home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 17

Несмотря на ранний час и относительную тишину в городе, в стенах полицейского отделения постоянно сновали туда-сюда офицеры в форме и в штатском, звучали телефонные звонки и металлический стук телетайпов.

Гэм ждал, поставив один локоть на конторку для составления протоколов, пока сестра-хозяйка проведет Еву Мазерик через закрытую дверь с большой надписью: «ПРОНОСИТЬ ОРУЖИЕ ВНУТРЬ ЗАПРЕЩЕНО». За это время на двоих молодых людей, подозреваемых в крупной краже, составили протокол; пьяный, так нализавшийся, что не мог назвать сержанту за конторкой свое имя, требовал, чтобы ему позволили позвонить своему адвокату; женщина средних лет, чье лицо носило следы прежних побоев, рыдая, в подробностях описывала последние оскорбления, которым, как она утверждала, подверг ее муж.

Гэм вгляделся в женщину с врачебным интересом. Бывали моменты, когда он жалел, что мужчины не могут открыто рыдать. Слезы ничего не решают, но они все-таки дают женщинам физический выход для их эмоций. Женщине не приходится держать все в себе, как это делает мужчина.

Он не понимал, как мог так ошибаться по поводу Евы. Он никогда не думал, что она из тех, кто попадает в камеру предварительного заключения. Он спрашивал себя: не было ли это отчасти его виной. Ева Мазерик находилась во власти каких-то сильных переживаний, когда пришла в его офис. Будь он более хорошим психоаналитиком, он бы убедил ее освободиться от груза того, что она хотела ему рассказать.

Закончив разговаривать с рыдающей женщиной и выслав патрульную машину за ее мужем, сержант за конторкой вытер потное лицо влажным носовым платком.

— Жарко, а, мистер? — спросил он. — И похоже, днем опять будет пекло.

— Да, — согласился Гэм. Он поддержал разговор. — Городским властям надо было бы установить кондиционеры во всех отделениях.

— Ха! Кому есть дело до того, что полицейские обливаются потом?

— Наверное, вы правы.

Гэм отстранился от конторки и прошел вперед поприветствовать Еву, когда тюремный надзиратель открыл запертую дверь и сестра-хозяйка провела ее к конторке.

— Вы в порядке? — спросил Гэм, схватив ее за локоть.

Ее голос был тихим и ничего не выражающим.

— Я все еще немного пьяна и напугана.

— Ничего удивительного.

Девушка оглядела вестибюль:

— Вы — один?

— Нет. Снаружи, в машине мистера Мортона, ждут мистер Кац и мистер Мортон.

— Мне нужно с ними разговаривать?

— Нет, — заверил ее Гэм. — Залог за вас был внесен несколько минут назад, и, как только мы заберем ваши личные вещи, вы вольны уйти отсюда, никому ничего не объясняя. То есть если вы не сочтете, что, поговорив со мной, вы почувствуете себя лучше.

— Думаю, это может быть так, — согласилась Ева, когда расписывалась за косметичку и ее содержимое, а дежурный сержант положил перед ней ее сумочку. — Мне нужно с кем-нибудь поговорить. Можно попросить у вас сигарету?

— Конечно.

Гэм дал ей сигарету и зажег ее, потом провел ее по вестибюлю в относительно уединенное место, к жесткой деревянной скамье, отполированной десятками тысяч брюк и обтягивающих юбок.

— Ну что же. Давайте начнем, Ева, — сказал Гэм, усевшись рядом с ней. — Связано ли как-то ваше пребывание здесь с тем, что беспокоило вас, когда вы пришли ко мне в кабинет?

— Да. Пол знает?

— Вы имеете в виду — то, что вы здесь?

— Да.

— Насколько мне известно, нет. Я не виделся с ним. Я приехал домой всего несколько минут назад. — Он добавил, не заботясь о достоверности: — Но мистер Мортон и мистер Кац сказали мне, что он волнуется за вас.

— Интересно почему.

— Это довольно загадочное заявление.

— Это то, что я чувствую. — Она наполнила легкие дымом и выдохнула. — Пожалуйста, не думайте, что я не благодарна вам, людям, которые проявили такую доброту. Я благодарна. Что бы ни случилось между Полом и мной, я не думаю, что смогла бы вытерпеть еще пять минут в этом месте. Я пожалела почти тотчас же после того, как не позволила мистеру Мортону внести залог, когда он был здесь. Просто я не знала, что делать. Я до сих пор не знаю.

