home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава XXXI

От Бетсвилля до южной границы Миссури путь лежит на протяжении сотен миль среди пустынных гор и сосновых боров, изобилующих змеями и разнообразной дичью, но без малейших признаков цивилизации. Трава встречается только в котловинах, но они так болотисты, что лошадь рискует провалиться. К счастью, светлые и чистые ручьи встречаются то и дело, и я был настолько предусмотрителен, что запасся большим мешком маиса для лошади. В конце концов мы путешествовали очень недурно, и моя верная лошадь счастливо избежала «кольца». Что такое «кольцо», я сейчас объясню читателю.

В этих областях переезд от фермы до фермы занимает почти целый день; и если путешественник новичок или «зеленый» (арканзасское название иностранца), то хозяин употребляет все свое искусство, чтобы удостовериться, имеются ли у его гостя деньги, и если окажется, что деньги есть, старается задержать его как можно дольше. С целью раздобыть эти сведения, он, хотя бы на ферме имелось полдюжины здоровых молодцев, обязательно поручает какой-нибудь хорошенькой девушке (своей дочери или племяннице) указать вам конюшню и склад маиса. Эта нимфа берет на себя заботы о путешественнике, показывает ему сад, свиней, приготовляет ему спальню и проч. Она предлагает выстирать его носовой платок, заштопать куртку и при этом так или иначе допытывается, есть ли у него деньги, о чем сообщает хозяину.

Поужинав, выспавшись и позавтракав, путешественник спрашивает, сколько с него следует, и выражает намерение ехать дальше.

— С вашим конем приключилось что-то неладное, сэр, — сообщает ему хозяин, — он хромает.

Путешественник решает, что это пустяки; отправляется в путь, но, проехав какую-нибудь милю, убеждается, что его лошадь не может идти; он возвращается на ферму и остается там иногда целую неделю, пока лошадь не вылечится от хромоты.

Со мной устроили однажды такую же штуку, и я не подозревал о ней, но когда на следующей ферме моя лошадь снова захромала, я решил ехать, невзирая на ее хромоту. Проехав три мили, я встретился с каким-то всадником, пожилым человеком. Он остановился, внимательно взглянул на меня и сказал:

— Послушайте, молодой человек, вы, я вижу, «зеленый».

Я был в это утро в самом скверном настроении духа и потому ответил сердито:

— Что вы этим хотите сказать, старый болван?

— Не обижайтесь, — ответил он, — я вовсе не хочу издеваться над иностранцем. Я губернатор этого штата, Иелль, и вижу, что мои остроумные сограждане сыграли с вами штуку. Если позволите, я в две минуты излечу вашего коня от хромоты.

Видя, что я имею дело с джентльменом, я извинился в своем грубом ответе, а губернатор слез с лошади и объяснил мне тайну «кольца». Как раз над копытом нога моей лошади была туго обтянута крепкой шелковой ниткой, скрытой под шерстью; как только нитка была перерезана, лошадь перестала хромать.

На прощание губернатор дал мне отеческий совет.

— Я укажу вам способ, мой милый юноша, — сказал он, — благополучно путешествовать по Арканзасу. Остерегайтесь хорошеньких девушек и честных хозяев; никогда не говорите, что вы путешествуете дальше ближайшего города, так как в продолжительное путешествие человек обыкновенно пускается с деньгами; и если возможно, никогда не ставьте вашу лошадь в конюшню. Счастливый путь.

Западная окраина Арканзаса имеет гористый характер и является началом великой американской пустыни, доходящей до подножья Кордильер. Восточная же часть штата, орошаемая водами Миссисипи, представляет сплошное болото, почти не исследованное, так как почва его чересчур зыбка даже для легконогих индейцев; в сущности, вся территория между Миссисипи и рекой Сент-Френсис представляет непрерывное речное дно.

