home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add




Третье путешествие Гуккабака


Я был так уверен в том, что Цериза лишила себя жизни, что решительно не мог оставаться на материке. Я познакомился с капитаном одного гренландского судпа, который наговорил мне столько о выгодах, какие доставляет ему промысел, что, обольщенный его словами, купил большой корабль и снарядил его для поездки л Баффинов пролив. Я должен был для этого истратить ьсе свои деньги, но так как надеялся вдесятеро умнокить свой капитал, то и расстался с ними без сожаления. Мой экипаж состоял из тридцати человек, все молодец к молодцу. Из них десятеро были англичане, а остальные — мои земляки.

Мы правили на север, пока не достигли льдин, из которых каждая была почти с добрую гору. Мы пробирались далее и далее, пока наконец не пришли на открытое место, где по бесчисленным фонтанам можно было судить о множестве китов. Мы спустили лодки и были удивительно удачливы: в короткое время убили мы двадцать три кита н вытопили их жир.

Корабль был нагружен снизу доверху, а потому мы и отправились в обратный путь. Но вдруг поднялся с юга сильный ветер, и корабль наш вмиг был сжат пригнанными льдинами со всех сторон, так что мы должны били каждую минуту опасаться быть раздавленными.

К счастью, нашли мы в одной огромной льдине бухту, которая и охраняла нас от натиска льда, и мы с трепетом ожидали, когда утихнет ветер и даст нам возможность продолжать наше путешествие. Но когда ветер утих, упал сильный мороз, так что корабль наш примерз к окружавшему льду, который вытеснил его со всем грузом из воды.

Англичане, бывшие искусными китоловами, говорили нам, что нет никакой надежды высвободиться изо льда ранее следующей весны. Я влез на марс и увидел, что на всем пространстве, которое способен охватить человеческий взгляд, был бесконечный ряд сплошных ледяных гор. Тут сам я должен был отказаться от всякой надежды высвободиться во время холодов, а потому и стал делать нужные распоряжения для того, чтобы удобнее было зимовать на месте. Наши запасы были очень скудны, и мы принуждены были употреблять ворвань, от которой, однако, сделался у всех такой понос, что мы уже более не трогали ее.

Через два месяца стужа сделалась невыносима, а водка вышла вся. Через три месяца почти весь экипаж страдал цингой и не был уже в состоянии двигаться по палубе. В конце четвертого месяца из всего экипажа остались в живых я, да один толстый англичанин.

Тела оставались на палубе, потому что стужа была так велика, что хотя бы они пролежали тут сотню лет, все бы не испортились; и когда, в конце пятого месяца, весь запас был съеден, должны мы были прибегнуть снова к ворвани.

От употребления ее следовали те же болезни, а так как не было решительно ничего кроме нее, то голод принудил нас употребить в пищу одного из умерших товарищей. Тела так окрепли от мороза, что мы с трудом могли рубить их топором, и мясо ломалось на куски, словно гнилое дерево. Однако оно оттаивало на огне, который мы доставали трением одного куска дерева о другой. Четыре недели жил я со старым англичанином в совершенном согласии. Во все это время мы редко оставляли каюту и съели уже целых три тела.

Погода стала меняться, лед разошелся, и день и ночь нас пугал ужасный треск, который производили льдины, отделяясь одна от другой. Отвращение, которое чувствовал я при употреблении человеческого мяса, произвело во мне род безумства. Я всегда был охотник до хороших кушаний и искусный повар, а потому и решился выдумать какое-нибудь вкусное блюдо для наших обедов. Эта мысль не выходила у меня из головы ни днем, ни ночью, и наконец вообразил, что я французский ресторатор. Я подвязался салфеткой, вместо меховой шапки надел ночной бумажный колпак и был уже готов сделать первоначальный опыт своего искусства, как заметил, что у меня нет вовсе ни масла, ни жира, кроме ворвани, которую я, как французский повар, признал негодной к употреблению. Я перебрал все тела, но они были так худы, что не было и следов жира. Без жира не мог я начать ничего. Безутешный, бегал я взад и вперед, и вдруг бросилось мне в глаза толстое туловище англичанина, единственного живого существа, кроме меня.