Гэм был мягок с ней:

— Почему бы вам не дать мне возможность попробовать вам помочь, Ева? Допустим, вы начнете с того, что расскажете мне, куда вы пошли, после того как покинули мой кабинет.

— Я не знаю.

— Чтобы я вам помог, вам придется быть искренней со мной.

— Я стараюсь. Просто до сих пор все как в тумане. Я помню, как шла, помню, как была в библиотеке, помню, как была в Санта-Монике, на набережной с аттракционами.

— Господи, но на чем вы оттуда добирались?

— Я понятия не имею. Вероятно, на такси. Я помню, как брала такси от Санта-Моники. Следующее, что я помню, — это что я в «Бифитере» и все на меня кричат. Несколько минут спустя меня арестовали.

— Вы начали пить сразу, как только покинули мой кабинет?

— Нет. Я вообще не помню, чтобы я пила в течение дня. Это скорее было эмоциональное помутнение, как будто я медленно двигалась во сне или в ночном кошмаре. Я даже не помню, но, наверное, я попросила водителя такси остановиться у бара мистера Коловски. Я помню только, что мне не хотелось идти домой. Я и сейчас не хочу. Я не могу идти домой.

Гэм какое-то время вглядывался в ее лицо. Девушка, похоже, находилась в какой-то форме амбулаторного шока. Он потрогал одну из ее пылающих рук. До истерики было недалеко.

Надо быть особенно мягким с ней.

— Допустим, мы начнем с того, что вы помните, Ева. Вы говорите, что помните, как были в библиотеке. Зачем вы пошли в библиотеку?

— Чтобы посмотреть, что такое «инцест».

— Инцест?

— Да. Я смотрела в полудюжине книг. Библиотекарь спросила меня, нашла ли я то, что искала, и я сказала, что нет. Потом, следующее, что я помню, — это как я в Санта-Монике, на набережной с аттракционами. То есть я находилась там физически, но мысленно я снова оказалась в лагере Ein und Zwanzig, заново переживая всю историю с герром Гауптманом.

— Кто такой герр Гауптман?

Девушка откинула назад свои светлые волосы и сказала негромким голосом:

— Один человек, с которым я познакомилась много лет назад, в Германии. Этот тридцатилетний школьный учитель изнасиловал меня, когда мне было двенадцать. После этого мы были любовниками более года.

Гэм был потрясен:

— И это когда вам было тринадцать?

— Именно так.

Гэм старался точно установить факты для возможного использования в будущем.

— Будучи ребенком, вы любили мужчину?

На этот раз голос Евы зазвучал сильнее:

— О Господи, нет! Я ведь только что сказала вам, что он меня изнасиловал. Он едва не убил меня, когда взял в первый раз. Мне казалось, что я умру. Мне до сих пор больно, когда я об этом думаю.

— И никто не пытался его остановить?

— Нет.

— А вы не звали на помощь?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что некого было звать. Кроме того, он пообещал, что, если я никому не скажу, что он со мной сделал, это никогда больше не случится. — Ева положила руки на колени и сидела, покручивая свое обручальное кольцо. — Но это случилось неделю спустя. А потом три-четыре раза в неделю, на протяжении следующих четырнадцати месяцев. Не то чтобы мне это совсем не нравилось. Я бы солгала, если бы так сказала. Он по-своему был добр ко мне. И, учитывая, что я была такой молодой и глупой, мне думается, это продолжалось бы и дальше, если бы его не поймали.

— Что случилось потом?

Ева продолжила крутить колечко.

— Это было нечто невообразимое. Вначале один человек в лагере хотел его повесить. Потом приехала полиция и забрала его. И после того как я рассказала в суде, что он со мной сделал, его приговорили к содержанию в психиатрической лечебнице.

— Что произошло с вами?

— Ничего. Все меня очень жалели. Через несколько месяцев после суда над ним я согласилась, чтобы меня удочерили, и Хоффманы увезли меня в Анахайм.

