home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 13

Мотель, огромный и дорогой на вид, стоял с той стороны автострады, что выходит к океану. Она слышала плеск прибоя на песке. Слабый ветерок от воды шелестел листьями пальм в саду, но теперь, когда они остановились, вопреки ее ожиданиям, что будет прохладнее, здесь, на пляже, было так же жарко, как и в городе.

— Ты сейчас уверена, милая? — спросил Уолли.

— Да.

— Мы все еще можем пойти на эту дурацкую вечеринку.

— Нет.

— Ты так сильно меня любишь?

— Да.

— Ну что же, тогда остановимся здесь.

Он ушел, и она, чуточку запыхавшаяся, со вспотевшими ладонями, сделала беззаботный вид — на тот случай, если администратор отеля выглянет из окна своего офиса. Руби изобразила живой интерес, которого она не испытывала, вначале к подсвеченному неоном объявлению «СВОБОДНЫЕ МЕСТА», потом к фарам машин, потоком текущих мимо по запасному Сто первому шоссе. Она надеялась, что знает, на что идет. Если служащий мотеля попытается смутить их, если скажет, что они с Уолли слишком молоды, или захочет взглянуть на их свидетельство о браке, она умрет. Она тут же выйдет из машины Уолли, ляжет и умрет. Мало того, что она согласилась поехать в мотель с Уолли, так не хватало еще, чтобы какой-нибудь глупый администратор мотеля раздул еще из этого историю.

Вера бы набросилась на нее как ненормальная, если бы увидела ее. И все-таки, после того как Уолли потратил на нее столько денег и был с ней таким милым, это была самая малость из того, что она могла для него сделать.

Руби подавляла в себя смутное желание заплакать. Теперь, когда момент наступил, не верилось, что это последняя ночь его отпуска, что, когда он отвезет ее домой и они поцелуются на прощанье, Уолли придется ехать в Даго, чтобы успеть к утренней побудке, а в течение следующей недели сесть на корабль, который доставит его в Первую бригаду морской пехоты в залив Канеохе, на Гавайях.

Залив Канеохе, Гавайи. Одна мысль о таких далеких краях и сознание того, что она, возможно, никогда больше его не увидит, заставляло ее чувствовать желание.

Что бы ни случилось сегодня вечером, те пять дней, которые она провела с Уолли, всегда останутся самыми прекрасными днями ее жизни, пусть даже ей и приходилось прогуливать ради них школу.

И первый день был самым лучшим. Ожидая, пока вернется Уолли, Руби чинно сложила руки на коленях, закрыла глаза и оживила его в памяти.

Вера и Том желали ей добра. Но, помимо того, что они спрашивали ее, как дела в школе, и оставляли ей деньги на столе, она редко видела и того и другого, во всяком случае, редко проводила с ними время. Оба они работали так много, что обычно уходили утром, когда она вставала, а вечером, когда возвращались, были слишком усталыми, не способными ни на что, кроме как спать. Исключение составляли те случаи, когда Вера отправлялась посидеть на ланаи, чтобы произвести впечатление на других жильцов.

Чтобы встретиться с Уолли, Руби нужно было лишь спросить, нельзя ли ей поехать на набережную с аттракционами в Тихоокеанском парке. Том сказал: «Еще бы. Конечно» — и дал ей десять долларов на расходы.

Она всегда будет любить Тома за это. Бывали случаи, когда Вера давала ей почувствовать себя обязанной. Но Том — никогда, ни разу. Более того, Тому было совершенно наплевать, богачи они или бедняки, и единственная причина, из-за которой он так усердно работал, — это иметь возможность покупать Вере вещи, которые она хотела.

— Спасибо тебе, — поблагодарила она Тома. Потом доехала на автобусе до Санта-Моники и на другом автобусе, по побережью, до Тихоокеанского парка. А там был Уолли, все его шесть футов красоты, в заломленной набок кепке, в форме морского пехотинца, отутюженной так, что он мог бы бриться складками на брюках.

Руби улыбнулась при этом воспоминании.

— Привет, красотка, — были первые слова, которые он ей сказал. — Мы с тобой, случайно, не знакомы?

Сперва она подумала, что он — просто очередной смазливый солдат, клеившийся к женщинам. Но потом он добавил:

«По голливудской средней школе» — и перечислил многих ребят, которых они оба знали, и рассказал ей, что он закончил школу в июне и, поскольку ему всего семнадцать, его отец, Уоллас Фабер III, владелец недвижимости, имя которого красуется на вывесках и зданиях по всему Лос-Анджелесу, разрешил ему записаться в корпус морской пехоты и пройти военную службу в дальних краях, пока он не поступил в колледж. И дальше они уже говорили, вполне уверенные, что знали друг друга раньше, по крайней мере видели друг друга в аудиториях и на улице.

Так у них было с самого начала. Она ему понравилась, и он сказал об этом, и они прекрасно провели день и вечер.

Они проехали по каждой аллее на набережной, сыграли в каждую игру и посмотрели каждое шоу. Потом, после того как набережная опустела, они проделали долгий путь на его машине и отобедали в ресторане в Малибу. И Уолли не строил из себя джентльмена. Он был им. Метрдотель назвал его «мистер Фабер» и сказал, что рад его видеть.

Руби украдкой заглянула в офис мотеля, потом снова закрыла глаза.