— Мне нужно жира! — воскликнул я, окидывая диким взором его тучное тело.

Он испугался, увидев, как сверкали глаза мои, и когда я с ножом в руке бросился к нему, он рассудил за благо дать тягу: схватил два или три покрывала, выбежал из каюты и взобрался на марс, прежде чем я успел схватить его. В бешенстве мне так хотелось овладеть им, что я не чувствовал ни холода, ни голода. Днем погода была теперь довольно приятна, но ночью холод был очень ощутим. Мой жирный англичанин трое суток просидел в снастях, между тем как я, тоже не сходя с места, караулил его на палубе. К вечеру третьего дня выглянул он в отверстие марса и молил меня о пощаде. Когда он показался, я едва узнал его, так он похудел. Я видел, что если он останется там дальше, то найду в нем жира столько же, сколько нашел и в его товарищах, и что тогда он будет для меня не годен, потому и дал ему честное слово десять дней не трогать его, а так как он едва дышал от холода и голода, то принял мое предложение о перемирии и слез с мачты. Однако дело обошлось и без убийства, потому что он с такой жадностью бросился утолять свой голод, что на третью ночь умер. Я не в состоянии описать Вашему благополучию радость, которую ощущал я, видя наконец в своих руках мертвого англичанина. Я разглядывал со всех сторон свое сокровище — теперь мог я варить свои французские кушанья. Немедленно был он распластан, и жирные частицы отделены и вытоплены, и я нашел, что этого жира хватит на весь остальной запас тел. И вот наконец я изготовил свои блюда! Когда они были готовы, снял я передник и колпак и, воображая, что теперь я мальчик у ресторатора, накрыл стол, поставил на него кушанья, после чего пошел на палубу и вернулся оттуда гастрономом, заказавшим стол.

В безумстве своем вообразил я, что еще никогда не едал таких вкусных блюд. Я пожирал все, что сварил, и пил воду вместо шампанского. После обеда лег я в постель и долго не мог заснуть, придумывая кушанья, которые должен буду готовить завтра. Между тем лед около корабля разошелся, и корабль снова плавал по воде, но я о том не заботился: все мои мысли были заняты кушаньями, и на следующее утро вышел я на палубу за новыми припасами, как вдруг слух мой был поражен ужасным ревом. Я обернулся и увидел огромного белого медведя, который делал ужасные опустошения в моей кладовой. Одно из тел моего экипажа он уже почти съел. Медведь был величиной с быка. Заметив меня, он бросился на грешного раба Вашего Благополучия, но я скрылся в люке, в который медведь не мог следовать за мной. Спустя некоторое время я высунул голову и увидел, что он уже кончил свой обед. Медведь обошел несколько раз палубу, обнюхал все, спрыгнул за борт и скрылся.

Радуясь, что избавился от такого неприятного гостя, вышел я снова наверх, взял себе нужное количество мяса, занялся снова своей стряпней и довольный лег в постель. Никогда еще не чувствовал я себя таким счастливым, как тогда, в своем безумстве. Все мои мысли, все желания, все блаженство сосредоточивались в том, чтобы надлежащим образом варить своих товарищей вместо того, чтобы, по обыкновению, есть их сырых, для утоления только своего голода. На другое утро, когда я снова вышел на палубу, то был встречен по-прежнему сердитым ворчанием медведя, который в это время возился с другим телом. Окончив обед, он, как и прежде, выскочил за борт.