Пока полицейские в форме и детективы в штатском с арестованными ими людьми проходили мимо скамьи к конторке для составления протоколов, Гэм пытался обдумать то, что Ева ему рассказала. Эта омерзительная, но вполне обычная история способна вызвать острый шок у такой молодой девушки, какой была тогда Ева, но ничего из того, что она до сих пор рассказала, никак не соотносилось с ее нынешним эмоциональным состоянием. Это было начало. По крайней мере, она заговорила.

Гэм спросил:

— Вы рассказывали Полу о герре Гауптмане?

Ева подняла на него глаза:

— Нет. Мне было стыдно. Я никогда никому не рассказывала, кроме вас.

Гэм возразил:

— Но все это случилось семь или восемь лет назад. Почему вы были так расстроены вчера? Почему вы пили прошлой ночью?

— Я должна вам рассказать?

— Думаю, вам лучше это сделать.

Голос Евы снова стал мрачным:

— Потому что я знала, что когда расскажу о письме, то вылезет наружу и все остальное. Вначале я просто испытала стыд, и растерялась, и встревожилась, потому что я беременна, и не знала, что мне делать. Потом у меня появилась другая мысль, и я его возненавидела. Я имею в виду Пола. Это понятно?

— Честно говоря, нет, — сказал Гэм. — Но, пожалуйста, продолжайте.

Ева бросила сигарету на пол и затушила ее носком туфли.

— Я возненавидела всех мужчин. Вот почему я так много пила. Вот почему я ударила его бутылкой, когда этот мерзкий старикашка стал ко мне приставать. В довершение всего он заставил меня почувствовать себя грязной и устыдиться того, что я женщина. Неужели у вас, мужчин, только это на уме?

— Это часть мужского "я", — быстро проговорил Гэм, отодвигая колено, чтобы дать задержанному пьяному, шатаясь, пройти мимо скамьи. — Но почему все-таки вы смотрели в библиотеке, что такое «инцест»? И какое отношение ко всему этому имеет письмо, о котором вы только что упомянули? Письмо от кого? От этого герра Гауптмана?

— Нет, — сказала Ева. — Уж лучше бы от него. Это я бы еще пережила. — Она открыла сумочку, достала письмо от миссис Шмидт и передала его Гэму. — Вот с чего все это началось. С социального работника в Западном Берлине, который пытался воссоединить меня с моей настоящей семьей с тех пор, как я была вот такого росточка. Оно пришло по почте вчера утром, переадресованное, как видите, из Анахайма. Милый старичок мистер Хансон был настолько любезен, что принес его наверх, в квартиру.

Гэм надел свои очки для чтения и внимательно прочел письмо. Потом прочел его во второй раз.

— Понятно, — сказал он, когда усвоил его содержание. — Неудивительно, что вы в таком душевном состоянии. Если это правда, то вы с Полом попали в скверную историю. Вы верите в это? Вы верите в то, что Пол — ваш брат?

Ева достала косметичку из своей сумочки и подновила размытую слезами косметику.

— Я бы сказала, что это выглядит очевидным.

— Да, — согласился с ней Гэм. — По меньшей мере очень вероятным. Это если приведенные факты совпадают с датами.

Ева попыталась подкрасить губы, но смазала их, и ей пришлось начать заново.

— Они совпадают. А то, что я не проявляю своих эмоций и не впадаю в истерику по этому поводу… если бы вы только были в квартире, когда пришло письмо… Теперь я, кажется, ничего не чувствую. Онемела вся.

Гэм убрал письмо обратно в конверт, а свои очки — в нагрудный карман пиджака.

— Это можно понять. Теперь, когда я знаю ситуацию, я не собираюсь краснобайствовать по этому поводу или пытаться давать вам какие-нибудь сладенькие советы насчет того, что все будет хорошо. И все-таки это еще не конец света. И у других девушек были дети от их братьев.

— Я знаю, — сказала Ева. — Вначале я могла думать лишь о том, какое действие это произведет на Пола. Он так гордится своей, то есть, простите, нашей семьей, что я испугалась, что он может застрелиться. Вот почему я смотрела, что такое «инцест». Мне хотелось знать, если я решу не говорить ему, каковы шансы, что ребенок, родившийся у брата с сестрой, будет здоровым и нормальным.

— Все шансы, — сказал Гэм. — На ранней стадии кровосмешения лучшие качества обоих родителей усиливаются и ярче проявляются.