Утверждают, что эта область не была подвержена таким наводнениям до землетрясений 1811 и 1812 гг., когда долина Сент-Френсис значительно осела. Землетрясения были обычным явлением со времени первых поселений в этой области; да и теперь они случаются очень часто, и обитатели относятся к ним довольно равнодушно. Но землетрясение 1811 и 1812 гг. имели исключительный характер; они ощущались на всем протяжении от Новой Англии до Нью-Орлеана и оставили неизгладимые следы; по всей вероятности, впрочем, эта часть долины Миссисипи и в более ранние периоды переживала страшные катастрофы. В 1812 г. земля разверзалась широкими трещинами, из которых извергались массы воды и песка; холмы исчезали, и вместо них появлялись озера; дно озер поднималось, и воды их разливались во все стороны; течение рек изменялось вследствие возвышения русла и оседания берегов; в течение целого часа

Миссисипи текла обратно, к своим истокам, пока скопившиеся воды не прорвали плотины, загородившей им путь; суда садились на мель, или внезапно оказывались на суше, или кружились, захваченные водоворотами; и среди всех этих страшных изменений электрические огни, сопровождаемые раскатами грома, озаряли атмосферу, потемневшую от туч и испарений.

Местами еще можно видеть затопленные леса на дне образовавшихся в то время озер. Что эти явления были вызваны не местными причинами, как думали некоторые, видно из того факта, что Азоры, Вест-Индские острова и северный берег Южной Америки испытали сильные потрясения в то же самое время, а города Каракас, Лагуяра и некоторые другие были совершенно разрушены.

Мне советовали не останавливаться в пограничных домах, и я проехал бы до Миссури, ночуя на открытом воздухе, если б не началось дождливое время года; ночевать же под страшным ливнем вовсе не доставляет удовольствия. Когда я достиг реки Сент-Френсис, погода заставила меня остановиться в доме одного пастора — не знаю какой секты, но он считался величайшим лицемером в мире и самым ловким плутом в Арканзасе.

Моя лошадь была поставлена в конюшню, седло отнесено в переднюю, а свои походные сумки я положил в гостиной и по обыкновению отправился к колодцу умыться после езды. Вернувшись, я, к своему удивлению, убедился, что сумки уже исчезли. Так как в них у меня хранился изрядный запас денег и драгоценностей, то я немедленно спросил у женщины, стряпавшей в соседней комнате, куда они девались. Она отвечала, что не знает, но что, вероятно, их убрал ее отец.

Я долго дожидался его, с немалым беспокойством стоя у дверей, когда, наконец, увидел, что он возвращается домой через маисовое поле. Я пошел к нему навстречу и спросил, куда он девал сумки. На это он ответил сердито, что не понимает, о каких сумках я спрашиваю; что у меня никаких сумок не было, когда я приехал; что я, как видно, ловкий малый, да не на такого напал: его не проведешь.

Так как к этому времени я уже хорошо познакомился с арканзасскими штуками, то, не теряя времени на разговоры, вернулся в переднюю, достал из кобуры пистолеты и заткнул их за пояс, захватил ружье и отправился по его следам, ясно отпечатавшимся на мягкой почве. Они привели меня к сараю с маисом, где после часовых поисков я нашел свои походные сумки. Я взвалил их на плечо и вернулся домой, как раз к началу проливного дождя. На крыльце меня встретили с извинениями пастор, его жена и дочь, миловидная девушка лет шестнадцати, вся в слезах. Мать объявила, что всему виной девушка, а пастор объяснил мне самым униженным тоном, что его дочь, войдя в комнату и увидев сумки, решила спрятать их, вообразив, что они принадлежат ее возлюбленному, которого она ждала в гости. Девушка со своей стороны горько плакала, уверяя, что она хотела только подшутить над Чарли. Она честная девушка, а не воровка.

Я сделал вид, что удовлетворен этим объяснением, а вскоре затем, к моему большому удовольствию, прибыли новые гости: четверо миссурийских плантаторов, возвращавшихся с медвежьей охоты в болотах Сент-Френсис. Один из них был господин Куртенэ, к которому я имел письмо от капитана Финна; мы очень скоро сошлись, и он пригласил меня заехать к нему и погостить хоть недельку.