Я стал думать, каким бы образом избавиться от этого незваного гостя, потому что иначе в несколько дней он опустошит всю мою кладовую. Я придумал план, в верности которого был уже заранее убежден. Я стащил все тела в заднюю часть верхней палубы и навалил на них канаты и паруса, так что они образовали род крыши дюймов в восемь. После чего спустился вниз и достал оттуда несколько бочек ворвани, которую и вылил так, что она покрыла мой склад на несколько дюймов. На другое утро, как я и ожидал, пришел медведь и начал свой обед. Я спрятался в снастях с несколькими бочками ворвани, которую и вылил на него. Косматая шерсть медведя так напиталась ею, что он, чтобы удобнее было съесть одно из тел, лег. Вылив на медведя все бочки, кроме одной, бросил я на него одну пустую бочку. Он пришел в ярость и стал карабкаться по канату, чтобы добраться до меня. Когда медведь был уже недалеко от меня, я вылил на него последнюю бочку, которая его совсем ослепила. После чего я скоса вошел на палубу.

Медведь легко влезает наверх, но не может скоро опускаться. Следовательно, я имел довольно времени приготовиться к его приему. Я сбегал вниз, зажег смоленую веревку и поднес ее к хвосту медведя, когда он спустился, что и имело желаемое действие. Его шерсть, пропитанная ворванью, вспыхнула в одну секунду, и он не успел еще ступить ногой на палубу, как уже был весь в огне. Я спрятался в люке, откуда и наблюдал все его движения. Первым делом медведь старался потушить огонь: он кинулся на палубу и стал валяться по ворвани, отчего пламя охватило его еще сильнее. От боли он ревел ужасным образом, и, наконец, бросился в море и исчез.

Освободившись таким образом от неприятеля, принялся я снова за стряпню. Корабль теперь свободно плавал по морю, воздух был тепл, тела начинали уже пахнуть, но я ничего не видел и не чувствовал: ел, спал, как и прежде, пока один непредвиденный случай не положил конец этой страсти к стряпне.

Однажды вечером я заметил, что кровать моя была в воде; в страхе соскочил я, чтобы узнать тому причину, и сам очутился по уши в воде. В то время, когда корабль подняло льдом, он получил течь. Страх утонуть так сильно потряс меня, что я сам кинулся в опасность, которой хотел избежать. Я выпрыгнул из окна каюты в море, а между тем, если бы я остался на корабле, то был бы в совершенной безопасности: мне не пришло тогда в голову, что корабль, нагруженный ворванью, утонуть не может. Но поправить ошибку было уже поздно: окоченев от ледяной воды, через несколько минут я пошел бы ко дну, если бы в это время не нанесло меня на бревно, несколько потолще обыкновенной мачты на боте. Я обхватил его обеими руками и очень изумился, когда заметил, что оно по временам рвалось из рук моих, как будто кто-нибудь еще держался за бревно и хотел меня принудить выпустить его, но совершенная темень не позволяла ничего рассмотреть. Я крепко держался, и меня носило до самого рассвета, и представьте мой ужас, когда я увидал почти перед своим носом огромную акулу. Я так испугался, что почти выпустил из рук бревно и ушел весь в воду. Каждое мгновение ожидал я быть перекушенным пополам и в ужасе закрыл глаза. Прошло несколько минут, которые показались для меня годами, и я был все еще жив. Я осмелился открыть глаза.

Акула была от меня на том же расстоянии, и когда я всмотрелся в нее внимательнее, то увидел, что бревно, за которое я держался, было проткнуто ей сквозь нос и служило вместо баланса. Акула эта принадлежала к породе, известной у моряков под именем слепой акулы. Теперь я ясно видел, что она была поймана и пущена, вероятно, для забавы. Бревно не позволяет ей опуститься в глубину, и это терзание напуганного чудовища доставляет матросам несказанное удовольствие.

Так как от долгого висения руки мои ослабли, я решился сесть ей на спину, что мне легко удалось, и я нашел, что спина ее перед спинным крылом очень для того удобна и безопасна. Непривычная к подобным ношам, акула всячески старалась сбросить меня, но я держался на ней, как искусный ездок на упрямом жеребце. Видя, что усилия избавиться от меня бесполезны, она поплыла с необыкновенной скоростью, так что в тихой воде мы делали в час почти три узла. Двое суток плыли мы постоянно по направлению на юг, и все это время я не ел ничего, кроме нескольких раковин и червей, которых нашел под боковыми крыльями моего Пегаса. Также нашел я у ее хвоста маленького ремору, или прилипалу. Когда я положил его в рот, он так присосался к моим губам, что я думал, что останусь навек с замком на рту. Оторвать его было невозможно, но через несколько часов от недостатка воды он умер, и когда отвалился, я съел его.