Ева убрала письмо в сумочку.

— Вчера это могло бы послужить некоторым утешением. Теперь я хочу лишь избавиться от ребенка.

— А какие у вас чувства к Полу?

Ева взяла у него еще одну сигарету.

— Я не знаю. У меня вдруг не осталось никаких чувств к Полу, вообще никаких. Я начинаю спрашивать себя, были ли они у меня когда-нибудь.

— Вы вышли замуж за этого человека.

— Я знаю. Но даже тогда это было не потому, что я любила. Я позволила Полу уговорить себя на это. Знаете почему?

— Мне бы хотелось знать.

— Потому что впервые в жизни у меня появился шанс владеть чем-то, что действительно было моим. Мое обручальное кольцо, мой муж, моя квартира. И вот смотрите, в какую я влипла историю. Я даже не знаю, нравится ли мне этот человек, будь то в качестве мужа или в качестве брата.

Девушка была в том душевном состоянии, когда беседа являлась своего рода терапией. Гэм подождал, пока Ева вновь совладает со своими эмоциями. Вскоре она продолжила:

— Я серьезно, Джек. Пол определенно не тот тип мужчины, за которого я собиралась выйти замуж. Он сельский житель старой закваски и зазнайка. Быть замужем за ним — все равно что работать на фабрике. В такое-то время я должна вставать и готовить завтрак, в такое-то время мне положено поставить на стол его обед, столько-то ночей в неделю, когда он этого хочет, мы занимаемся любовью. Мне полагается находиться в квартире, дожидаться моего супруга и повелителя, пока он не вернется домой. Я должна очень бережно тратить наши деньги. Я не должна надевать таких узких купальников. Я не должна употреблять так много косметики. Я должна постараться быть менее вульгарной. Я не должна так много курить. Я не должна близко сходиться с другими жильцами. Я не должна даже разговаривать с Колетт. Я должна с честью носить имя Мазерик. А это включает в себя очень много сами знаете чего. Вместо того чтобы по-настоящему принять эту страну и попытаться стать ее частицей, как сделала я, Пол лишь использует ее. Он и через двадцать лет по-прежнему будет на крышах Будапешта, вспоминая, какой был важной шишкой у борцов сопротивления, похваляясь, как не сломался, когда они устраивали ему металлофон. И если бы это не случилось, я имею в виду, если бы миссис Шмидт не написала мне, к этому времени я бы носила косынку и шла бы на два шага позади него.

— Возможно, — улыбнулся Гэм.

— Потом, есть еще одно обстоятельство…

— Что еще, Ева?

— Причина, по которой я напилась прошлой ночью. Ну да, теперь я помню очень отчетливо.

— Хорошо.

— Я шла обратно, домой, чтобы показать Полу письмо и решить с ним этот вопрос. Я помню, что думала: мы сможем найти какого-нибудь доктора, который сделает мне аборт, спокойно расстанемся, и никто в доме не узнает о той ошибке, что мы совершили. Внезапно мне пришло в голову, что мне нет нужды рассказывать Полу, что, возможно, он знает, знал все это время.

Гэм вгляделся в лицо девушки. Глаза ее слишком блестели.

— Что вы хотите этим сказать, Ева?

— Именно то, что прозвучало. Пол знал о том, кем мы на самом деле друг другу приходимся, когда женился на мне.

— Даже при том, как мало я знаю Пола, мне трудно в это поверить.

— Почему? — это слово прозвучало у Евы мрачно. — Он — мужчина, он на десять лет старше меня. Это означает, что, когда мне было четыре года, Полу было четырнадцать. До вчерашнего дня я не знала, что у меня был брат. Но он-то знал. Он всегда знал: у него была сестра по имени Ева. Он знал, сколько ей было лет. Наверняка он знал, что она была светловолосой. Потом, эта подробность с Кошег. Он знал, что это моя девичья фамилия, по крайней мере фамилия, которой меня называли чиновники в лагере. Но никто, если он только не святой, не носит фамилию, совпадающую с названием его города, и город не называют в его честь. Сколько четырехлетних светловолосых девочек с именем Ева, чьих родителей ликвидировали, могло быть в Кошеге в 1942 году? Даже если считалось, что я мертва, Пол должен был засомневаться. Вот что подкосило меня прошлой ночью. Вот почему, когда несколько минут назад вы сказали мне, что Пол волнуется, я спросила себя — почему? Я до сих пор себя спрашиваю. Волнуется ли Пол за меня? Или он волнуется, потому что думает, что я могла обнаружить правду, и поэтому не вернулась домой вчера вечером, и он боится, что его могут отправить обратно в Венгрию, обвинив в аморальном поведении?