Так как он говорил по-французски, то я рассказал ему на этом языке историю с сумками; он нисколько не удивился, так как знал характер нашего хозяина. Решено было, что господин Куртенэ и я ляжем в комнате нижнего этажа, где имелись две кровати; остальные охотники устроились в другой части дома. Перед сном они пошли взглянуть на лошадей, и дочь хозяина воспользовалась этим случаем, чтобы посветить мне и проводить меня в спальню.

— О, сэр, — сказала она, притворив дверь, — пожалуйста, не рассказывайте другим гостям о моем поступке, иначе они станут говорить, что я в связи с Чарли, и моя репутация погибла.

— Послушайте, — отвечал я, — я уже рассказал о нем, и я знаю, что история с Чарли — выдумка, которую вы повторяете по приказанию отца. Когда я искал сумки в сарае, я видел следы тяжелых сапог вашего отца, а не ваших легких и маленьких башмаков. Он негодяй; передайте ему это от меня, и если б у меня было время возиться с этим делом, я привлек бы его к ответственности.

Девушка страшно сконфузилась, и я пожалел о своей резкости и хотел было обратиться к ней с более ласковыми словами, но она перебила меня.

— Пощадите меня, сэр, — сказала она, — я знаю все, я так несчастна, если бы мне удалось найти хоть какое-нибудь место, чтобы зарабатывать хлеб, я не осталась бы здесь ни минуты, так как здесь мне очень, очень тяжело.

В эту минуту послышались шаги возвращающихся охотников, и бедная девушка поспешила оставить комнату.

Господин Куртенэ сообщил мне, что, по его мнению, пастор готовит какую-то новую плутню, так как только что отправился в душегубке за реку. После истории с сумками от этого молодца можно было ждать всего; ввиду этого мы решили быть настороже, пододвинули наши кровати к окнам и легли не раздеваясь.

Чтобы скоротать время, мы разговаривали о капитане Финне и техасцах. Господин Куртенэ рассказал мне о случае кражи негров тем самым генералом Джоном Мейером, о котором так много рассказывал мой товарищ по путешествию через Техас, богослов. Однажды зимою мистер Куртенэ, возвращаясь с востока, был задержан в Венсенне (Индиана) глубокими снегами, которые на несколько дней сделали дороги непроезжими. Тут он увидел стадо овец прекрасной породы, которую решил завести на своей ферме, и узнав, что капитан собирается, как только пройдет лед, отправиться вниз по реке на большом дощанике, условился с ним насчет доставки дюжины овец на его плантацию, немного ниже устья Огайо, по ту сторону Миссисипи.

Два месяца спустя Мейер доставил овец и получил условленную плату. Затем он попросил разрешения остановиться на земле господин Куртенэ, так как его барка потерпела серьезные повреждения и требовала починки, которая должна была продлиться не менее пяти, шести дней. Господин Куртенэ разрешил Мейеру и его людям воспользоваться кирпичным сараем и приказал своим неграм доставлять им картофель и овощи.

Три или четыре дня спустя негры сообщили ему, что генерал толковал с ними, называл их дураками за то, что они остаются в рабстве, уверял, что они могут быть такими же свободными, как белые люди, и что если они отправятся с ним вниз по реке, то он отвезет их в Техас, где будет платить им по двадцати долларов в месяц за работу.

Куртенэ посоветовал им сделать вид, будто они согласны на его предложения, и указал, как действовать дальше. Затем он разослал письма к соседям, пригласив человек двадцать приехать к нему на плантацию, захватив с собой бичи, для которых найдется дело.

Кончив починку, Мейер явился поблагодарить за гостеприимство и сообщил, что намерен отплыть завтра утром. Ночью, когда, по его соображениям, все в доме улеглись спать, он отправился с двумя сыновьями на пустырь, где должны были собраться негры, согласившиеся бежать с ним. Он нашел полдюжины негров и, посоветовав им соблюдать тишину, приказал следовать за ним к барке; но, к своему удивлению, убедился, что пустырь окружен толпою других негров и белых, вооруженных страшными бичами из буйволовой кожи. Догадавшись в чем дело, он пустился наутек, но было уже поздно.