На третий день заметил я неподалеку землю. По-видимому, то был остров, но как он называется, того я не знал. Мой конь плыл прямо на него, и так как он был слеп, то и ударился носом прямо в берег. Прежде чем он опомнился от удара, я спрыгнул с его хребта, взобрался по отлогому берегу и очутился опять, как думал, на твердой земле. Утомленный долгим странствованием, я лег и вскоре заснул богатырским сном.

Я был пробужден толчком в плечо, и когда открыл глаза, увидел себя окруженным множеством людей, которых, разумеется, принял я за обитателей острова. Они были одеты, как мне показалось с первого взгляда, в платье, сделанное из черной кожи, такие же штаны и длинные камзолы, очень похожие на те, в которых ходят эскимосы, с которыми мы иногда сходились в полярных землях. В правой руке каждого было по длинному гарпуну, сделанному из кости.

Немало удивился я, когда услышал бискайское наречие, на котором говорят в окрестностях Байонны и у Пиренеев. Я отвечал на их вопросы, что я один только уцелел из целого экипажа гренландского судна, которое зимой замерзло, что корабль наполнился водой и что я спасся на хребте акулы.

Они нисколько не удивились, услышав об этой поездке, но только заметили, что на акуле очень неудобно ездить верхом, после чего они предложили мне следовать за собой в город, что и принял я с радостью.

На дороге я заметил, что остров весь состоит из рыхлой пемзы и что на нем нет никаких следов растительности, не встретил я нигде ни клочка моху, везде представлялась глазам одна голая пемза, и тысячи прекрасных зеленых, в десять дюймов длиной, ящериц, которые грелись на солнце и бегали во всех направлениях Дорога была крута, и во многих местах были высечены ступени, чтобы удобнее можно было подниматься После часового утомительного пути, который при своей слабости без помощи островитян не был бы я в состоянии совершить, достигли мы вершины. Чудное зрелище представилось тут глазам моим! Я находился на вершине холма, который со многими другими образовал необозримый амфитеатр, замыкавший долину, имевшую в ширину около пятнадцати миль, и большую часть которой занимало озеро.

На многих местах берега различал я человеческие жилища или что-то тому подобное, но нигде не было видно ни дерева, ни куста.

— Как, — спросил я человека, который, по-видимому, был у них старшим, — неужели у вас нет деревьев?

— Нет; да и на что нам они? И без них можем мы обойтись очень хорошо. Вы, верно, заметили, что здесь нет вовсе земли, что весь остров состоит из пемзы?

— Конечно, — отвечал я, — но скажите мне, как называется ваша бесплодная земля и в какой части света находится она?

— Что касается названия, то мы зовем ее Китовый остров, — отвечал старший, — но где мы находимся, того не знаем и сами, потому что наша земля — плавучий остров, который весь состоит из пемзы, а относительный пес пемзы, как вам известно, легче воды.

— Чудные вещи! — воскликнул я. — Ей-ей, мне не серится, чтобы все сказанное вами не была просто шутка.

— И между тем все это вовсе не так странно, как кажется с первого взгляда, — отвечал мой вожатый. — Если вы внимательно рассмотрите наружный вид этого острова, то тотчас заметите, что он есть не что иное, как кратер большого вулкана. Легко представить себе, что этот вулкан, выдвинутый каким-нибудь подземным извержением из моря, впоследствии скрылся снова, отделившись от кратера, который и плавает теперь по морю. Вот наше мнение об образовании этого острова, и навряд ли ваши геологи в состоянии привести удовлетворительнейшее объяснение этого явления.