Гэм пытался придумать, что ответить. Ему в голову приходило несколько вещей, но сейчас было не время и не место. При той душевной пытке, которой подвергалась Ева, для нее стало бы слабым утешением узнать, права ли она, полагая, что Пол знал об их родстве. Она не одинока в своем трудном положении. Он мог сказать ей, что с начала рода человеческого сотни тысяч братьев познали плотски своих сестер, что Осирис и Изида были братом и сестрой, равно как и мужем и женой. Для древних египтян любовь между братом и сестрой считалась бы бессмысленной, если бы она не вела к сексуальной близости. И, хотя и запрещенная в современном обществе, любовь между братом и сестрой — повседневное дело. Пособия, описывающие случаи психиатрических заболеваний, полны таких примеров. Он мог бы сообщить ей, что в полном соответствии с механистической теорией сексуальности сексуальное чувство направлено лишь на свое непосредственное удовлетворение и никак не связано с природой объекта, на которого оно обращено. Подобное знание в данный момент не смягчило бы страданий Евы.

Гэм воздержался и от того, чтобы рассказать ей, как он рад всему и что он точно такой же большой ублюдок, как и любой мужчина, с которым она когда-либо сталкивалась. Что с тех пор, как они с Полом поселились в доме, он лежал без сна ночь за ночью, вожделея ее, пытаясь придумать способ, как увести ее у Мазерика.

Гэм пощупал пульс у Евы. Он был очень частый. Он дотронулся до ее горла тыльной стороной ладони. Ее тело было горячим и сухим. Ей становилось все труднее дышать. Единственное, что было действительно важно в данный момент, это отвезти ее обратно, в Каса-дель-Сол, уложить в постель и дать снотворного, прежде чем она впадет в истерику и нанесет себе непоправимый вред.

— Знаете, может быть, вы и правы, — сказал он ей. — Может быть, Пол знал, а может быть, и нет. Может быть, мы никогда этого не узнаем. В настоящее время одно несомненно: мистер Кац и мистер Мортон ждут нас, и мы не можем просидеть всю ночь на этой скамейке.

— Конечно нет, — сказала Ева, поднимаясь. — Простите меня. — Опираясь на руку Гэма, она сделала несколько шагов в направлении двери и остановилась. — Но что мне делать, Джек? Я не могу вернуться в квартиру. Я не вернусь. Я даже не хочу больше разговаривать об этом сегодня ночью.

— Я тоже не хочу, чтобы вы разговаривали, — сказал Гэм. Он увлек ее дальше. — Я кое-что придумал. Если нет другого выхода, вы можете остановиться сегодня ночью у мистера и миссис Кац. Они любят вас как свою собственную дочь.

— Я знаю. Мне они тоже нравятся. Они… они такие настоящие, такие искренние.

— Это хорошая мысль. Держитесь за нее.

— Но как быть с Полом?

— Я позабочусь об этом.

Гэм направился вместе с Евой к двери и остановился, когда дежурный сержант окликнул:

— Эй, мистер. Вы, который выходит в дверь с девушкой.

Гэм повернулся в дверном проеме. На какое-то время вестибюль опустел, не считая его, сержанта и Евы.

— Вы говорите со мной? — спросил он.

— Да, — сказал сержант. — Послушайте, мистер, если эта машина аварийной службы все еще стоит снаружи, попросите офицера, который в ней сидит, зайти сюда, хорошо? Тогда мне не придется говорить об этом в эфире. Скажите ему: мне только что позвонили из Корона-дель-Мар насчет того, что молодой морской пехотинец из этих мест врезался на своей машине в складной полуприцеп и ребята оттуда хотят, чтобы мы связались с его родителями.

— Да, конечно, — сказал Гэм. — Если офицер до сих пор снаружи, я скажу ему.


Глава 16 | Избранные детективные романы. Компиляция. Книги 1-24, Романы 1-27 | Глава 18