home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



ГЛАВА XL


Я разговаривал с лейтенантом о своем фрегате, и потому в словах моих не могло быть ничего оскорбительного для майора. Я видел, что он забылся, и спокойно отвечал:

— Майор, вы сами не знаете, что говорите, но мы объяснимся завтра поутру. — Я встал из-за стола, и все разошлись.

Вскоре полковник Дельмар пришел ко мне в комнату и, осуждая поступок майора, приписывал его излишнему употреблению вина и надеялся, что к утру он непременно будет просить извинения.

Я также почти уверен был в этом и спокойно заснул, но вечером полковник Дельмар снова пришел ко мне.

— Представьте, Кин, — сказал он, — я был у майора; к удивлению моему, он не только не отпирается от своих слов, но и теперь повторяет их. Я старался уговорить его, но напрасно.

— Что ж, — отвечал я, — теперь остается одно средство — дуэль.

— Как друг ваш, я просил его сознаться в ошибке, но он был непреклонен. Тогда я сказал ему, что буду вашим секундантом. Хорошо ли я поступил, Кин?

— Прекрасно; я премного вам обязан, — отвечал я.

— Он сошел с ума, решительно сошел с ума! — вскричал полковник Дельмар. — Я очень жалею, что он сюда приехал. Я помню, что несколько лет назад он имел много дуэлей, но думал, что он давно уже их бросил. Хорошо ли вы стреляете, Кин? Он отличный стрелок.

— Могу подстрелить противника, полковник. Правда, что я один только раз дрался на дуэли и неохотно буду драться теперь; но мне более ничего не остается, и если необходимо проливать кровь, то пусть она падает на голову зачинщика.

— Правда — отвечал полковник Дельмар, кусая губы. — Но я надеюсь, что успех будет на вашей стороне.

— Я не имею особенной неприязни к майору, — сказал я, — но так как он такой отличный стрелок, то я постараюсь вернее наводить пистолет. Я довольно знаком с оружием и видел столько пуль над своею головою, что могу быть под ними хладнокровным.

Между тем как полковник выходил из комнаты, вошел слуга и доложил ему, что капитан Грин желает переговорить с ним по одному важному делу. Чтобы не быть лишним, я ушел в свою комнату, но, возвратясь, нашел уже полковника одного.

— Ну, Кин, — сказал он, — все устроено. Майор не хочет и слышать о примирении. Вы должны стреляться сегодня вечером.

На это отвечать было нечего, и мы расстались; я пошел в гавань, а полковник стал писать письма.

Читателю покажется, быть может, что в этом случае я был слишком хладнокровен, но дело в том, что мне, не имеющему ни жены, ни семейства, не нужно было делать никаких приготовлений. Я знал, что шел на дурное дело, но, сожалея о жалкой необходимости, все-таки не мог поступить иначе. Я не знал середины в тех случаях, когда должно или пожертвовать мнением света и быть повсюду презираемым, или решиться отнять жизнь у другого; как бы ни судили об этом на том свете, но на этом между моряками и солдатами рассуждали по-своему. Я старался удалить от себя эти мысли до того времени, которое должно было решить мою судьбу.

Возвратясь из гавани, я сел обедать с полковником. Едва мы встали из-за стола, как он напомнил мне, что пора ехать; противник мой и его секундант не заставили себя дожидаться. Полковник поставил меня на место, но так, что лучи заходящего солнца падали мне прямо в глаза. Я заметил ему это и просил переменить место. Он перевел меня по другому направлению и снова поставил на место, но я заметил, что за мною был столб, делавший из меня верную цель для противника.

— Я неопытен в этом деле, Кин, — отвечал полковник Дельмар, — и делаю странные ошибки.

Тогда я сам назначил нам места. Пистолеты зарядили и подали нам. По сигналу мы выстрелили вместе. Я чувствовал, что был ранен, но противник мой упал. Я стоял без движения; капитан Грин и полковник подбежали к моему противнику; пуля пробила ему грудь.

— Он мертв, — сказал капитан Грин.

— Да, — отвечал полковник Дельмар. — Поздравляю вас, Кин, вы убили величайшего бездельника, который срамил королевский мундир.

— Полковник, — заметил капитан Грин, — это замечание неуместно. Наши проступки должны умирать вместе с нами.

— Я совершенно согласен с вами, капитан Грин, — отвечал я.

Для меня было удивительно только, что полковник сам познакомил меня с человеком, которого память теперь так жестоко оскорбляет. В самом деле, с самого начала дуэли поведение полковника Дельмара возбудило мои подозрения, и прежние его поступки, вдруг столпившись в моей памяти, открыли мне глаза. Я убедился, что он не может быть моим другом. Но кровь ручьем текла из моей раны; солдаты, проходившие мимо, унесли тело майора Степльтона и, взяв меня, также отнесли в трактир. Доктор осмотрел мою рану и нашел ее неопасною. Пуля остановилась в ноге, но ее скоро вынули и уложили меня в постель. Полковник Дельмар по-прежнему ухаживал за мною, но я обходился уже с ним холодно. Я советовал ему скрыться до времени, но он объявил, что готов рисковать всем, чтобы только остаться со мною. Вскоре капитан Грин также пришел ко мне в комнату.

