном была превосходная, сильная лошадь, но неровная, каменистая местность не позволяла ему скрыться из глаз своих преследователей. Наконец он достиг плоской возвышенности, заросшей высоким сосновым лесом, и уже считал себя спасенным, так как по ту сторону леса тянулась на много миль гладкая, ровная долина, на которой он мог значительно опередить погоню и скрыться. Он мчался во весь опор, прислушиваясь к диким воплям преследователей, шпорил коня, уже покрытого пеной, миновал лес, и к своему ужасу и изумлению увидел, что между ним и долиной тянется страшная пропасть в двадцать пять футов шириною и двести глубиною. Что было делать? Усталая лошадь отказывалась прыгнуть, а сзади доносились крики индейцев, поощрявших друг друга.

На краю пропасти лежало длинное, пустое внутри бревно, которое, вероятно, притащили сюда с намерением сделать мост через пропасть. Овертон соскочил с лошади, подвел ее к самому краю и ткнул ножом. Благородное животное сделало прыжок, но силы изменили ему, оно ударилось грудью о противоположный край пропасти и рухнуло в бездну. Беглец забрался под бревно и притаился там в надежде, что ему, быть может, удастся ускользнуть. Он ошибся: его заметили. Через несколько минут индейцы высыпали из леса и собрались вокруг бревна. Уверенные в том, что добыча не уйдет от них, они решили подвергнуть его моральной пытке, и притворились, будто не знают, куда он девался.

— Он перескочил, — сказал один из них, — вот прыжок пантеры! Вернемся или остановимся здесь?

Индейцы решили отдохнуть немного, и принялись разговаривать. Один заявил, что если б ему удалось поймать Овертона, он заставил бы его есть собственные внутренности. Другой говорил о раскаленном железе и дымящемся мясе. Ни одна пытка не была забыта, и несчастный Овертон должен был чувствовать себя ужасно.

— Его скальп стоит сотню долларов, — заметил один.

— Когда-нибудь он будет в наших руках, — ответил другой. — Но если уж мы остановились здесь, то разведемте огонь, вот и бревно.

Овертон увидел теперь, что он погиб. Он выглянул из-под бревна: вокруг него стояли свирепые воины с луками в руках, готовые убить его при первом движении. Он понял, что дикари жестоко потешались над ним и наслаждались его мучительным состоянием. Хотя и негодяй, Овертон был храбр и в достаточной степени индеец, чтобы не желать разочаровать своих врагов. Он решил сгореть живьем и, таким образом, обмануть надежды своих жестоких гонителей. Умереть, не сдаваясь до конца, — гордость индейца, и среди самых мучительных пыток немногие из них обнаружат свои страдания.

Вскоре бревно было прикрыто и обложено хворостом и сухими листьями; варвары подложили огонь и стали молча ждать. Но Овертон чересчур полагался на свои силы. Кровь его, в конце концов, была только наполовину индейская, и когда платье на нем загорелось, он не мог больше выдержать. Он выскочил из костра и заметался в кругу своих мучителей. Они стояли по-прежнему, неподвижные и безмолвные, как вдруг Овертон с энергией отчаяния вырвался из круга и сделал страшный скачок через пропасть. Как ни невероятно это, но он перескочил через нее; крик изумления вырвался у дикарей, но силы Овертона истощились, он упал навзничь и полетел в пропасть. Индейцы видели, как он катился с утеса на утес, в еще пылающем платье, пока не исчез в темноте.

Если б он устоял на другой стороне пропасти, то без сомнения спасся бы, так как смелый поступок всегда внушает уважение дикарю, и никто бы не решился пустить в него стрелу при таких обстоятельствах.

Такова была судьба полковника Овертона.


ГЛАВА VIII | Избранное. Компиляция. Романы 1-23 | ГЛАВА X