— Как! Так вы имеете сношения с Европой? — воскликнул я в восторге при мысли о возвращении.

— Имели, но не думаем возобновлять их снова. Во гремя зимы наш остров замыкается льдом. С весною мы опять свободны и спускаемся на юг градуса на два, редко больше.

— Следовательно, ветры и приливы не имеют никакого влияния на ваш остров?

— Как не иметь! Но во всей природе один общий закон тяготения, каждая вещь имеет свою точку опоры, все в мире в равновесии. Где мы думаем видеть беспорядок, там-то и есть порядок, и ни один поток не бежит по какому-нибудь направлению, не имея соответствующего ему потока, который противопоставляет его течению свое. Одним словом, видя беспрестанные изменения, можно не запинаясь сказать, что прилив и отлив, на которые нужно смотреть, как на работу, которую природа предписывает океану для поддержания его здоровья, вообще не имеют на нас почти никакого влияния. Воздух, подобно воде, есть материя, только больше разжиженная, утонченная, но все-таки материя. Известное количество его дано земле для ее же пользы и в его кажущихся изменениях всегда есть строгая правильность. Это объясняется само собой: если от северо-западных ветров, которые постоянно дуют во время зимы, весь запас ветра скопится на востоке, то ясно, что он должен быть теперь сперт и сжат, и, вследствие известного его свойства — упругости, должен непременно оттолкнуться назад с силой, равномерной его сжатию. Вот причина того, что в феврале и марте у нас дует постоянно восточный ветер.

— Вы говорили, кажется, что имеете сношения с Европой?

— Нас против воли посещают по временам люди с разбитых кораблей и других судов, но те, которые попадают сюда, уже не возвращаются. Трудность оставить остров очень велика, и мы льстим себя надеждой, что не многие из тех, которым случалось побыть у нас короткое время, захотят оставить нас.

— Как! Не захотят расстаться с бесплодной скалой, на которой не найдешь даже травы?

— Счастлив не тот, кто имеет многое, — отвечал мой вожатый, — но тот, кто доволен тем, что есть.

Тут начали мы спускаться с пригорка. Я следовал за ним не слишком-то утешенный его словами, потому что не мог заставить себя думать, чтобы такое пустынное место могло доставить много удовольствия.

— Я не уроженец этого острова, — продолжал он, — уже более четырехсот лет, как эта земля впервые была заселена экипажем одного французского корабля, который погиб в Северном океане. Но я не имею вовсе желания покинуть этот остров. Меня выкинуло сюда на китоловной лодке, которую буря отнесла от корабля, Я женат, имею семейство, и меня считают здесь богатейшим из жителей, потому что у меня от сорока до пятидесяти китов.

— Китов! — воскликнул я в изумлении.

— Да, китов, — отвечал он. — Они составляют богатство этого острова, и без них наше состояние не было бы так хорошо, как теперь. Но вам предстоит еще многое увидеть и многое узнать; вы увидите, что нет на свете ничего, что человек из нужды и по врожденной ему смышленности не употребил бы в свою пользу. Это озеро — источник нашего богатства и нашего продовольствия, и оно доставляет нам столько благополучия, сколько едва ли находят люди и на равнинах Италии и Франции.

Когда мы достигли подошвы пригорка, заметил я у берега озера множество черных предметов.

— Это киты? — спросил я.

— Были китами, но теперь это дома. Вот мой, в котором, надеюсь, будете вы как у себя, пока на что-нибудь не решитесь.

Мы спустились к берегу; его спутники пожелали мне доброго утра, и мой проводник продолжал со мной дорогу к своему жилищу. Оно состояло из кожи кита необыкновенной величины. Спинная кость и ребра служили стропилами, на которых держалась кожа, имевшая вид продолговатой палатки и сверх того скрепленная веревками, скрученными из жил и привязанными к кольям из китового уса. Когда я вошел внутрь, го крайне удивился, увидев, что там было совершенно светло и что этот свет проходил сквозь маленькие окошечки, сделанные из тонко нарезанного китового уса. В голове была кухня, и дым выходил в отверстия, которые служат живому киту для выпускания воды, вбираемой с воздухом.

