home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА VII

Леди Р** села за письменный стол, а я на софу. Читая книгу, я заметила, что леди часто сводит глаза с бумаги на меня; я догадалась, что она меня описывает. Через полчаса она бросила перо и воскликнула:

— Вот! Я обязана вам лучшим изображением героини! Слушайте.

И она прочла мне очень лестное и цветистое описание моей особы.

— Мне кажется, — сказала я, — что вы обязаны этим портретом больше воображению, нежели действительности.

— Нет, нет, Валерия. Я отдала вам справедливость, не больше. Нет ничего лучше, как списывать живые лица; это то же самое, что живопись: верно только то, что списано с натуры. Да и что такое рассказ, если не та же живопись, только пером?

В эту минуту вошел Лионель с письмом; он слышал ее последнее замечание и сказал, подавая ей письмо:

— Вот тут на конверте кто-то нарисовал ваше имя; надо заплатить семь пенсов. Это ужасно дорого за такую пачкотню.

— Не должно судить по наружности, — отвечала леди Р** — Содержание может стоить сотни фунтов. Наружность этого письма, конечно, не обещает ничего особенного, но может быть в нем, как в безобразной жабе, скрывается алмаз. Насчет жабы — это было, поверьте, в старые годы, Лионель, и Шекспир этим воспользовался.

Она прочла письмо, положила на стол и сказала Лионелю:

— Можешь идти.

— Вы вскрыли жабу; желательно знать, оказался ли в ней алмаз?

— Нет, это обыкновенное письмо и касается тебя. Башмачник в Брайтоне просил заплатить ему восемнадцать шиллингов за заказанные тобою башмаки.

— Да, действительно, я ему еще должен, да мне некогда думать о своих делах: я занят вашими.

— Теперь тебе напомнили, так ты лучше отдай мне деньги, а я их отошлю куда следует.

В эту минуту леди Р** нагнулась поднять свой носовой платок. На столе лежало несколько золотых; Лионель, мигнувши мне глазом, взял один из них и подал его молча леди Р**

— Хорошо, — сказала она. — Я люблю честность.

— Да, — отвечал бесстыдный мальчик, — я, как большая часть автобиографов, родился от честных, но бедных родителей.

— Верю, что родители твои были честные люди, и в награду за твою честность и заплачу за тебя; оставь эти деньги себе.

— Благодарю вас. Да, я и забыл сказать вам: кухарка ждет ваших приказаний.

Леди Р** встала и вышла. Лионель, посмотревши на меня с улыбкой, положил монету обратно на стол.

— Вот что называется честность, — сказал он. — Занял — и возвращаю.

— А если бы она не подарила вам этих денег? — спросила я.

— Все равно, я возвратил бы их, — отвечал он. — Если бы я хотел, то мог бы обкрадывать ее каждый день. У ней деньги всегда так валяются, и она никогда их не считает, и кроме того, если бы я хотел воровать, так уж, конечно, воровал бы не при ваших ясных глазах.

— Бесстыдный!

— Это от того, что я много читаю. Что ж! Не моя вина! Леди заставляет меня читать, а в старых историях пажи всегда бесстыдны. Однако ж мне некогда болтать: ножи еще не вычищены. — И он вышел из комнаты.

Я не знала, рассказать ли леди Р** проделку пажа или нет. Деньги были возвращены, и я сочла за лучшее промолчать. Скоро я убедилась, что он, действительно, не льстится на золото и мог бы, если бы хотел, воровать безопасно. Лионель был хороший и честный мальчик, только едок и нагл, что, впрочем, зависело от обращения с ним самой леди. Он отличался умом и проворством; проворство его было так велико, что ему все как будто нечего было делать, и свободное время посвящал он чтению.

Леди Р** возвратилась и опять села писать.

— Поете вы? Леди Батерст, помнится, говорила, что у вас прекрасный голос. Сделайте мне одолжение: мне хочется послушать какую-нибудь мелодию; описание будет живее, если звуки, действительно, коснутся моего слуха. Я люблю действительность; только пойте без аккомпанемента; моя крестьянка не может же идти по полю с кружкой воды в одной руке и фортепьяном в другой.

— Надеюсь, — отвечала я со смехом, — однако, не слишком ли я близко?

— Да, да, это правда; лучше бы пропеть на лестнице или в соседней комнате, но я не хочу сделать грубость и выслать вас вон.

— Пойду сама, — отвечала я и вышла.

Я спела французскую песню, которая, как я предполагала, придется к цели леди Р**. Когда я возвратилась в комнату, леди писала с яростью и не заметила моего прихода. Я села; через десять минут перо полетело в сторону, и леди сказала:

— Мне еще ни разу не удавалось написать такой эффектной главы! Валерия, вы дороже золота! Вы сделали мне благодеяние. Вы не знаете, что значит авторское чувство. Вы не имеете понятия о том, как льстит успех нашему самолюбию; хорошее место в сочинении Для нас выше всего в мире. Сегодня утром вы дважды оказали услугу моей господствующей страсти, и я от вас без ума. Вы, верно, находите меня странной; меня все находят странной. Но, знаете, мне часто придется обращаться к вам со странными просьбами. Однако я никогда не попрошу вас сделать что-нибудь неприличное. В этом будьте уверены. Закрываю мою тетрадь; на сегодня довольно.

Леди Р** позвонила, приказала Лионелю принять бумаги, сложить деньги в кошелек и спросила, отозвана ли она сегодня вечером куда-нибудь?

— Да, мы отозваны, — отвечал он, — только не помню куда. Сейчас посмотрю.

Он вышел и через минуту воротился.

— Вот записка, — сказал он, — к мистрисс Алльвуд, в девять часов.

— Мистрисс Алльвуд ученая дама; у ней очень приятные вечера, — сказала леди Р**, обращаясь ко мне.

Лионель посмотрел на меня из-за ее стула и покачал головою.

— Пойдем? — продолжала леди Р**.

— Если вам угодно, — отвечала я.

— И прекрасно! Перед обедом мы поедем прокатиться, а вечер будет посвящен пиршеству ума и сердца. Боже мой! Все пальцы запачкала чернилами! Пойду умыться.

Едва только она вышла, как Лионель сказал:

— Пиршество ума и сердца! Спасибо за такое угощение! Я предпочитаю добрый ужин, да побольше шампанского.

— Да вам-то что из этого? — спросила я.

— Как что? Я терпеть не могу этих литературных собраний. Во-первых, на один порядочный экипаж у ворот приходится двадцать колымаг, и компания, следовательно, прескверная; а во-вторых, если вечер кончается хорошим ужином, так и на мою долю в кухне кое-что приходится. Вы не думайте, чтобы мы там праздно проводили время. Я у мистрисс Алльвуд был два раза: ужина не подают; угощают одними сентенциями, и то только в гостиной; питье — вишневая вода; ни музыки, ни танцев, только тара та-та. Ничего не может быть глупее.

— Можно подумать, что вы проводите эти вечера в гостиной, а не в кухне.

— Разумеется, в гостиной. Всех, кто носит ливрею, они втискивают в людскую, и я лучше иду подавать пирожки, чем тереться по целым часам около стола в кухне. Я слышу их разговоры не хуже всей прочей компании, и мне часто приходило в голову, что я мог бы отвечать умнее иных знаменитых литераторов. Когда я сегодня буду подавать пирожки, так вы берите те, на которые я вам укажу: они лучше.

— А почему вы это знаете?

— А я их пробую перед тем, как нести в гостиную.

— И вам не стыдно в этом признаваться?

— Все это от чтения. Я читал, что в старые годы важные особы, короли, принцы и так далее, заставляли слуг пробовать подаваемое им кушанье в избежание отравы. Я пробую пирожки на том же основании и, право, несколько раз чуть не отравился на этих постных вечерах; с тех пор я стал умнее и если вижу, что какой-нибудь пирожок имеет подозрительную наружность, так оставляю его гостям. Однако же мне некогда разговаривать с вами дольше; надо отдать приказание кучеру.

— Никто вас и не просит разговаривать.

— Это так; а слушать меня вам все-таки весело; этого вы не можете отрицать. Пойду, скажу кучеру, в стиле леди Р**, чтобы он опоясал парк в сорок минут.

И он исчез в один миг.

Он был прав: болтовня его меня забавляла до такой степени, что я забывала его бесстыдство и фамильярность. Вскоре потом мы выехали и, прокатившись раза три вокруг парка, возвратились домой обедать. В десять часов мы явились к мистрисс Алльвуд. Меня представили множеству литературных звезд первой величины, о которых я до тех пор ровно ничего не слыхала. Больше всех обращал на себя внимание какой-то граф, которому турки отрезали нос и уши. Это не придавало ему красоты, но представляло своего рода интерес.

Лионель был прав: вечер был прескучный; все говорили разом, каждый в надежде найти слушателей, именно, как выразился Лионель: тара та-та и только. Я была очень рада, когда подали нам экипаж. Вот как провела я первый день у леди Р**.

На тот же лад проходили и следующие дни. Месяц пролетел быстро. Каждый день леди Р** отмечала какою-нибудь особенною эксцентрическою выходкою; это забавляло меня. От меня как от модели часто требовали престранных вещей, но, несмотря на все это, леди Р** была женщина с душою и образованием, и в чем отказала бы я другой, то делала для нее охотно. Я называла ее, по ее желанию, Семпронией и сблизилась с Лионелем, который хотел играть роль близкого человека, не спрашивая согласия других, и был забавен не менее самой леди Р**. Иногда, наедине, я задумывалась о моем положении. Я получала большое жалованье, — за что? Чтобы принимать разные позы и ничего не делать. Это не льстило моим дарованиям, но со мною обращались ласково и доверчиво. Я была подругой леди Р**, принята у всех ее знакомых, и мне никогда не давали почувствовать моей зависимости. Я привязалась к леди Р** и была довольна моим положением. Однажды она сказала мне.

— Валерия, стяните мне, пожалуйста, корсет. Она сидела и писала.

— Крепче, крепче! Еще крепче! Вот так.

— Да вам дышать почти нельзя, Семпрония.

— Зато писать можно. Душа и тело, я уже говорила вам, имеют друг на друга влияние. Я хочу написать строгонравственный разговор, и он мне не удастся, если не зашнуровать корсета. Теперь я готова изобразить хоть жену Катона.

Через несколько дней она рассмешила меня еще больше. Она писала около получаса и вдруг бросила перо в сторону со словами:

— Нет, так ничего не будет! Пойдемте, Валерия, снимите мне, пожалуйста, корсет. Мне надо быть без всяких стеснений.