— Надеюсь, — сказал он, — что вам приятно будет услышать, что майор Степльтон жив. Он начинает приходить в чувство, и доктор не теряет надежды спасти его.

— Я чрезвычайно рад этому известию, капитан Грин, потому что никогда не питал неприязни к майору, и поведение его было для меня совершенной загадкой.

Расспросив о моей ране и пожелав мне скорого выздоровления, капитан Грин ушел, но я заметил, что он не обратил и малейшего внимания на полковника Дельмара и только выходя из комнаты, холодно ему поклонился. Но меня еще более удивило то, что через несколько минут полковник Дельмар сказал, что он считает необходимым на время уехать.

— Я согласен с вами, — отвечал я, — вы прекрасно сделаете.

Я сказал это потому, что не хотел более его видеть. Меня поразило также, что он собирался ехать, узнав, что майор Степльтон жив, в то время как прежде хотел оставаться со мною, и я был очень рад, когда он простился и уехал в Лондон.

Я выздоравливал быстро. Фрегат между тем запасся водою и провизиею, но по недостатку людей не мог идти в море ранее, как через месяц. Капитан Грин навещал меня почти каждый день и однажды заведя разговор о дуэли, я напомнил ему, между прочим, о дерзком отзыве полковника Дельмара о майоре, когда тот лежал без чувств.

— Да, — сказал капитан Грин, — я счел долгом пересказать эти слова майору. Они сильно расстроили его, и он отвечал: «Он назвал меня величайшим бездельником? Так неужели черт лучше тех, кого он соблазняет? Впрочем, мы находимся во власти друг друга, и когда я встану на ноги, то буду действовать». Тут есть какая-то тайна. Не имеете ли вы причины считать полковника своим неприятелем? Ясно видно было перед дуэлью, что он хотел, чтобы все выгоды были на стороне вашего противника.

— Не думаю, чтобы он мог иметь какие-нибудь причины быть моим неприятелем, но, к несчастью, из его поступков я должен в том увериться.

Когда капитан Грин ушел, я старался найти причину неприязни ко мне полковника. Я знал, что он считал себя наследником мисс Дельмар, но думал, что несколько тысяч, которые она могла мне оставить, не заставили бы его искать моей смерти; лорд де Версли не мог ничего мне оставить. Одним словом, я терялся в догадках. Я не счел, однако, необходимым писать об этом лорду де Версли, тем более, что дуэль описана была во многих газетах. От матушки я скоро получил письмо и также скоро отвечал ей.

Через шесть недель я выздоровел, и «Цирцея» была уже совершенно готова к выходу в море. Я получил приказание присоединиться к эскадре, находившейся в Немецком море у Текселя. Описав мистеру Вардену дуэль и поведение полковника Дельмара, возбудившее мои подозрения, я отослал письмо на почту и на другое утро перебрался на фрегат и снялся с якоря.

В море все мои мысли посвящены были службе. В Немецком море мы встретили нашу эскадру, и через день нас послали вместе с фрегатом «Астреей» следить за неприятельскою гребною флотилиею, находившеюся в разных реках и портах, жечь ее, истреблять и топить. Это было опасное поручение, потому что неприятель мог укрываться на мелях и песках, и мы почти каждый день имели дело с лодками или батареями. Погода была дурная, но два месяца мы крейсировали благополучно. Однажды утром с салинга увидели куттер, шедший с эскадры, на котором мы ожидали получить письма из Англии, но в то же время «Астрея» сделала сигнал, что видит у берега шесть неприятельских судов.

Оба фрегата пустились за ними в погоню, оставя за собою куттер. Штурманы наши хорошо знали положение прибрежных мелей, между которыми мы пробирались к неприятелю. Мы приблизились на расстояние пушечного выстрела и поменялись с батареями несколькими залпами, но в это время флотилия скрылась от нас в небольшую гавань и сделала дальнейшее преследование бесполезным. «Астрея» сделала сигнал поворотить. Мы пошли назад, но ветер, довольно свежий, стал постепенно усиливаться, предвещая бурю. К вечеру мы вышли из гряды мелей в открытое море, но ветер до того уже скрепчал, что мы принуждены были держаться под зарифленными марселями. Имея под ветром мели, мы всю ночь несли большие паруса, чтобы удалиться от берега, но скоро принуждены были остаться под грот-марселем и фоком. Между тем, волнение увеличивалось, и опасность казалась неизбежною.