По всем сторонам комнаты, в которую я был введен, находились возвышения, покрытые кожей тюленя, которые заменяли у них стулья; другая часть дома была разделена какой-то кожей на спальни для хозяина и его семейства. Я не чувствовал ни мальейшего запаха, который думал найти, прежде чем вошел в это редкое жилище.

Я был представлен хозяйке дома, которая приняла меня с радушием. И ее одежда была сделана из черной кожи, только лучше выделки; на голове у нее была червленная шапочка, подобные же шапочки были и у всех ее детей: они были очень удобны.

Чтобы освежить меня после долгого пути, она поднесла мне чашку молока.

— Эге! — заметил я. — У вас есть молоко и без рогатого скота!

— Да, — отвечал мой хозяин. — Отведайте и скажите, как оно вам нравится.

Я нашел его очень сходным вкусом с ослиным молоком, которое пьют в моем отечестве; оно было несколько гуще. Сверх того поставили на стол, который был весь из китового уса, несколько родов трески и огромный сыр.

— И сыр! — сказал я.

— Да, и он вовсе не дурен. Он сделан из китового молока, которое вы сейчас пили.

— Гуккабак! — прервал паша. — Мне кажется, ты рассказываешь нам чистую ложь. Китовое молоко — да слыханная ли это вещь?

— Аллах да сохранит меня от этого! Мне обманывать Ваше Благополучие! Вы не подумали о том, что кит есть, как выражаются естествоиспытатели, млекопитающее животное, что он имеет, как и человек, жилы и подобное же кровообращение, что он производит на свет живых детенышей и кормит их своей грудью.

— Да, да, точно так, — заметил паша, — я и забыл это.

Хозяин мой продолжал следующими словами:

— Кит, как я уже сказал, представляет богатство этого острова. Вы видите, что кожа его служит нам жилищем, из его уса мы делаем всю домашнюю утварь, из его жил — толстые канаты и тончайшие нитки. Платья, которые мы носим, делаются из его брюшной кожи, которая для того выделывается посредством особенного мыла, приготовляемого из щелочи, которую в изобилии извлекаем мы из морской травы, и ворвани. Жир его служит нам для освещения, мясо мы едим, а молоко его для нас бесценно. Конечно, мы имеем и другие источники: у нас есть ящерицы, разного рода треска и другая рыба; зимою же, когда мы окружены льдом, употребляем мясо и шкуры тюленя и белого медведя. Но растений нет у нас вовсе, и хотя сначала довольно трудно привыкать жить без хлеба, скоро можно от него совсем отвыкнуть. Однако время дать вам успокоиться. Я дам знать о вашем прибытии великому гарпунщику. Не угодно ли следовать за мной в вашу спальню?

Он отвел меня в крайнюю комнату, где нашел я постель из медвежьих шкур, на которой вскоре заснул глубоким сном.

Поутру я был разбужен хозяином.

— Если вы желаете видеть, как доят китов, то вставайте. В это время их вызывают. Увидев все своими глазами, вы поймете гораздо лучше, чем поняли бы из длинных разъяснений.

Я встал совершенно освеженный долгим сном и пошел за своим хозяином. Мы подошли к одному большому пруду.

— Вот вода, которую мы употребляем для питья; мы должны беречь ее, хотя и имеем достаточное количество; дно этого пруда выложено цементом из жженых раковин. Все наши сосуды делаем мы из них же, мешая их с толченой лавой и выжигая в огне, после чего муравим их морской солью.

Мы проходили по берегу озера, около мелкого дока, вырубленного в лаве, в котором увидел я около двух дюжин молодых китов, которые, завидев своего хозяина, следовали за нами.

— Это мои телята. Матерей пускаем мы к ним только тогда, когда уже возьмем от них молока, сколько нам понадобится.