Мы ушли и, снявши корсет, воротились в будуар.

— Теперь, я думаю, удастся, — сказала она, садясь к столу.

— Что такое? — спросила я.

— Мне надо написать любовную сцену, горячую, страстную. В шнуровке это невозможно. Теперь мне свободнее, и я могу дать волю воображению, — писать стрелою самого Купидона. Героиня моя сидит, опустивши голову на руку. Присядьте, милая Валерия, как будто вы думаете об отсутствующем друге. Да, да, так, прекрасно, верно натуре. .. однако я забыла: тут входит паж. Не шевелитесь, я позвоню.

Лионель явился в ту же минуту.

— Лионель! Ты разыграешь роль пажа.

— Некогда мне играть, миледи; я в самом деле паж. Надо идти ножи точить.

— Теперь не до ножей. Слушай: ты прислан к девушке, которая сидит, погруженная в сладкие мечты. Ты входишь незаметно — ты поражен ее красотою — ты прислонился к дереву в небрежной, грациозной позе и устремил глаза на ее прелестное лицо. Прислонись к двери, я опишу эту сцену.

Я невольно улыбнулась бестолковой сцене, когда Лионель, всклокочивши свои волосы и поднявши воротник рубашки, стал в указанную позицию и сказал мне:

— Теперь посмотрим, мисс Валерия, кто из нас лучше сыграет свою роль. Я думаю, вы скорее устанете сидеть, нежели я смотреть на вас.

— Превосходно, Лионель! Именно вот эту позу и хотела я изобразить, — сказала леди Р**, с яростью царапая по бумаге пером. — Взгляд твой очень естествен, верен натуре. — Кимон и Ифигения, — превосходная картина! Не шевелитесь, ради Бога! Только десять минут!

Я взглянула на Лионеля; он сделал страшную гримасу. Мне не очень нравилось разыгрывать сцену с слугою, но Лионель не походил на других слуг. Через десять минут представление кончилось. Лионель ушел чистить ножи, а я взяла книгу и, видя, как радует леди Р** удавшееся, по ее словам, описание, не сожалела, что исполнила ее желание.

Однажды утром, во время отсутствия леди Р**, я вступила в разговор с Лионелем и спросила его, почему он воспитан лучше, нежели большая часть слуг?

— Я сам себе нередко задаю этот вопрос, — отвечал он. — Самое раннее воспоминание мое — школа: нас было, помню, человек двадцать, мал мала меньше, и ходили мы попарно в приготовительную школу к девицам Виггинс. В школе никто меня не навещал; другие говорили о своих родителях, — мне не о ком было говорить; другие уходили по праздникам домой и приносили с собой оттуда пряники и игрушки; я проводил праздники, роясь в песке и всего раза два или три в сутки открывая мой одинокий рот. Во время вакансий я имел много досуга на размышления и, подросши несколько, подумал, что ведь и у меня не хуже других были, вероятно, родители. Я начал расспрашивать об этом; но вопросы мои нашли наглыми, я получил строгий выговор, и уста мои сомкнулись.

Наконец, я стал уже слишком велик для школы; старые девицы не могли со мною сладить, и, кажется, по их приглашению, оказала мне честь своим посещением одна старая ключница, женщина лет пятидесяти, которой я прежде никогда не видал. Я рискнул предложить ей те же вопросы, и она отвечала, что у меня нет ни отца, ни матери, что они давно умерли, и что я воспитываюсь по милости одной знатной леди, у которой она служила, и которая возьмет меня, может статься, к себе или вообще что-нибудь для меня да сделает. Года четыре тому назад (мне было тогда, говорят, двенадцать лет, но, мне кажется, я старше) за мною прислала леди Р**. Меня нарядили в чалму и красную куртку и посадили на пол, сказавши мне, что я паж. Я только бегал на посылках и читал книги: это мне нравилось; от чтения я был без ума. Сначала леди Р** заботилась обо мне; но с течением времени я как-то падал все ниже и ниже и мало-помалу перешел из гостиной в кухню.

Костюм мой не был возобновлен. Сначала я ходил в простом платье и состоял под начальством камердинера; года два тому назад его отпустили, и я изъявил желание сам исправлять его должность. Теперь я получаю большое жалованье. Вот все, что я о себе знаю; но леди Р** знает, кажется, больше. Впрочем, старая ключница говорила, может быть, и правду, что я сын ее любимых служителей и обязан ей воспитанием: вы сами знаете, какие бывают у нее странности.

— Как ваше другое имя, Лионель?

— Говорят, Бедингфильд.

— Говорили вы когда-нибудь леди Р** о ваших родителях?

— Говорил; но она отвечала, что они служили у сэра Ричарда, а не у нее (сэр Ричард, это баронет, покойный отец ее), и что она знает о них только то, что отец мой был при нем управляющим или дворецким, и что баронет завещал ей обо мне позаботиться. Она не желала, кажется, распространяться об этом предмете и, давши этот ответ, поспешила услать меня за чем-то. С тех пор, однако же, я кое-что открыл. .. Звонят! Это она!

И он исчез.

Вскоре после возвращения леди Р** доложили о приезде мадам Жиронак. Я вышла к ней в столовую, и она сказала мне, что принесла показать леди Р** свои восковые цветы. Я пошла спросить леди Р**, не хочет

ли она взглянуть на них, и леди приказала просить ее к себе. Цветы были, действительно, прекрасны. Леди Р** пришла в восторг и купила некоторые из них. Потом я сошла с мадам Жиронак опять вниз и долго с нею беседовала.

— Не нравится нам с моим мужем ваше положение, — сказала она. — Знаете ли что, мадмуазель де Шатонеф? Вам не мешало бы выучиться делать из воска цветы. Я буду учить вас даром; я открою вам даже то, чего не открывала никому из моих учениц: именно, способ приготовления воска и много других маленьких секретов, которые стоит узнать.

— Я очень бы рада выучиться этому искусству, — отвечала я, — только я могу вам платить за уроки, а иначе не согласна быть вашей ученицей.

— Хорошо, хорошо, не будем об этом спорить. Знаю, принимать одолжение никому неприятно, а вам и подавно; но учиться вы должны; так сделаем условие.

Мы условились, и в продолжение всего времени, которое я пробыла у леди Р**, я занималась этим искусством так прилежно, что под руководством мадам Жиронак сделалась такою же художницей, как она. Она уверяла даже, что я ее превзошла, потому что у меня больше вкуса. Но возвратимся к моему рассказу.

Простившись с мадам Жиронак, я пришла к леди Р** и застала ее сидящею перед столом и рассматривающею купленные ею цветы.

— Вы не знаете, Валерия, — сказала она, — как одолжили вы меня этими цветами! Что за прекрасное, благородное занятие для героини! Моя героиня будет жить этим искусством. Я дошла в моем романе как раз до той минуты, когда героиня находится в стесненных обстоятельствах и не знает, чем ей жить; теперь, благодаря вам, вопрос этот разрешен как нельзя лучше.

Недели через две леди Р** сказала в заключение другого разговора:

— У меня есть для вас сюрприз, Валерия. Зима приходит к концу, и, что еще важнее, третий том мой будет готов недели через две. Сегодня ночью я напрасно призывала Морфея, и мне пришла в голову мысль. Вы знаете, я хотела отправиться на осень в Брайтон, но сегодня ночью мне пришло в голову уехать на твердую землю, в la belle France, не знаю только куда: в Гавр, в Диепп или в Париж? Что вы на это скажете? Я предполагаю совершить сентиментальное путешествие. Мы будем искать приключений, поедем, как Целия и Розамунда. Я с красивой короткой шпагой, в костюме юноши. Подурачимся, Валерия? А? Как вы думаете?

Я не знала, что ей отвечать. Затея леди Р** была уж чересчур странна. Из того, что я слышала о приключениях леди Р** в Италии, я могла заключить, что она, подобно многим другим, считает себя вправе вести себя на чужбине, как ей вздумается, а я нисколько не желала быть в ее свите.

— Я знаю мое отечество очень хорошо, — отвечала я, — и уверяю вас, что нет страны неудобнее для маскарада. Мы испытаем слишком много неприятностей, путешествуя одни, и путешествие выйдет вовсе не сентиментальное. Лионель поедет с вами?

— Не знаю, право; впрочем, ему не мешало бы выучиться по-французски. Я думаю, возьму его с собою. Он проворный мальчик.

— Да. Откуда вы его достали?

— Он сын. .. одного фермера или чего-то в этом роде, — сказала леди Р**, краснея. — Отец его жил в имении моего отца; но его самого поручил мне, умирая, сэр Ричард.

— Поручил как слугу? — спросила я. — Он, мне кажется, слишком хорош для такой должности.

— Я дала ему воспитание, Валерия. Отец поручил мне его не как слугу, а просто завещал мне о нем позаботиться. Когда-нибудь, может статься, я буду в состоянии сделать для него и больше. Сегодня мы едем на бал к леди Г**. Вы знаете? Бал будет самый блестящий. Она дает только один вечер в год, но всегда с отличным вкусом. Боже мой, как уже поздно! А мне еще надо сделать столько визитов!

— Меня прошу вас извинить. Я обещала взять урок у мадам Жиронак.

— Что ж делать! Примусь за скучное дело одна. Может ли быть что-нибудь глупее? Разумная, бессмертная душа развозит визитные карточки!

Бал у леди Г** был, действительно, великолепный. Я танцевала. Молодые аристократы, конечно, не считали меня достойною пройти с ними по пути жизни, но проскользнуть со мною в вальсе по паркету были очень не прочь, потому что к имени моему не было прицеплено название гувернантки. В Лондоне никто меня не знал, и я не занимала там этой должности. Мы сидели рядом с леди Р**. Через несколько минут она вскочила и поспешила, — куда и зачем, не знаю, — только место ее тотчас же заняла леди М**, бывавшая с дочерьми своими в числе гостей у леди Батерст.

— Забыли вы меня, мадмуазель де Шатонеф? — спросила она, протягивая мне руку.

— Нет; очень рада вас видеть. Здоровы ли ваши дочери?

— Благодарю вас; вечером они довольно свежи, но по утрам все что-то бледны. Зима в Лондоне ужасная вещь; страшно вредит здоровью; да что делать? Надо выезжать; надо, чтобы нас везде видели; а вечера и балы каждый день. Если девушка не выйдет замуж в первые три сезона после первого появления в свет, так после уже мало надежды; она теряет свежесть молодости, столь привлекательную для мужчин. Никакое здоровье не выдержит такой жизни. Я часто сравниваю наших девушек с почтовыми лошадьми; зимою им задают страшную гонку и потом ведут летом откармливать в деревню, чтобы в следующий сезон начать снова. Это, право, ужасная жизнь; да что делать? Надо же выдавать дочерей замуж. Я с моими просто измучилась; пора бы им пристроиться. Пойдемте в другую комнату, мадмуазель де Шатонеф; там прохладнее и меньше народу. Дайте мне вашу руку. Может быть, мы встретим моих дочерей.