Генерал и его сыновья, без сомнения, привыкли к подобным сюрпризам, так как увертывались от ударов с изумительной ловкостью, но при всем том на их долю выпала жестокая порка, пока они успели добраться до берега, находившегося на расстоянии четверти мили. Тщетно они орали, ругались и молили о пощаде: удары сыпались немилосердно, особливо со стороны негров, которые, испытав на себе силу бича, с особенным удовольствием хлестали белых.

Наконец, доблестный генерал и его почтительные сыновья, изнемогая от ударов, добрались до барки, обрезали канат и отплыли на середину реки. С тех пор генерал Мейер, когда ему случалось бывать в этих краях, всегда проплывал мимо плантации ночью, придерживаясь противоположного берега.

Я сообщил господину Куртенэ все, что мне было известно о генерале Мейере. Во время моего рассказа наше внимание было привлечено каким-то шумом подле конюшни, находившейся на дворе против наших окон. Мы подозревали, что дело идет о попытке украсть наших лошадей, и Куртенэ, взяв мое ружье, поместился у окна, так чтобы видеть двор, через который воры должны были прогнать лошадей.

Мы прождали еще минут пять, а затем Куртенэ предложил мне занять его место, сказав:

— Если увидите кого-нибудь на дворе с нашими конями, стреляйте. Я же пойду вниз и попытаюсь захватить мошенника; я замечаю какую-то возню у конюшни и подозреваю, что пастор хочет отогнать наших лошадей в болото, где ему нетрудно будет отыскать их впоследствии.

Он направился к двери, но едва успел взяться за ручку, как раздался ужасающий вопль, а за ним громкое ржание, в котором я узнал ржание моего коня. Схватив пистолеты и ножи, мы поспешили во двор. Мы нашли наших двух лошадей и третью, принадлежавшую одному из охотников, подле конюшни; они были связаны гуськом, так чтобы их мог вести один человек. Только первая была взнуздана, а последняя, именно моя, находилась в состоянии страшного возбуждения, как будто с ней случилось что-то необычайное. Продолжая наши поиски, мы нашли тело молодого человека, страшно изуродованное: грудь его была совершенно вскрыта, так что сердце и внутренности выпали наружу.

По-видимому, мой верный конь, еще в Техасе проявивший неохоту расставаться со мной, нанес вору страшный удар, отбросивший его шагов на пятнадцать в виде изуродованного трупа.

Между тем на шум явились другие охотники, добыли фонари, и мы узнали в убитом старшего сына пастора, который недавно женился и поселился на восточном берегу Сент-Френсис. Вскоре явился и сам пастор, но не из дома, а с противоположной стороны, одетый, как накануне: очевидно, он не ложился в постель в эту ночь.

Узнав о печальном происшествии, он стал бесноваться и клясться, что проклятый француз и его проклятая лошадь поплатятся за это жизнью. Но Куртенэ подошел к нему и сказал:

— Придержи язык, негодяй! Полюбуйся на дело своих рук, потому что ты виновник этой смерти. Ты для того и переправился через реку, чтобы заставить своего сына помочь тебе украсть лошадей. Ни слова, ты меня знаешь, посмотри на своего первенца, подлый человек! Пусть эта смерть будет началом долгой цепи несчастий для тебя, и пусть последним звеном этой цепи будет виселица, которой ты заслуживаешь!

Пастор не отвечал ни слова, даже когда жена принялась упрекать его сквозь слезы:

— Я предупреждала тебя, — говорила она, — и вот мы дожили до беды, и я боюсь, что дальше будет еще хуже. В несчастный день я встретилась с тобою, и в несчастный день родился этот ребенок.

Я пройду молчанием окончание этой печальной сцены. Все мы сочувствовали матери и бедной девушке, которая была в отчаянии. Оседлав лошадей, Куртенэ и я уехали, а другие охотники остались ждать следователя, которого мы обещали прислать. Чтобы найти его, нам пришлось свернуть с большой дороги; проехав несколько миль, мы отыскали его дом, разбудили хозяина и, сообщив ему о происшествии, переправились на восходе солнца через реку.


Глава XXX | Избранное. Компиляция. Романы 1-23 | Глава XXXII