Тут пришли на берег несколько человек. Один из них затрубил в трубку, сделанную из рога морского единорога, и тотчас по этому сигналу собралось к берегу целое стадо китов. Их называли по именам, и они подплывали к людям и ложились подле них так, что выставляли из воды одну из грудей, которую и доили четверо в огромное ведро из китового уса.

Когда грудь кита была уже пуста, он уходил снова с глубину, где и плавал недалеко от берега.

— Одну грудь оставляем мы всегда для их детенышей, — сказал мне хозяин. — Когда всех их выдоят, я открою плетень и впущу туда матерей.

— Но что это за огромные киты, которые видны там?

— Это наши быки, — отвечал он. — Они достигают необыкновенной величины. Мы строим наши дома из их кожи.

— А там на берегу лежит мертвый кит?

— Это китовая лодка, — отвечал он. — Мы делаем их из кожи китов, которую, разумеется, прежде того пропитываем ворванью и смазываем цементом. Мы ловим на них китов, когда встречается в том надобность.

— Следовательно, вы не употребляете для этого гарпунов?

— Только когда их убиваем; обыкновенно мы накидываем им на хвост петлю и прикрепляем конец веревки к лодке, которая так легка, что кит не может затопить ее и скоро от напрасных усилий утомляется. Я говорю о диких китах, которые иногда во время зимы уходят из озера; наши же домашние киты привыкают к людям с самого рождения и так ручны, что стоят нам очень мало забот. Но уже время воротиться. Здесь, — сказал мой хозяин, когда мы проходили мимо одного китового дома, — одна из наших мануфактур. Не угодно ли полюбопытствовать? Это материя, которую употребляем мы на перегородки в домах и иные хозяйственные нужды. Эта лучшей выделки, из нее сделано и мое платье. А вот кожа молодых китов, из которой делают себе одежду женщины. Вот это драгоценнейшее произведение наших мануфактур, именно: брюшная кожа молодых китов, которую, так как она сама по себе белая, можно красить мурексом — рыбой, принадлежащей к породе трески, которая ловится здесь во множестве.

— Есть у вас деньги? — спросил я.

— Нет, у нас мена; основной меновой товар, заменяющий у нас деньги, — китовый сыр, который может быть сохранен несколько лет, и чем старее, тем лучше. Локоть этой тонкой материи стоит от восьми до девяти новых кружков сыра, что очень дорого.

Мы воротились домой, где уже приготовили нам полдник; особенно обратило тут на себя мое внимание одно прекрасное блюдо.

— Это одно из наших любимых блюд, — сказал мне хозяин. — Оно приготовляется из хвостов ящериц.

— Из хвостов ящериц?

— Да. К обеду я принесу их опять, и вы своими глазами удостоверитесь в истине слов моих.

Спустя немного времени сошли мы с хозяином с пригорка и приблизились к одной яме, покрытой сетью из китовых жил. Провожавший нас человек опустился в эту яму и скоро вылез оттуда с ведром, полным ящериц, которое было покрыто подобной же сетью. После чего он вынимал ящериц одну за другой и брал их за хвосты, которые тотчас же оставались в руке его, потом рассекал пополам шишечки, остававшиеся на месте хвостов, и снова бросал ящериц в яму.

— Зачем же вы бросаете их опять туда? — спросил я.

— Затем, чтобы они пригодились нам и вперед: на следующий год у них вырастут новые хвосты.

— А зачем вы рассекаете эти шишечки?

— Чтобы вместо одного выросло у них два хвоста, что всегда и бывает, — отвечал мой хозяин.

Но я не хочу утомлять Ваше Благополучие описанием всего, что видел во время своего пребывания на острове. Если бы захотел я подробно описывать образ правления этого острова, которое состоит из одного великого гарпунщика и двух советов, верхнего и нижнего, состоящих тоже из гарпунщиков, или нравы и обычаи жителей, их обряды при свадьбах, при родах и похоронах, их увеселения и их смышленность при изыскании средств к удовлетворению потребностей, то я наполнил бы этим по крайней мере два тома без пробелов. Но ограничусь только упоминанием о том, что, пробыв на этом острове шесть месяцев, я так соскучился, что решился, невзирая ни на какие опасности, оставить его.