Мы пришли в соседнюю комнату и сели в углу на софе.

— Здесь нас никто не подслушает, — сказала леди М**. — Скажите, пожалуйста, вы расстались с леди Батерст, но я не знаю почему. Что, это тайна?

— Нет. После отъезда Каролины мне нечего было у нее делать, и я не захотела оставаться. Вам, может быть, известно, что я приехала к леди Батерст в гости, и что непредвидимая перемена обстоятельств заставила меня остаться у нее в качестве наставницы Каролины.

— Да, я слышала что-то в этом роде; это у вас было, кажется, слажено как-то между собою, и леди Батерст была, я думаю, этому очень рада. Я, по крайней мере, сочла бы это за особенное счастье. Теперь вы у леди Р**. Скажите, если это не нескромный с моей стороны вопрос: что вы у нее такое?

— Она пригласила меня в секретарши, но я еще ни строки для нее не писала. Леди Р** угодно видеть во мне компаньонку, и я должна отдать ей справедливость, что она осыпает меня ласками.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказала леди М**, — только мне кажется (извините, что я беру смелость вмешиваться в ваши дела: я от души желаю вам добра), мне кажется, что положение ваше в доме леди Р** не совсем таково, каким желали бы его видеть преданные вам люди. Всем известны ее странности, чтобы не сказать иначе, и вы, может быть, не замечаете, что она любит иногда болтнуть лишнее. При вас она, разумеется, остерегается; у нее доброе сердце, и она никого не захочет оскорблять умышленно; но в обществе она часто увлекается желанием блеснуть и говорить то, о чем следовало бы умолчать. Мне рассказывали, что намедни, за обедом у мистрисс В**, куда вы не были приглашены, она назвала вас, кажется, своим «очаровательным образцом», и когда у нее попросили объяснения этих слов, она сказала, что вы принимаете разные позы, а она пишет, по ее выражению, с натуры. Некоторые из молодых людей сказали или, лучше сказать, намекнули, что желали бы исполнять роль героя и стоять перед вами на коленях, а она отвечала, что не нуждается в их услугах, потому что для этой роли у нее есть какой-то паж или лакей, не помню наверное. Ведь это, разумеется, неправда, мадмуазель де Шатонеф?

О, как закипела во мне при этих словах кровь!

Читатель уже знает, на сколько тут было правды, но тон, которым все это было рассказано, ужаснул меня. Я покраснела до ушей и отвечала:

— Леди Р** несколько раз, когда я сидела за книгой, а она писала, говорила мне, что пишет с меня свою героиню, правда; но, зная ее причуды, я считала это за пустую фантазию. Повинуясь добродушно ее капризу, я никак не ожидала испытать такого оскорбления, как вы мне рассказываете. Что она обо всем этом рассказывала, не подлежит сомнению, потому что это знала только она да я.

— Да ее лакей.

— Лакей? Да, у нее есть нечто вроде пажа.

— Именно. Мальчик лет пятнадцати или шестнадцати, проворный скороспелка, весьма многим обязанный леди Р** и, если верить молве, не совсем ей чужой. Не заметили вы между ними сходства?

— Боже мой! Вы меня удивляете.

— И вероятно, говорю вам неприятные вещи, — продолжала леди Р**, взявши меня за руку. — Но с моей стороны лучше, я думаю, раскрыть вам глаза, нежели подсмеиваться над вами, когда вас нет, как делают другие. В известном отношении мы живем в дурном обществе; случится ли что-нибудь скандалезное, пронесется ли какая-нибудь ложная молва, все об этом знают, кроме героя рассказов. Редко случается нам найти истинного друга, который уведомил бы нас об этом. Яд разливается, а мы лишены возможности уничтожить его противоядием; светская дружба — вздор. Я, как видите, поступила иначе; не знаю, будете ли вы мне за это благодарны или нет; может быть, нет: за неприятные вести редко благодарят.

— Нет, благодарю вас от всего сердца, — отвечала я. — Я понимаю, что вы поступили по-дружески. Меня ужасно оскорбили, — продолжала я, отирая выступившие на глазах слезы, — но впредь я не подам повода к таким рассказам, потому что оставлю леди Р** при первой возможности.

— Послушайте! Я не решилась бы сообщить вам вещи, которые, как легко было предвидеть, заставят вас отказаться от покровительства леди Р**, — если бы не обдумала, чем можно будет вознаградить вас. Я считаю себя счастливой, что могу предложить вам мой дом, где вы будете пользоваться уважением и удобствами жизни, если вам угодно принять мое предложение. Если бы я знала, что вы намерены расстаться с леди Батерст, я предложила бы вам это тогда же. Теперь, однако же, вы слишком взволнованы; так лучше поговорим об этом в другое время. Не хотите ли приехать ко мне завтра? Я пришлю за вами экипаж в два часа. Я приехала бы к вам сама, но присутствие леди Р** помешает нам говорить о деле. Скажите, приедете вы?

Я обещала; леди М** встала и подала мне руку. Мы возвратились к тому месту, откуда ушли; там застала я леди Р** в жарком споре с каким-то членом парламента. Я села возле нее незаметно и погрузилась в размышления, не очень веселые. У меня страшно разболелась голова, и лицо мое приняло такое болезненное выражение, что это заметил даже собеседник леди Р**.

— Ваша барышня, кажется, нездорова, — сказал он ей.

Я сказала леди Р**, что у меня болит голова, и что я желала бы, если можно, уехать домой.

Она тотчас же согласилась, изъявляя сожаление. Приехавши домой, я поспешила удалиться к себе в комнату.

Тут я села и опустила голову на руки. Я слишком быстро подвигалась в знании света. Я начинала ненавидеть его, — ненавидеть мужчин, и женщин еще больше. Что за уроки были мне даны в продолжение одного года! Сперва мадам д'Альбре, потом леди Батерст, теперь леди Р**. Неужели, думала я, на свете нет ни дружбы, ни великодушия? Мне, в моем раздраженном состоянии, казалось, что все на свете ложь и притворство, что я — идол людей, которому все приносится в жертву. Через несколько времени я успокоилась, вспомнила о мадам Жиронак, и воспоминание о ее бескорыстной дружбе навело меня на лучшие мысли. Как ни была я огорчена, но понимала, что леди Р** пожертвовала мною только своему тщеславию, желанию блеснуть и вовсе не имела намерения оскорблять меня. Остаться у нее, однако же, после всего рассказанного мне леди М**, было невозможно. Я начала думать, что мне делать? Мне не хотелось говорить леди Р** о настоящей причине нашей разлуки; лучше, казалось мне, найти какой-нибудь предлог и расстаться друзьями. Намерение ее отправиться во Францию было прекрасным предлогом.

Потом я начала размышлять о том, что говорила мне леди М**. Какое место могла она предложить мне у себя в доме? У нее три дочери, но они уже невесты, и воспитание их, как говорится, кончено. Я не могла разрешить этой загадки, перестала о ней думать и, наконец, заснула.

На следующее утро я проснулась с тяжелым сердцем и головною болью, но оделась и вышла к завтраку. Леди Р** спросила меня о здоровье и прибавила:

— Вы разговаривали вчера с леди М**. Я и не знала, что вы с ней знакомы. Между нами, Валерия, — это один из моих образцов.

— А она, я думаю, и не подозревает этой чести, — отвечала я.

— Вероятно. Впрочем, в последнем моем романе она списана очень удачно. Леди М** — прожектор; у нее вечно какие-нибудь планы; в настоящую минуту великая задача ее жизни — выдать своих дочерей замуж.

— К этой цели стремятся, я думаю, все матери.

— И маневрируют, может быть, не менее леди М**, только с большим искусством; все видят, чего она добивается, и это отгоняет молодых людей; она успела бы скорее, если бы оставила их в покое: дочери ее простые, добрые девушки, совсем не гордые и очень услужливые. Но каким образом познакомились вы с леди М** так хорошо?

— Она жила несколько времени со старшею дочерью у леди Батерст.

— А, теперь понимаю.

— Я хочу к ней съездить. Она обещала прислать за мною экипаж в два часа и просила навестить ее, когда она уедет из столицы.

— Да ведь это невозможно; вы забыли о поездке нашей во Францию.

— Я не думала, чтобы вы говорили это серьезно. Вам пришло это в голову во время бессонницы, и я не предполагала, что вы не откажетесь от этой мысли и после.

— О, нет! Я решаюсь на что-нибудь быстро и редко отменяю свои намерения. Мы непременно поедем в Париж.

— Мне едва ли можно будет ехать с вами, леди Р**.

— В самом деле? — сказала она с удивлением. — Позвольте узнать, почему?

— Вы не знаете всех обстоятельств моей жизни; я должна вас познакомить с ними.

Я рассказала ей, сколько казалось мне необходимым, о моем семействе и сказала, что я легкомысленная, недостойная дочь, еще не приготовилась к свиданью с родителями и решительно не хочу до того времени подвергаться опасности встретить их. Леди Р** начала меня уговаривать, доказывала, опровергала, сердилась, льстила, но все напрасно; наконец, она не в шутку рассердилась и вышла из комнаты. Вскоре потом явился Лионель и сказал мне, как обыкновенно, своим фамильярным тоном:

— Что это значит, мисс Валерия? Леди за что-то в ярости: она дернула меня за ухо.

— И, вероятно, поделом, — отвечала я.

— Об этом мнения различны, — возразил он. — Не могу понять, за что она на меня налетела. Досталось и кухарке мимоходом. Я не вытерпел и говорю: «Перестаньте, миледи». А она закричала: «Вот я тебе дам миледи! » Вы знаете: она сердится, когда вы называете ее миледи; я и подумал, что она и на меня за то же гневается, и говорю: «Успокойтесь, Семпрония», — а она меня за ухо.

Я не могла не посмеяться его рассказу, тем более что он говорил с видом оскорбленной невинности.

— Вы заслужили наказание, — сказала я наконец. — Если вы оставите когда-нибудь Леди Р**, то вам покажут, как обращаться со старшими; а так вы не проживете в другом доме и часу. Леди Р** слишком добра и позволяет вам больше, нежели позволят другие. А сердится она вот за что: она хочет, чтобы я поехала с нею во Францию, а я не хочу.