С рассветом мы прежде всего хотели узнать положение «Астреи». Мы долго напрасно искали ее, наконец увидели ее на горизонте, более походившую на призрак корабля, чем на красивый фрегат. Она казалась какою-то неясною, темною массою на светло-сером поле. Потеряв стеньги, она то поднималась, то опускалась на волнах, и держась под одними нижними парусами, казалась почти неподвижною.

— Вот «Астрея», — сказал Вильсон, — и если буря продолжится, она погибнет.

— Если буря продолжится, мистер Вильсон, — заметил я тихо, — то нам также можно будет читать отходную. Прикажите бросить лот. Как глубина?

— Сорок сажен.

Однако, когда бросили лот, глубина оказалась только шестнадцать сажен. Мы увидели по карте, что нас много снесло под ветер, к тому же и течение было нам неизвестно. Штурман подошел ко мне и сказал вполголоса:

— Нас несет на берег, и только чудо может спасти нас.

— Я с вами согласен, — отвечал я, — но буря может стихнуть, и мы не должны терять надежды. Во всяком случае прошу вас не сообщать никому более ваших опасений. Через несколько часов решится наша судьба.

— Но «Астрея», верно, в четырех милях у нас под ветром, а здесь глубина так быстро уменьшается, что через час ее, наверное, выбросит на берег.

— Правда, ей нет спасения, — отвечал я. — Дай Бог, чтобы хотя туман скрыл ее от наших глаз.

— Ни один человек не спасется, — заметил с трепетом штурман.

— Нет надежды, мистер Гиллер; но если и нам суждено погибнуть вместе с ними, то, по крайней мере, исполним свой долг и умрем без страха:

Я вышел наверх вместе с штурманом.

— Барометр повышается, — сказал я громко старшему лейтенанту, — и буря верно скоро стихнет.

— Очень кстати, — отвечал он.

— Видна ли «Астрея»?

— Нет, под ветром совсем пасмурно; мы уже не видим ее с четверть часа.

— Слава Богу, — подумал я, — потому что вы никогда более ее не увидите. — Как глубина?

— Четырнадцать сажен.

— Мы скоро должны пройти мель и тогда будем в открытом море.

Капитан бывает оракулом в минуты опасности, и матросы с жадностью ловили мои слова. Однако штурман с беспокойством ходил по шканцам в ожидании решительной минуты. Бедняжка поддерживал своим скудным жалованьем жену и семейство, и неудивительно, что он терзался отчаянием, видя перед собою почти неминуемую гибель. Моряку никогда не должно жениться, иначе служба будет для него тягостною мукою. Что касается до меня, то в это время я думал о суетности человеческих желаний. Все мои планы, надежды, все зло и добро, ожидавшее меня в будущем, исчезали перед мыслию о вечности. Мне оставалось умереть, как человеку, исполнившему свой долг и поручив свою душу Богу.

Около полудня горизонт под ветром очистился, но «Астреи» уже не было видно. Я знал, что она непременно выброшена на каменья, но спокойно навел трубу по тому направлению, где прежде находился фрегат, и хладнокровно заметил:

— «Астрея» обогнула мель и теперь, наверно, вне опасности.

Потом я сошел в каюту, но через несколько минут вахтенный офицер пришел сказать, что мы уже на двенадцати саженях глубины.

Когда он вышел, явился Кросс.

— В рангоуте есть много повреждений, капитан, — сказал он, — но мне кажется бесполезно исправлять их.

— Отчего же бесполезно?

— Что греха таить, капитан, судя по лицу штурмана, которое служит нам вместо барометра, мы скоро все будем на том свете. Я часто бывал в этих морях и теперь очень хорошо понимаю наше положение.

— Правда, Кросс, наше положение незавидно, и одна только перемена ветра может спасти нас.

— Что ж, капитан, если нет спасения, так нечего о нем думать; но мне кажется, что буря стихает, и завтра, к утру, мы будем иметь хорошую погоду.

— Это будет поздно, Кросс; через три или четыре часа фрегат разобьется вдребезги.

— Одиннадцать сажен, — сказал штурман, входя в каюту.

Когда офицер вышел, я заметил Кроссу:

— Вода убывает, и нам остается недолго ждать.

— Да, капитан, при этом волнении мы разобьемся на пяти саженях глубины.

— Быть может, но я не хочу прежде времени отнимать у людей надежду.

— Извините, капитан, ежели я осмелюсь спросить, что вы намерены делать?

— На шести саженях я велю срубить мачты и бросить оба якоря.

— Десять сажен, — сказал штурман.

Я тотчас вышел наверх. Приказав вызвать людей, я сказал им, что мы должны будем скоро срубить мачты и отдать оба якоря.


ГЛАВА XXXIX | Избранное. Компиляция. Романы 1-23 | ГЛАВА XLI