Хозяин мой и именитейшие жители острова, видя, что их увещевания остаться жить на острове не действуют, решились наконец снабдить меня всем нужным для путешествия.

Я забыл сказать Вашему Благополучию, что киты там так учены, что не только употребляются для возки по морю, но и для верховой езды Но мое путешествие на акуле отбило у меня охоту к подобным поездкам, и ничто не могло меня принудить сесть на хребет кита. Но я часто прогуливался по озеру в китовых лодках, возимых парой китов, к хвостам которых прикреплялись они канатами. Это подало мне мысль предпринять путешествие на подобной же лодке, а именно: я думал вытянуться из устья озера этой новой упряжью

По просьбе моей снарядили лодку, вделали в нее из китового уса окно для света, снабдили меня достаточным количеством провианта, впрягли кита, и я выехал, сопровождаемый слезами и воплями радушных островитян, которые почитали меня уже погибшим. Но я знал, что скоро начнется ловля китов, и питал себя надеждой найти какое-нибудь корабль. Скоро выбрался я в море, и мальчик, который сидел на ките, по моему приказанию выпряг его и поспешил обратно на остров.

Три недели носило меня волнами в огромной лодке, или, скорее, в ките, однако без всякого вреда, потому что мое судно было чрезвычайно эластично. В одно утро внезапно был я разбужен ударом в наружную часть моей лодки. Сначала я подумал, что столкнулся со льдиной но вскоре смешанный говор убедил меня, что наконец наткнулся я на людей. То был удар гарпуна, который чуть было не пришиб и меня; вслед за этим посыпался град проклятий, и я догадался, что то были англичане.

Спустя несколько минут стали они прорубать в моей лодке отверстие, и когда око было сделано, туда просунулась голова. Боясь второго гарпуна, окутался я медвежьей шкурой, и когда голова это заметила, тотчас ( крылась и клялась, что в брюхе кита сидит белый медведь. Лодку оттолкнули и стали стрелять из мушкетов; пули пробивали китовую кожу, и я принужден был лечь, чтобы спасти свою жизнь. Сделав около двадцати выстрелов, они снова причалили к моей лодке; один из них опять заглянул в отверстие и, увидев меня в шкуре лежащего, заключил, что медведь убит, и сообщил прочим. Не без страха влезли они один за другим в прорубленное отверстие; я сбросил с себя шкуру и предстал перед ними в черном одеянии, которое носят жители Китового острова. Они перепугались еще более. «Это черт!» — закричал один из них, и все бросились к отверстию, но впопыхах только мешали друг другу.

Не без труда удалось наконец мне уверить их, что я такой же человек, как и они, и когда я рассказал им в кратких словах каким образом попал в китовую кожу, они согласились принять меня к себе на корабль. Капитан был очень недоволен, когда услыхал мою историю: он принял мою лодку за мертвого кита и приказал было вырубить жир.

Обманувшись в своих ожиданиях, он клялся, что если вышедший из кита новый Иона останется на корабле, то не миновать им беды. Матросы приняли слова его за достаточную причину, чтобы выкинуть меня за борт, и если бы не увидели мы шедшего на пас судна, то, вероятно, мне не рассказывать бы теперь Вашему Благополучию о своих похождениях. Они согласились наконец спустить меня на борг судна, шедшего под французским флагом. Оно было из Гавра и, так как уже имело достаточное количество жира, шло домой. Капитан согласился взять меня к себе, и через два месяца был я снова в отечестве.

Вот происшествия моего третьего путешествия.

— История острова была немного длинна, но в целом довольно занимательна, — заметил паша — Мустафа, я думаю, она стоит десяти золотых.


Глава IX | Избранное. Компиляция. Романы 1-23 | Глава X