— Так вы нас оставляете? — спросил он печально.

— Кажется.

— Так и я же отойду. Надоело.

— Зачем? Вы не найдете себе такого хорошего места.

— Да и искать не стану. Я жил у нее только в надежде узнать, кто и где мои родители; но она не говорит мне. Буду жить своим умом; «мир моя устрица», как говорит Шекспир; и у меня достанет ума вскрыть ее.

Я не забыла, что говорила мне о Лионеле леди М**; слова его доказывали, что тут кроется какая-то тайна. Я взглянула на его лицо, в нем было фамильное сходство с леди Р**. Тут я вспомнила и то, что она как-то неохотно говорила со мною об этом предмете.

— Но почему же вы думаете, — спросила я, — что леди Р** не хочет сказать вам, кто ваши родители? В последний раз, когда мы говорили с вами об этом предмете, вы сказали, что узнали кое-что; а она говорила мне, что отец ваш был дворецким или управляющим у сэра Ричарда.

— Это неправда. Она говорила мне, что отец мой был у сэра Ричарда метрдотелем; и это оказалось неправдой: старая ключница, посещавшая меня в школе, приехала однажды сюда, замкнулась с леди Р** и просидела с ней около получаса. Когда она простилась, я пошел привести ей извозчика, прицепился сзади и прибыл вместе с нею к ее квартире. Узнавши, где она живет, я поспешил домой, чтобы там не заметили моего отсутствия, но решился посетить ее. На другой день леди Р** дала мне отнести на городскую почту письмо; оно было адресовано на имя мистрисс Грин, в тот самый дом, у которого вчера остановился извозчик. Я догадался, что письмо к старой ключнице, продержал его у себя в кармане до вечера и отнес его сам.

— Мистрисс Грин, — сказал я (она была дома и пила чай с какой-то другой старухой), — я принес вам письмо от леди Р**. Это было с год тому назад, мисс Валерия.

— Странно, что она прислала сюда вас, — заметила мистрисс Грин.

— Странно не то, что она прислала письмо со слугою, — отвечал я, — а то, что я слуга.

Я сказал это, мисс Валерия, так только, чтобы послушать, что она ответит.

— Кто это вам проболтался? — сказала она, глядя на меня сквозь очки.

— Не смею сказать, — отвечал я, — я обещал молчать.

— Боже мой! Не может быть. .. Нет, это невозможно! — проговорила она, вскрывая письмо и вынимая из него банковый билет, который тотчас же скомкала в руке. Потом она начала читать письмо; я отошел и стал между него и окном. По временам она подносила письмо к свече, и в те минуты мне удавалось прочитывать издали по строчке. В одном месте было сказано: «все еще в Кольвервуд-Галле»; в другом: «единственный человек, оставшийся теперь в Эссексе». Внизу страницы я заметил слова: «тайна» и «ничего не знает». Наконец старуха дочитала письмо.

— Имеете вы еще что-нибудь сказать? — спросила она.

— Нет, — отвечал я. — Вам хорошо платят за тайну, мистрисс Грин.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она.

— О, я знаю больше, нежели вы думаете, — отвечал я.

— Насчет чего? — спросила она, несколько смешавшись.

— Давно ли вы были в Эссексе? — спросил я.

— Давно ли? Да вам это на что?

— Ну, так я предложу вам другой вопрос: давно ли вы были в Кольвервуд-Галле?

— В Кольвервуд-Галле! Что вы знаете о Кольвервуд-Галле? Он, кажется, с ума сошел. Ступайте, поручение ваше исполнено. Ступайте, или я скажу миледи.

— Желаю вам покойной ночи.

Я вышел и хлопнул дверью, но так, чтобы щеколда не заскочила; в узкую щель начал я слушать, что будет дальше, и мистрисс Грин сказала своей гостье:

— Кто-нибудь с ним да виделся; не могу понять, кто бы это мог быть? Это меня ужасно тревожит. Да, этого рода тайны так и рвутся на свет.

— Да, да, так же, как убийство, — отвечала другая старуха. — Я не знаю, в чем тут дело; вижу только, что есть какая-то тайна, — расскажите, мистрисс Грин.

— Я могу вам сказать только то, что тут, действительно, есть тайна, — отвечала мистрисс Грин, — и что кто-нибудь да намекнул ему об этом. Надо повидаться с миледи, или нет, лучше не видаться; она такая причудливая, пожалуй, присягнет, что это я ему все рассказала. Кроме меня и леди Р**, есть только один человек, которому известно это дело, а он не мог с ним видеться, потому что не встает с постели. Ровно ничего тут не понимаю. У как дует! Он двери-то бросил. Эти мальчишки никогда не притворяют дверей.

Мистрисс Грин встала и затворила дверь; я ушел. Вот все, что я знаю, мисс Валерия. Но как и почему это случилось, что сперва меня отдали в школу, после взяли и сделали пажом, а потом лакеем, этого я не умею вам сказать. Признайтесь, что тут есть какая-то тайна.

— Все это очень странно, — отвечала я, — но я советую вам остаться и спокойно ждать разрешения загадки. Расставшись с леди Р**, вам еще труднее будет узнать истину.

— Не знаю, мисс Валерия; дайте мне только побывать в Кольвервуд-Галле, так уж я что-нибудь да узнаю. Недаром же есть у меня в голове мозг. Леди идет. Прощайте, мисс Валерия.

Он поспешил уйти.

Леди Р** медленно поднялась на лестницу и вошла в комнату. Гнев ее прошел, но она смотрела мрачно и угрюмо; я едва могла узнать ее, потому что, должно отдать ей справедливость, до сих пор она ни разу не выходила из себя. Она села в свои кресла, и я спросила ее, не принести ли ей перо и бумагу?

— Да, в таком я состоянии, чтобы писать! — отвечала она, облокотясь на стол и закрывши глаза руками. — Вы не знаете, как я была раздосадована; я выместила гнев мой на невинных, я ударила этого бедного мальчика, — вспомнить стыдно! Увы, я рождена с сильными страстями, и они были постоянно причиной моих несчастий. Я думала, что лета усмирили их, но по временам они вспыхивают с прежней силой. О, чего бы не дала я за ваш тихий нрав, Валерия! Сколько несчастий миновала бы я в жизни! Сколько избежала бы ошибок, едва не сказала: преступлений!

Леди Р**, очевидно, говорила больше сама с собою, нежели со мною, произнося последние слова, и я не отвечала. Более четверти часа прошло в молчании; его нарушил Лионель, пришедший сказать, что приехал экипаж леди М**.

— Вот кто всему причиною, — сказала леди Р**. — Поезжайте, Валерия, и возвратитесь: к тому времени я сделаюсь лучшей собеседницей.

Я не отвечала ничего, но вышла из комнаты, надела шляпу и уехала к леди М**. Она и дочери ее приняли меня очень радушно, но леди М** скоро отпустила дочерей и сказала мне:

— Я говорила вам вчера, мадмуазель де Шатонеф, что желала бы иметь вас у себя в доме. Вы спросите, вероятно, в чем будут состоять ваши занятия, и я, признаюсь вам, не знаю, что на это отвечать. Вы не будете гувернанткой. Дочери мои не нуждаются в гувернантке, потому что учение их кончено; в этом отношении вы могли бы быть им полезны только для музыки и пения. Я желала бы, чтобы вы были их компаньонкой; я уверена, что они выиграют от этого очень много. В глазах посторонних вы будете моею гостьей, но так как дочери мои будут пользоваться наставлениями вашими в музыке и пении, то я прошу вас принять то же жалованье, которое вы получаете теперь от леди Р**. Вы понимаете: я желаю, чтобы вы были для моих дочерей образцом, только не в смысле леди Р**. Предоставляю вам действовать в этом по вашему усмотрению. Дочери мои вас полюбили и со временем полюбят, без сомнения, еще больше. Надеюсь, что вы не откажетесь от моего предложения.

В предложении леди М** было столько деликатности, что я не могла не быть ей за него признательна; но оно показалось мне только предлогом для доставления мне убежища без всякого со стороны моей вознаграждения, и я сказала ей это.

— Нет, не думайте этого, — отвечала леди М**. — Я не хотела только назвать вас учительницей; но, обучая детей моих музыке, вы вполне заслужите ваше жалованье; мы платим столько же и другим учителям, а вы и в других отношениях будете, я в том уверена, чрезвычайно мне полезны. Можно считать это дело решенным?

Мы поговорили еще несколько времени, и я согласилась. Давши слово переехать к леди М** тотчас же после отъезда леди Р** или во всяком случае не позже, как через три недели, когда леди М** оставит Лондон, я простилась и уехала домой.

Леди Р** сидела на том же месте, где я ее оставила.

— Итак, аудиенция кончена, — сказала она. — Вас приняли, без всякого сомнения, как нельзя ласковее. О! Я знаю эту женщину; я думала об этом во время вашего отсутствия и разгадала, чего ей от вас хочется; но на это-то она, конечно, и издалека не намекнула. Она не так глупа. Вы увидите: переселившись к ней, вы будете делать что ей угодно.

— Право, я не понимаю, что вы хотите сказать.

— Леди М** пригласила вас к себе как гостью, не назначая для вас определенного занятия?

— Она предложила мне учить ее дочерей музыке и быть при них компаньонкой. Но положительно ничего не решено.

— Хорошо, Валерия. Я знаю, я странная женщина; но вы скоро увидите, лучше ли будет вам у нее.

— Я не подала вам повода, леди Р**, говорить со мною таким саркастическим тоном. Я уже объяснила вам, почему не могу ехать с вами во Францию, и даже рассказала, по этому случаю, многое о моих семейных обстоятельствах, о чем желала бы лучше умолчать. Я остаюсь одна и должна же искать себе где-нибудь приюта. Леди М** предложила мне его, а мне, в моем положении, выбирать не из чего. Будьте справедливы и великодушны.

— Да, да, я буду справедлива, — отвечала леди Р** со слезами на глазах. — Но вы не знаете, как тяжело мне с вами расставаться! Несмотря на все мои недостатки, я думала, что успела привязать вас к себе; Бог свидетель, что я старалась заслужить вашу любовь. Если бы вы знали мою жизнь, вы не удивлялись бы, Валерия, моим странностям. В ваши лета я испытала вещи, которые довели бы другую до отчаяния. Они оттолкнули меня от моих родных. Брата я никогда не вижу. Я отказывалась от всех его приглашений навестить его, и он сердит на меня; на это есть, однако же, причины, и годы не изгладят из моей памяти былого.

— Я очень чувствую вашу приязнь, — отвечала я, — и всегда буду вспоминать о вас с благодарностью. Вы очень ошибаетесь, если думаете, что я к вам равнодушна. Оставим, однако же, этот разговор. Он тяжел.

— Пожалуй, оставим; может быть это лучше всего.

Чтобы переменить разговор, я спросила:

— Брат ваш теперь баронет?

— Да, — отвечала леди Р**.

— Где он живет?

— В Эссексе, в Кольвервуд-Галле, театре всех моих несчастий.

Меня поразили эти слова. Вы помните, что говорил о Кольвервуд-Галле Лионель. Я обратила разговор на другие предметы; к обеду леди Р** успокоилась и была любезна по-прежнему.

С этой минуты до отъезда леди Р** в Париж не было ни слова сказано о леди М**. Леди Р** была со мною ласкова и учтива, но уже не выказывала столько дружбы, как бывало прежде. Время ее проходило в приготовлениях к дороге. Она брала с собою только Лионеля и одну горничную. Наконец день ее отъезда был назначен, и я написала об этом леди М**, которая и известила меня в ответе, что это как нельзя больше кстати, потому что она намерена ехать из Лондона завтра. Вечер накануне отъезда леди Р** был печальный. Мне тяжело было с ней расставаться, тяжелее, нежели я воображала; живя с добрым человеком, привязываешься к нему сильнее, нежели предполагаешь, и узнаешь это только в минуту расставанья.

Леди Р** была очень печальна и сказала мне: — Валерия, я предчувствую, что мы больше не увидимся; а я не суеверна. Положа руку на сердце, я могу сказать, что вы единственное существо, к которому чувствовала я истинную привязанность в лета зрелого возраста. Что-то говорит мне: «Не езди во Францию», и между тем что-то меня туда тянет. Если я возвращусь назад, Валерия, надеюсь, что вы будете считать дом мой своим, если обстоятельства заставят вас искать крова. Не скажу ничего более: я знаю, что я странная женщина, но, прошу вас, верьте моей искренней дружбе и всегдашней готовности служить вам. Я обязана вам несколькими месяцами счастья, а это много значит. Да благословит вас Бог, милая Валерия!

Слова ее тронули меня до слез, и голос у меня дрожал, когда я ее благодарила.

— Простимся теперь, — сказала она. — Я уеду поутру, рано; завтра мы не увидимся.

Она положила мне в руку небольшой пакет, поцеловала меня и ушла поспешно к себе в комнату.

Человек любит перемену, это правда; но с ней всегда сопряжено грустное чувство; даже при перемене квартиры, узелки, связки, бумажки и обрывки, валяющиеся по полу, дают какой-то грустный оттенок самому жилищу. На меня это произвело особенное впечатление; в продолжение последнего года я так часто переезжала с квартиры на квартиру, что судьба, казалось мне, избрала меня своею игрушкой. Я сидела в своей спальне; вещи мои были уложены, но еще не связаны; я думала о последнем разговоре с леди Р**, и мне было очень грустно. Данный мне ею пакет лежал еще не вскрытый на столе.

Вдруг кто-то постучался в дверь. Я думала, что это горничная леди Р**, и сказала: «Войдите».

Вошел Лионель.

— Это вы, Лионель? Что вам?

— Я знал, что вы еще не спите, и подумал, что ведь мы уедем завтра рано, и некому будет связать ваши вещи; так вот я и пришел помочь вам теперь, если надо, мисс Валерия.

— Благодарю вас, Лионель, за внимание. Я замкну ящики, а вы обвяжите их веревками.

Когда это было сделано, он сказал мне:

— Прощайте, мисс Валерия. Мы скоро увидимся.

— Скоро? Едва ли, Лионель. Леди Р** располагает проездить не меньше полугода.

— Да я-то не располагаю, — отвечал он.

— Напрасно, если вы думаете отказаться от такого выгодного места. Вы получаете необыкновенное жалованье: двадцать фунтов в год, не так ли?

— Да, мисс Валерия. В другом месте не дадут мне и половины: но есть причины, которые заставляют меня оставить службу леди Р**. За что дает она мне двадцать Фунтов в год? Я должен и хочу это узнать. Не за красоту же она мне платит так дорого; вам — дело другое, вам она может дать и двести, и все-таки даст мало.

— Пора вам идти, Лионель. Теперь не время говорить комплименты. Прощайте.

Я затворила за ним дверь и легла. Сон мой был крепок и продолжителен, как всегда бывает после душевного волнения. Я проснулась около десяти часов утра; на звонок явилась ко мне кухарка и сказала, что кроме нее и меня никого уже нет в доме. Я встала и, проходя мимо стола, заметила другой пакет возле того, который дала мне накануне леди Р**. Он был адресован на мое имя, и я вскрыла его. В нем нашла я миниатюрный портрет леди Р**, снятый с нее в молодости; она была в то время, как видно, очень хороша собою. Внизу было написано: «Семпрония в восемнадцать лет. Храните его на память обо мне, Валерия, и не раскрывайте приложенной к нему бумаги, пока не получите на то моего позволения или не услышите о моей смерти».

Я положила портрет на стол и вскрыла пакет, полученный мною от леди Р** накануне. В нем было сто фунтов стерлингов, то есть почти вдвое против того, что мне следовало получить. Все это навело на меня еще большую грусть, и я глубоко вздохнула, пряча вещи в шкатулку. Время летело; я обещала приехать к леди М** в час, как скоро она пришлет за мною экипаж. Я поспешила одеться, собрала мои остальные вещи и пошла завтракать. За завтраком получила я письмо. Оно было адресовано в дом леди Батерст, а оттуда переслано в дом леди Р**. Оно было от мадам Паон; вот что она мне писала:

«Любезная мадмуазель де Шатонеф!

Так как вы, вероятно, не читаете французских газет, то я извещаю вас, что предсказания ваши касательно господина Г** сбылись. Через месяц после свадьбы он бросил жену и начал проводить все время за игорным столом, возвращаясь домой только за новыми деньгами. Наконец, она отказала ему в этом. Он пришел в ярость и ударил ее. На прошедшей неделе она подала просьбу о разводе, и дело решено в ее пользу; она избавлена от чудовища и сохранила свое имение. Вчера поутру она была у меня, показала мне ваше письмо и спросила меня, не переписываюсь ли я с вами, и нельзя ли вас уговорить возвратиться к ней. Я, разумеется, не могла сказать ей об этом ничего положительного; но я уверена, что если вы произнесете словопрощения, то она напишет к вам и будет просить вас к себе. После вашего письма к ней, я думаю, это иначе и быть не может. Решите сами. Жду от вас скорого ответа. Мадам д'Альбре бывает у меня почти каждый день и ждет его с нетерпением.

Ваша Эмилия Паон, урожденная Мерсе».

Я с той же почтой отвечала ей следующее:

«Любезная мадам Паон!

От всей души прощаю я мадам д'Альбре, но при всем том не могу принять ее приглашения. Вспомните, что она обвинила меня перед всеми своими знакомыми в неблагодарности и клевете. Как же явиться мне в обществе, из которого я была изгнана за такое поведение? Или я, действительно, виновата, и в таком случае не заслуживаю ее покровительства, или не виновата, и следовательно жестоко оскорблена тем, что она так больно дала мне почувствовать мою зависимость и вытолкнула меня в свет с запятнанной репутацией. Могу ли я жить у нее спокойно после такой несправедливости? И ловко ли ей самой будет представить меня опять как своюprotegee?He придется ли ей краснеть при каждой встрече с нашими общими знакомыми? Уверьте ее в том, что я забываю все прошедшее и желаю ей всякого счастья; но возвратиться к ней я не могу. Скорее умру с голода. Если бы она знала, что вытерпела я вследствие ее поступка, она пожалела бы обо мне, вероятно, больше, но что сделано, то сделано. Прошедшего не воротить. Прощайте, мадам Паон. Благодарю вас за участие.

Ваша Валерия».

У меня было очень тяжело на сердце, когда я писала эти строки, и я уехала к леди М** в Сент-Джемс-сквер в мрачном расположении духа. Если бы улыбки, приветствия и пожатия рук могли меня утешить, в них не было недостатка. Мне показали все комнаты внизу, потом комнату леди М**, комнаты ее дочерей и, наконец, мою. Я была рада, когда осталась одна и могла заняться приведением моих вещей в порядок.

Назначенная для меня комната была очень удобна и убрана лучше комнат дочерей леди М**, и вообще я играла роль гостьи, а не гувернантки. Горничная была со мною очень учтива и, помогая мне убирать вещи, не пробовала быть со мною фамильярною.

Я забыла сказать читателю, что леди М** была вдова; лорд М** умер года два тому назад; старший сын ее, теперешний лорд М**, не был в это время на морской службе.

Подали обедать. За столом было только двое посторонних. Со мною обходились с чрезвычайной внимательностью. Вечером я играла и пела; дочери леди М** тоже пели; голоса у них были хорошие, но мало выражения; я увидела, что могу быть для них полезною.

Леди М** спросила меня потихоньку, что я думаю о пении ее дочерей? Я откровенно сказала ей мое мнение,

— Послушавши вас, невозможно сомневаться в верности ваших замечаний, — сказала она. — Я знала, что вы хорошо поете, но такого совершенства не ожидала.

— Если ваши дочери любят музыку, так скоро будут петь не хуже моего, — отвечала я.

— Это невозможно! Но они все-таки многому научатся. Вы как будто устали? Хотите отдохнуть? Августа пойдет с вами.

— Да, у меня болит голова, — отвечала я, — и я воспользуюсь вашим позволением.

Августа, старшая дочь ее, зажгла свечу, и мы ушли с нею ко мне в комнату. Поговоривши со мною минут десять, она пожелала мне покойной ночи, и таким образом провела я первый день в Сент-Джемс-сквере.

На другой день мы уехали в родовое поместье леди М**, Гаркин-кастл, в Дорсетшире, и я рада была покою после шумного лондонского сезона. Молодые девушки были, как справедливо заметила леди М**, измучены бесконечными вечерами; но в деревне поправились менее нежели в неделю. Это были премилые, простые и не гордые девушки. Я скоро к ним привязалась. Я занялась с ними музыкой, и они делали большие успехи. Кроме того, я выучила их делать из воску цветы. Вот все, что могла я для них сделать, если не считать редких и кратких замечаний касательно кое-чего, что казалось мне не совсем приличным в их поведении. Леди М** была, по-видимому, вполне мною довольна и обращалась со мною с особенным уважением. В короткое время я свыклась с новым положением и была счастлива.

В первый месяц не было в доме гостей; но потом леди М** разослала приглашения. Она говорила, что ей нужно по крайней мере четыре недели на отдых после сезона, да и дочерям ее это очень и очень не мешало. Гостей ждали в понедельник; в пятницу леди М** приказала старшей дочери своей, Августе, надеть только что сшитое для нее дома платье и придти к ней. Августа оделась и пришла; леди М**, осмотревши платье, сказала:

— Что-то оно мне не нравится, Августа, не знаю, в чем ошибка, а ошибка есть: оно сидит как-то не грациозно.

Я в это время читала книгу и, естественно, обратила внимание на платье. Ошибка была замечена мною в ту же минуту, я указала ее и с помощью нескольких булавок дала юбке совсем другой вид.

— Еще талант мадмуазель де Шатонеф! — сказала леди М**. — Я этого никак не предполагала, хотя должна признаться, что никто не одевается с таким вкусом, как вы. Душевно благодарю вас за указание.

— Очень рада служить вам, — отвечала я, — и прошу вас всегда располагать мною. Действительно, говорят, что я имею дар одеваться к лицу.

— Кажется, у вас на все есть дарования, — сказала леди М**. — Поди, Августа, покажи швее, что и как исправить. Конечно, — продолжала она, обращаясь ко мне, — шить платья дома — это экономия, но я, право, не в силах платить страшные цены мадам Дебелли. У меня огромные расходы, и я поневоле должна беречь деньги. Разница между платьем, шитым дома и у модистки, конечно, слишком велика: все как-то ловче и изящнее; но экономия, вы не поверите: дома почти двумя третями выходит все дешевле.

— Если вы позволите мне заняться немножко гардеробом, — отвечала я, — так думаю, что у вас и дома будут шить не хуже, чем у мадам Дебелли. Я надеюсь быть вам в этом случае полезна.

— Вы очень добры, мадмуазель де Шатонеф; но мне право, совестно.

— Нисколько, помилуйте! Если вы только позволите.

— Делайте как вам угодно, — отвечала леди М**. — Я предоставляю вам полную власть над всем домом, если хотите; и буду вам очень обязана. Вот подали экипаж; поедете вы сегодня?

— Нет, благодарю вас.

— Так я возьму с собой Гортензию и Эми, а Августа останется с вами.

Леди М** уехала, а я пошла в комнату, где шили платье, сделала в нем кое-какие перемены, чтобы оно шло больше к лицу Августы, и выкроила два других платья для Гортензии и Эми. Желая угодить леди М**, я сама принялась шить, и когда она возвратилась, платье Августы было готово. Оно, действительно, получило совсем другой вид, и Августа была в нем очень авантажна. Она была в восторге и пошла показать его матери. За обедом леди М** не знала, как благодарить меня. Другие два платья вышли также удачно, и с этой минуты, до тех пор, пока я не переселилась от леди М**, все платья, не только дочерей ее, но и ее самой шились дома. Я всегда подавала в этих случаях советы, указывала, как что сделать и всегда умела угодить. Я считала моей обязанностью быть в чем только могла полезною, и комплименты насчет моего вкуса были для меня достаточною наградою.

Время шло. Осенью была просватана Августа, а на святках и Гортензия, вторая дочь леди М**, Обе они составили хорошие партии. Леди М** была в восторге.

— Не странно ли, мадмуазель де Шатонеф, — говорила она. — Я металась в продолжение двух сезонов день и ночь в надежде поймать для них мужей, и вот вдруг они выходят замуж, где же? В глуши, в деревне! Я обязана этим вам: вы одеваете их с таким искусством.

— Я думаю, что они обязаны этим деревенской жизни: они очень здесь поправились, — отвечала я. — Кроме того, здесь молодые люди могут оценить их прекрасные душевные качества лучше, нежели на балах в Лондоне.

— Думайте, как хотите, — возразила она, — а я убеждена, что это оттого, что они одеты с таким вкусом. Все удивляются их платьям, все просят выкроек. Теперь у меня остается только Эми, но я и ее надеюсь пристроить с помощью сестер.

— Эми премилая девушка, — отвечала я, — и я на вашем месте не спешила бы с нею расстаться.

— А я так напротив, — возразила леди М**. — Вы не можете себе представить, сколько с ними издержек; а состояние у меня не Бог знает какое. Как вы думаете? Не правда ли, что лиловый цвет больше всех Эми к лицу?

— Ей почти все цвета идут.

— Да, если фасон указан вами. Через две недели мы едем в Лондон, вы знаете? Надо позаботиться о приданом. Вчера мы решили праздновать обе свадьбы в феврале. Я рассчитываю на вас, мадмуазель де Шатонеф; вы выдумаете на этот день для Эми что-нибудь особенное. Кто знает, может быть это и ей доставит мужа. Однако уже поздно; прощайте.

Я не могла надивиться, как торопится леди М** сбыть с рук своих дочерей. Во все время моего у нее пребывания она только об этом и думала. Желание увидеть своих дочерей хорошо пристроенными было естественно, но она обращала внимание только на связи и денежные средства женихов, а о личности их вовсе не заботилась.

Через две недели после Рождества мы уехали в Лондон и начали хлопотать насчет приданого. Однажды утром слуга доложил, что какой-то молодой джентльмен желает меня видеть и ждет в столовой. Я сошла вниз, удивляясь, кто бы мог это быть, и увидела перед собою Лионеля, пажа леди Р**, одетого во фрак и смотрящего настоящим джентльменом. Он поклонился мне с большим почтением, с гораздо большим, нежели, как бывало раньше, когда он был пажом у леди Р**, и сказал:

— Я решился прийти к вам, мисс Валерия, потому что, полагаю, вы принимали во мне несколько участие. Я пришел рассказать вам, что со мною случилось. Я уже четыре месяца как в Англии и не потерял этого времени даром.

— Очень рада вас видеть, Лионель, хотя и жалею, что вы оставили леди Р**. Надеюсь, вы довольны результатом ваших розысков?

— Это длинная история, мисс Валерия, и если вы хотите меня выслушать, так присядьте, пока я буду вам рассказывать.

— Надеюсь, что рассказ ваш не будет слишком долог, Лионель; через час мне надо ехать с леди М**. Но говорите.

Я села, и Лионель начал:

— Мы прибыли в Дувр к вечеру того же дня, когда выехали из Лондона. Леди Р** была целый день в каком-то волнении и заболела, так что принуждена была пробыть в Дувре дней пять. Как скоро она оправилась, я счел за лучшее взять у нее свое жалованье прежде, нежели мы оставим Англию. Я подал ей счет и изложилмою просьбу.

— А на что вам деньги? — спросила она.

— Я хочу отдать их в верные руки, — отвечал я.

— Это значит, что в моих руках они, по-вашему, не в безопасности?

— Нет, — сказал я, — не то. Положим, с вами случится несчастье за границей; поверят ли ваши душеприказчики, что вы остались должны простому пажу больше двадцати пяти фунтов сверх годового жалованья? Они скажут: этого быть не может, и не отдадут мне моих денег. Они не поверят, чтобы я получал такое большое жалованье.

— Это отчасти справедливо, — сказала она, — может быть, действительно, лучше заплатить вам теперь.

Сделавши счет, она дала мне вексель на своего банкира. Мы должны были отплыть на другой день в девять часов утра. Погода стояла хорошая, и леди Р** отправилась прямо в каюту. Горничная спросила у меня склянку с солью, которую я нарочно оставил под подушкою софы в гостинице. Я отвечал, что забыл ее и еще успею сбегать. Я отправился в ту же минуту, но постарался возвратиться не раньше, как когда пароход тронулся уже с места. Я начал кричать: стой! стой! зная, что пароход не остановится, хотя он отошел от берега всего только шагов на двадцать. Я видел, как горничная леди Р** бросилась к капитану и начала его упрашивать; но это не помогло: я остался в Англии, и леди Р** никак не подозревала, чтобы это было с умыслом.

Я пробыл на пристани, пока пароход не отошел мили на две и потом отправился назад, сквозь толпу людей, осыпавших меня советами и наставлениями, как догнать мне леди в Кале. Я возвратился в гостиницу за частью моего гардероба, которую не отправил на пароход, и начал рассуждать, что мне делать. Я пошел к продавцу платья; у него в лавке внесли только матросские вещи, и я расчел, что мне и в самом деле лучше всего одеться матросом. Я потребовал себе полный костюм.

— Вы, вероятно, собираетесь выйти в морс? — сказал купец, догадываясь не совсем удачно, потому что я с умыслом остался на суше.

Как бы то ни было, я сторговал себе полную пару, променял мою ливрею и переоделся в особой комнате.

Потом я зашел опять в гостиницу, взял мое остальное платье и уехал с отходящей почтовой коляской в Лондон. Я пришел к вам сюда, в этот дом, но вы уже уехали, и я решился отправиться в Кольвервуд-Галль.

— Теперь я должна вас оставить, Лионель, — сказала я. — Мне надо ехать с леди М**. Приходите завтра пораньше, я дослушаю вашу историю.

Он пришел на следующее утро и продолжал:

— Маленькие вещи, мисс Валерия, даются нам иногда труднее больших; вы не можете себе представить, чего мне стоило отыскать Кольвервуд-Галль. Я спрашивал многих в гостинице, где остановился, но никто не мог сказать мне, где это местечко. Я пошёл на почту и спросил, какие коляски идут в Эссекс? Мне ответили: «А вам в какое место? „ — „В Кольвервуд-Галль“. — И никто не мог мне сказать, в котором экипаже должен я отправиться, и близ какого города находится Кольвервуд-Галль. Наконец я узнал, что мне было нужно, от дворника в «Голове Сарацина“, который получал пакеты с этим адресом; он проводил меня к кучеру, который и объявил, что его коляска проезжает в миле от жилища сэра Александра Мойстина. До тех пор я никогда не слыхал девического имени леди Р**. Я получил уже от ее банкира деньги и уехал из Лондона на следующий день.

Меня высадили в деревне Вест-Гет, в гостинице «Герба Мойстина» Я ехал в матросском платье и старался поддержать мою роль в разговорах с пассажирами, что довольно легко, когда собеседники ничего не смыслят в морском деле. Кучер сказал, что мне ближе всего остановиться в этой гостинице, если я намерен идти в Кольвервуд-Галль. Я взял свои пожитки и сошел, а коляска отправилась дальше. Матрос — диковинка в деревне, мисс Валерия; меня засыпали вопросами, но я отвечал им тоже вопросами. Я сказал, что прежде, при старом баронете, у меня были здесь друзья, но что я их мало помню, потому что с тех пор прошло много времени. Я спросил, нет ли еще в живых кого-нибудь из старых служителей. Содержательница гостиницы отвечала, что есть один, Робертс, который живет еще в деревне и уже несколько лет не встает с постели. Его-то мне и надо было увидеть. Я спросил, что сталось с его семейством? Дочь, отвечали мне, вышла замуж за Грина и живет где-то в Лондоне, а сын женился на Кити Виль-сон, служит сторожем где-то близ Портсмута и прижил уже много детей.

— Да, это правда, — подхватил я, смеясь, — нас-таки не мало.

— Как? Так вы внук старого Робертса? — воскликнула моя хозяйка. — Точно, мы слышали, что Гарри, кажется, пошел в матросы.

— Ну, а где же мне найти старика-то? — продолжал я.

— Пойдемте, — сказала хозяйка, — он живет вот тут, рядом, и рад-радехонек будет, что нашлось с кем поболтать. Скучно ему лежать вечно одному.

Мы пошли. Шагов за сто от гостиницы хозяйка остановилась у дверей небольшого домика и кликнула какую-то мистрисс Мешин, чтобы сказать старому Роберт-су, что пришел один из его внуков. На пороге явилась покрытая табаком старуха, посмотрела на меня сквозь очки и ушла обратно в дом. Вслед за тем меня позвали, и я вошел. В постели лежал старик с белыми, как серебро, волосами. Мистрисс Мешин в очках убирала комнату.

— Как поживаешь, старый ребенок? — сказал я.

— Что такое? Плохо слышу, — отвечал старик. — Каково поживаете? — повторил я.

— О, хорошо; для старика хорошо. Так ты мой внук Гарри? Ну, очень рад. Вы можете идти, мистрисс Мешин; притворите дверь, да прошу не подслушивать в замочную скважину.

Мистрисс Мешин вышла, ворча, из комнаты и захлопнула за собою дверь.

— Она ужасно сердитая, — сказал старик, — а при мне никого больше нет. Невесело лежать в постели, в душной комнате; а еще скучнее, когда ходит за тобою этакая старуха; просишь ее поговорить — молчит, просишь замолчать — говорит. Ну, очень рад тебя видеть. Надеюсь, ты не уйдешь сию же минуту, как сделал брат твой, Том. Мне ведь решительно не с кем поболтать. Ну что, нравится тебе море?

— Берег лучше.

— Все матросы поют эту песню. А я охотнее вышел бы в море, чем лежать тут целые дни и месяцы. А все оттого, что в старину, бывало, день и ночь бродил за браконьерами; тогда я не знал, что значит прилечь, — так вот теперь и отлеживайся. А велико, должно быть, море?

Я был рад, что старик в полном и здравом уме; выслушавши его замечания насчет своего сына и моих мнимых братьев и сестер, о которых я от него же узнал многое, я простился и обещал прийти к нему на следующее утро.

Возвратившись в гостиницу, я мог уже отвечать на все вопросы относительно моих предполагаемых родственников и в свою очередь пустился расспрашивать о фамилии владельцев Кольвервуд-Галля. К вечеру сошлось в гостиницу множество народа, поднялся шум, закружились тучи табачного дыму, и я ушел спать. На другое утро я пришел к старому Робертсу, и приход мой очень его обрадовал.

— Ты добрый мальчик, — сказал он, — что пришел навестить больного старика, к которому по целым неделям ни души не заглядывает. Расскажи же мне, что ты видел в последнюю твою поездку.

— В последний раз я был на почтовом пароходе. Он шел из Дувра в Кале.

— Это должно быть весело; куча пассажиров!

— Да; и как бы вы думали, кого видел я на этом пароходе? Из ваших знакомых.

— Кого же?

— Леди Р** и с ней того молодого джентльмена, который, говорят, служил у нее прежде лакеем.

— О, в самом деле? — сказал старик. — Так наконец она таки поступила с ним по правде? Рад, очень рад, Гарри; от этого и мне легче на душе. Я дал слово хранить эту тайну и хранил ее; но когда смерть не за горами, так нелегко хранить такого рода тайну, и я не раз говорил моей дочери. ..

— Тетушке Грин?

— Да, твоей тетушке Грин; да она ничего слышать не хочет. Мы оба поклялись молчать, и она утверждает, что клятва нас связывает, и что, кроме того, за молчание нам платят деньги. Ну, слава Богу! Как камень с сердца свалился!

— Да, — отвечал я, — теперь вы не обязаны молчать.

— Ну, каков же он собою? — продолжал старик.

— Молодец, — отвечал я. — Настоящий джентльмен.

Я не могла не засмеяться этой выходке Лионеля, хотя он сказал совершенную истину. Лионель заметил это и сказал:

— Не удивляйтесь, мисс Валерия, что я сам себя хвалю; у нас в кухне часто говаривали: бедный слуга только на это иногда и может понадеяться.

— Продолжайте.

— Он был славный мальчик, когда жил еще здесь, — сказал старик. — Но его увезли отсюда шести лет, и с тех пор я его не видал.

— Говорят, он похож на леди Р**.

— Почему же и не так; очень может статься. Она была в свое время тоже хороша собою.

— Я слышал эту историю, дедушка, — сказал я, — теперь вы не обязаны молчать, так расскажите мне ее, пожалуйста, в подробности.

— Изволь, — отвечал старик; так как это уж не тайна, то я расскажу тебе все охотно. Тетка твоя, Грин, ты знаешь, была кормилицей леди Р** и долго еще после того жила в доме; старый сэр Александр Мойстин страдал подагрою и не выходил из комнаты несколько лет, а она за ним ходила. Вот однажды, только что сэр Александр оправился от жестокого припадка, как меньшая сестра леди Р** убежала и обвенчалась с полковником Демпстером, славным, веселым молодцом, приехавшим поохотиться с теперешним баронетом. Это всех крайне удивило, потому что все думали, что он женится на старшей сестре, мисс Барбаре, а не на меньшой. Молодые уехали куда-то за границу. Сэр Александр взбесился и опять заболел; леди Р**, бывшая тогда еще мисс Барбарою, была, казалось, сильно огорчена поступком сестры. Прошло около года, как вдруг, однажды, мисс Барбара сказала твоей тетке, Грин, что хочет с ней куда-то съездить. В тот же вечер уехали они на почтовых; ехали всю ночь и, прибывши наконец в Соутгемптон, остановились у какого-то дома. Леди Р** вышла, поговорила с хозяйкой, вызвала из экипажа мою дочь и, приказавши ей остаться внизу, ушла в верхний этаж. Дочь моя прождала здесь мисс Барбару часов пять и слышала в доме какую-то суету и беготню. Наконец, в комнату вошла хозяйка и с нею человек почтенной наружности. Это был доктор.

— Кончено, мистрисс Вильсон, — сказал он, — ее невозможно спасти. Ребенок, впрочем, останется жив.

— Что же нам делать?

— Леди сказала мне, — отвечал доктор, — что она ей сестра, так об этом надо ее спросить.

Давши несколько наставлений насчет ребенка, доктор ушел, и вскоре потом явилась мисс Барбара.

— Я совсем измучилась, Марта, — сказала она, — пойдем домой, пора отдохнуть. Ты, верно, отослала экипаж? А я, право, едва в состоянии тащиться пешком.

Она взяла Марту под руку и сказала хозяйке, когда та отворяла ей дверь:

— Завтра я заеду и распоряжусь насчет ребенка. Я никогда еще не испытывала ничего подобного, — сказала мисс Барбара, обращаясь опять к Марте. — Она была моя пансионская подруга и просила меня приехать к ней. Она умерла в родах и поручила ребенка моему покровительству. Родные отказались от нее. У вас не было оспы, Марта?

— Нет, мисс, — отвечала Марта.

— Она заболела во время беременности оспою, и это было причиною ее смерти; поэтому-то я и не позвала вас в комнату.

Дочь моя ничего не отвечала; мисс Барбара была горячего нрава, и она ее боялась; но она не забыла слов доктора, сказавшего, что мисс Барбара сестра больной. Странно также показалось моей дочери, что мисс Барбара не говорила ей дорогою, куда и к кому они едут, но закуталась в свое манто и притворилась спящею, просыпаясь только, чтобы расплачиваться с почтарями. Мисс Барбара была, как я тебе говорил, очень вспыльчива и со времени бегства сестры своей сделалась еще раздражительнее. Поговаривали даже, что она не в своем уме и бродит при лунном свете.

Возвратившись в гостиницу, мисс Барбара легла в постель и приказала Марте остаться у нее в комнате, потому что одной ей было, говорила она, страшно в комнате. Ночью дочь моя стала думать обо всем случившемся и положила дознаться истины; она встала рано утром, пошла в тот дом, где они были накануне и сказала хозяйке, что прислана от леди узнать о здоровье ребенка. Хозяйка отвечала, что он здоров, и в завязавшемся между ними разговоре дочь моя узнала, что родильница умерла совсем не от оспы. Хозяйка спросила дочь мою, не хочет ли она взглянуть на покойницу? Марта пошла и увидела бедную мистрисс Демпстер, мисс Елену, убежавшую с полковником.

— Не жалость ли! — сказала хозяйка. — Муж ее умер всего только два месяца тому назад; был, говорят, красавец. Да и в самом деле, вот, посмотрите его портрет; покойница носила его на шее.

Удовлетворивши своему любопытству и поплакавши над телом Елены, которую она очень любила, тетка твоя поспешила возвратиться в гостиницу; она взяла на кухне кружку теплой воды, вошла в комнату мисс Барбары и только что успела снять шляпку и шаль, как мисс Барбара проснулась и спросила: кто здесь?

— Это я, — отвечала дочь моя. — Я ходила на кухню за теплой водой; уже десятый час, и я думала, что вы скоро проснетесь.

— Да, пора вставать, Марта. Я думаю сегодня же возвратиться домой, тут нам делать нечего. Вели подать завтрак. Я схожу отдать приказания насчет ребенка, а ты, между тем, уложи вещи. Ведь тебе, верно, нет охоты идти со мною?

— Нет, — отвечала Марта, — я и то едва опомнилась от страха, что была в доме, где оспа.

Мисс Барбара ушла после завтрака и часа через три возвратилась в сопровождении служанки, несшей за нею ребенка. Вещи уже были уложены, и через полчаса дочь моя, мисс Барбара и ребенок уехали обратно домой.

Если бы не случайные слова доктора, то мисс Барбара успела бы обмануть тетку, и мы не знали бы, чье это дитя. Возвратившись домой, мисс Барбара наговорила ей многое множество: что эта мистрисс Бедингфильд ее старинная приятельница; что она состояла с ней в постоянной переписке; что муж ее убит недавно на дуэли; , что он был игрок, человек дурного поведения; что она, мисс Барбара, обещала покойнице взять ее ребенка под свое покровительство и возьмет. Потом она прибавила: «Я хотела бы отдать его твоей матери, Марта; как ты думаешь, согласится ли она? Это надо держать в секрете, а не то батюшка очень на меня рассердится». Тетка твоя отвечала, что мать ее, вероятно, согласится взять ребенка к себе, и мисс Барбара попросила ее выйти из экипажа, когда они остановились для последней перемены лошадей, и отнести ребенка к нам. Тогда было уже темно, и все это могло быть сделано незаметно.

Ребенок был принесен к твоей бабушке, которая теперь в царстве небесном, и тетка твоя сказала нам, чье это дитя. Я был этим очень недоволен, и если бы не сильный ревматизм, так пошел бы прямо к сэру Александру и рассказал бы ему все дело; но бабушка твоя и Марта поставили на своем, и мы положили говорить то, что приказала мисс Барбара, когда пришла к нам на другой день.

— Так поздравляю вас, Лионель. Вы, следовательно, сын джентльмена и племянник леди Р**. Желаю вам всякого счастья, — сказала я, протягивая ему руку.

— Благодарю вас, мисс Валерия. Все это правда, но надо достать доказательства. Впрочем, об этом поговорим после.

— Присядьте, Лионель.

Он сел и продолжал рассказ старика:

— С месяц спустя приехал сюда сэр Ричард Р** и через три недели женился на мисс Барбаре. Все дивились поспешности этого брака, тем более, что все семейство было в трауре по случаю известия о смерти миссис Демпстер. Бедный сэр Александр не вынес этого горя, и через два месяца его отнесли на вечный покой. Тетка твоя возвратилась тогда к нам и вышла за Грина, который был месяца через три убит браконьерами. Потом умерла твоя бабушка, и я остался один с твоей теткой; она ходила за ребенком, которого звали Лионель Бедингфильд. Об этом ребенке много толковали и дивились, чей бы он мог быть? Но после смерти сэра Александра и отъезда мисс Барбары, вышедшей замуж, перестали о нем и думать. На сегодня довольно; завтра я доскажу тебе остальное.

— Может быть и мне сделать то же, мисс Валерия? Не наскучил ли я вам? — спросил Лионель.

— Нет, нет. Теперь мне есть время вас слушать, а потом, может статься, будет недосуг. Кроме того, ваши частые посещения могут подать повод к расспросам, и я не буду знать, что отвечать.

— Так я доскажу вам мою историю сегодня, мисс Валерия. На следующее утро старый Робертс продолжал так: «Месяца через три после смерти сэра Александра, когда сын его, новый баронет, приехал в Кольвервуд-Галль, явилась туда и мисс Барбара, уже леди Р**. Мы только что похоронили твою бабушку, и бедняжка Грин был убит не больше месяца перед тем. Тетка твоя, огорченная потерею мужа, начала соглашаться со мною, что не годится нам скрывать происхождение ребенка. К тому же она очень привязалась к мальчику, который утешал ее отчасти в потере мужа. Леди Р** посетила нашу хижину, и мы сказали ей, что не хотим скрывать происхождение ребенка, потому что это несправедливо. Леди Р** испугалась и начала упрашивать, чтобы мы ее не выдали. Это погубит ее, говорила она, во мнении мужа и родственников. Она просила нас так усердно и дала нам такое торжественное обещание возвратить ребенку при первой возможности все права, что мы согласились молчать. Она дала моей дочери пятьдесят фунтов стерлингов за издержки и хлопоты и обещала платить ежегодно по стольку же, пока ребенок будет у нас.

Кажется, что это всего больше успокоило нашу совесть. Мы были бедны, а деньги — великое искушение. Как бы то ни было, мы остались довольны щедростью леди Р** и аккуратно получали от нее деньги до тех пор, пока мальчику не исполнилось семь лет. Тогда его у нас взяли и отдали в школу, но куда, этого мы несколько времени не знали. Леди Р** была по-прежнему к нам милостива и по-прежнему давала денег и обещала признать Лионеля своим племянником. Наконец, дочь мою потребовали в Лондон и послали в школу за мальчиком; леди Р** сказала, что так как муж ее умер, то она хочет иметь Лионеля у себя в доме. Это очень нас обрадовало; мы никак не предполагали, чтобы она сделала из него слугу, как узнала потом твоя тетка, приехавши неожиданно к леди Р** в Лондон. Но леди Р** сказала, что так лучше.

Три года тому назад тетка твоя переселилась в Лондон и с тех пор живет там и занимается стиркою белья; но она часто присылает мне денег, вдоволь для больного старика. Вот Гарри, теперь ты знаешь всю историю; слава Богу, что наконец она признала его своим племянником; совесть моя теперь спокойна.

— Но уверены ли вы, — сказал я, — что она признала его племянником?

— Да ведь ты сам мне сказал.

— Нет, я сказал только, что он был с ней на пароходе.

— Да, однако же, я понял, что все это дело конченое.

— Может быть, но я не знаю, — отвечал я. — Я только видел их вместе. Может быть, леди Р** и до сих пор держит это в секрете. Не удивительно, что совесть вас упрекала. Я, на вашем месте, глаз не мог бы сомкнуть. Меня преследовала бы мысль, что я лишаю Лионеля имени и, может быть, счастья.

— Я сам не раз об этом думал, Гарри.

— Да, и еще на краю могилы, как сами говорите. Как знать, что вас не позовут к суду сегодня же ночью?

— Да, да, это правда, — сказал он с ужасом. — Но что же мне делать?

— Я на вашем месте знал бы, что делать. Я разом освободился бы от этого бремени. Я позвал бы пастора и чиновника и сделал бы формальное показание. Тогда покой возвратится в вашу душу, и вы будете счастливы.

— Это правда. Я подумаю. Оставь меня теперь.

— Думайте о своем спасении, о своей душе, а не о леди Р**. Я приду через час, и вы мне скажете, на что решились. Вспомните, что говорится в Священном Писании о притеснителях вдов и сирот. Прощайте.

— Нет, постой; я решился. Сходи за пастором, мистером Сьюиллем. Я расскажу ему все.

Я, разумеется, поспешил к пастору, жившему шагов за четыреста от дома Робертса, и сказал ему, что старик желает его немедленно видеть, имея сообщить ему важные вещи.

— Что, он при смерти? — спросил пастор. — Я не знал, что ему так плохо.

— Нет, он в своем обыкновенном положении, но у него лежит на совести важная тайна, которую он желает вам открыть.

— Хорошо, скажи ему, что я приду через два часа.

Ты, кажется, его внук?

— Хорошо, я скажу ему, — отвечал я, избегая прямого ответа на этот вопрос.

Я возвратился к старому Робертсу, сказал ему, что пастор придет часа через два, но старик уже снова начал колебаться.

— Ты не сказал ему, зачем я его зову?

— Сказал. Я сказал, что вы хотите открыть ему важную тайну, которая тяготит вашу совесть.

— Не знаю, что мне делать, — проговорил он в нерешительности.

— А я так знаю, что мне делать, — сказал я. — Если вы не расскажете, так я сам расскажу эту историю. Я не хочу брать на душу такого греха; если вы хотите обидеть сироту, так я не хочу.

— Я расскажу, расскажу ему все, — отвечал Робертс, подумавши с минуту.

— Лучше всего, — сказал я, — взять сейчас же перо и записать все с ваших слов; мистер Сьюилль прочтет, и вам не для чего будет повторять рассказа.

— Да, это, действительно, будет лучше; я не могу смотреть в глаза пастору.

— Так как же предстанете вы пред лицом Всемогущего?

— Да, да, это правда. Достань бумаги.

Я сходил в гостиницу за пером, чернилами и бумагой, возвратился и записал рассказ Робертса. Пришел пастор Сьюилль, прочел бумагу и удивленный, сказал Робертсу:

— Вы хорошо сделали, что открыли такую тайну; но вы должны скрепить ее присягою в присутствии меня и какого-нибудь чиновного лица. Вы, разумеется, согласны?

— Я готов присягнуть в каждом слове.

— Так кого ж бы позвать? Тут вблизи нет никого, кроме сэра Томаса Мойстина, и так как дело касается его родного племянника, то ему ловчее всех быть свидетелем. Я сейчас же отправлюсь к нему и попрошу его приехать сюда со мною завтра поутру.

Так он и сделал; на другой день он и сэр Томас приехали в фаэтоне к старому Робертсу. Я отвернулся, чтобы дядя, которому я надеюсь скоро представиться, не узнал во мне матроса, выдавшего себя за внука Робертса.

— Так вы сознаетесь, что обманули старика?

— Да, мисс Валерия. У меня есть совесть; не спорю: я разыграл дурную роль; но если обдумать, как много от этого зависело, и как давно был я лишен моих прав, благодаря лицемерию других, так, кажется, мне простительно было поразить их их же оружием.

— Это замечание справедливо, Лионель.

— Покамест старый Робертс подписывал бумагу, я оставался за порогом. Сэр Томас предложил ему, после присяги, много вопросов, узнал, где живет мистрис Грин, и они ушли. Тогда я воротился к Робертсу и сказал ему:

— Ну что, не счастливее ли вы теперь, после исповеди?

— Да, конечно, — отвечал он. — Леди Р** и твоя тетка страшно рассердятся.

— Думаю, — сказал я, — что мне не мешает сходить к тетушке Грин и приготовить ее к этому известию; я уверен, что рассказавши ей, как все было, я ее успокою. Завтра отправлюсь в Лондон.

— Да, может статься, это будет хорошо, — сказал Робертс. — А все-таки мне хотелось бы, чтобы ты остался здесь. Ведь мне решительно не с кем беседовать.

Ты и то уже проврался, подумал я; а у меня вовсе нет охоты сидеть у твоей постели. Я выдержал, однако же, мою роль до конца и на другой день уехал в Лондон. Я приехал за три дня до моего первого к вам визита и успел уже, как видите, переодеться из матроса в джентльмена. Мистрис Грин я еще не видал; я хотел прежде спросить у вас совета. Теперь история моя кончена.

— Еще раз поздравляю вас от всей души, — сказала я, — протягивая ему руку, которую он почтительно поцеловал. В это время горничная отворила дверь и сказала, что леди М** просит меня к себе. Я, кажется, покраснела, хотя мне и нечего было краснеть, простилась с Лионелем и просила его прийти в субботу после обеда.


ГЛАВА VI | Избранное. Компиляция. Романы 1-23 | ГЛАВА VIII