Она все время так боялась взять не те вилку или нож или сделать что-то такое, от чего Уолли станет неловко, что не могла насладиться едой. Но если она и делала ошибки, то Уолли ее не поправлял. Настолько он был джентльменом. Кроме того, он был слишком занят тем, что говорил ей, какая она хорошенькая и как жаль, что он не встретил ее в школе, правда, до тех пор, пока он не записался в морскую пехоту, он всегда был слишком стеснительным, чтобы у него что-то было с девушками.

Потом, сполоснув пальцы в маленьких серебряных чашечках и вытерев их салфетками, они гуляли по пляжу при лунном свете, пока не устали, потом сели на песок, она — на его куртке, и поговорили еще немного.

Она рассказала ему про Чикашей и про то, что, когда ее мать умерла. Вера и Том попросили ее жить вместе с ними и как у них обоих все удачно складывается, и он слушал так, как будто это представляло для него какую-то важность. Потом он рассказал ей о своей матери и отце и том, как его отец годами занимался недвижимостью и что отец хочет, чтобы он, отслужив свой срок по контракту и поступив в колледж, занялся недвижимостью, строительным и разработочным бизнесом вместе с ним, а он считает, что мог бы вместо этого изучать право.

Потом, когда он, наконец, отвез ее домой, он хотел подняться и познакомиться с Верой и Томом, но, не желая попасть впросак, она положила конец этим разговорам и поцеловала его в машине, пожелав спокойной ночи.

И так продолжалось всю неделю. На следующий же день они отправились в Диснейленд, а через день на Нотс-Берри-Фарм и в Город-призрак, а еще через день поехали к Большому Медведю, посмотреть, если ли в горах снег и катаются ли там на лыжах, хотя в городе и стояла жара не по сезону.

Наверняка Уолли истратил на нее сотню долларов.

Руби взяла в рот сигарету и закурила. Он не походил ни на кого из других парней, с которыми она встречалась. Большинство ребят из школы считали себя неотразимыми. Они приводили тебя на вечеринку для всех желающих в чей-нибудь дом, где все отпускают похабные шуточки или смотрят похабные фильмы, потом предлагали сходить поплавать в чем мать родила. Иногда они вели тебя в какой-нибудь твист-клуб, где терлись об тебя, потом, подпоив дешевым джином, ехали прямиком на холмы, припарковывались и становились раздражительными и оскорбляли, если ты не «давала».

Она изображала их голоса, пока дожидалась Уолли:

— Ну давай, детка… Что ты ее бережешь?… С нее процентов не набежит… Да не будь ты маленькой оклахомской дурочкой… Все другие девчонки этим занимаются… Ну-ка, потрогай… Ты когда-нибудь раньше такое трогала?

А тем временем они теребят твою грудь и стараются положить на твое тело руки и уговаривают тебя положить свою руку на них.

А ты стараешься заблокировать хитрые заходы справа и слева и держишь надежную оборону от мощных подач из центра.

Руби поправила на плечах свой шифоновый шарф. Нет уж, спасибо! Двух раз, когда она пережила подобные вещи в Чикашей, с нее довольно. Оба случая до сих пор вызывали у нее чувство стыда, стоило только о них вспомнить.

Первый произошел в холодный зимний вечер с парнем, который жил на ранчо. Поскольку ей больше нечем было заняться, она позволила ему отвезти себя в Форт-Силл, на новую картину с Глорией Амес, которую ей особенно хотелось посмотреть. Поначалу они замечательно проводили время. Он угостил ее конфетами и воздушной кукурузой во время сеанса, а также огромным гамбургером и молочным шоколадом после него. А всю дорогу обратно до Чикашей они проговорили о том, какая это хорошая картина, и о том, какая красивая мисс Амес и как это, должно быть, здорово — быть такой популярной, как она, и иметь столько денег, сколько у нее, и жить в Риме, Париже и Лос-Анджелесе.

Потом, когда они приехали обратно к ее дому, она увидела у фасада машину мистера Кронкайта, и, поскольку ей не хотелось, чтобы парень о нем знал, она предложила припарковаться и поговорить еще немного. И он с радостью на это согласился.

Даже сейчас она сама толком не могла понять, как это случилось. Только что они разговаривали, слушали музыку по радио в его машине. Потом, не успела она опомниться, как они уже целовались. Не мило целовались, а так, что он просовывал свой язык ей в рот, а она позволяла ему делать вещи, которые никогда еще не позволила делать ни одному парню, до тех пор, пока оба не возбудились настолько, что когда он попросил ее залезть вместе с ним на заднее сиденье, она залезла. Ей было невтерпеж. Она даже помогла ему задрать свою юбку и свитер, а также расстегнуть длинную тяжелую шерстяную рубашку, которую надевала по настоянию своей сестры. Потом, внезапно, в последнюю минуту, когда еще немного — и было бы уже слишком поздно, все это показалось таким убожеством, такой дешевкой, что она не смогла довести дело до конца.

С любимым человеком, на террасе пентхауса или на вилле на французской Ривьере, когда на ней тончайшее неглиже, которое всегда носит мисс Амес в своих постельных сценах, — да.

Но не с парнем, которого она едва знает, на заднем сиденье восьмилетнего «форда», когда по радио играет оркестр народных инструментов из южных штатов, а она ерзает на сиденье в длинном одеянии, не приспособленном для таких сцен.

— Прости. Но я не могу, я просто не могу, — сказала она ему, оттолкнув от себя, садясь прямо и стараясь привести себя в божеский вид.

Но вместо того чтобы хотя бы попытаться понять, парень страшно на нее разозлился. Он обругал ее и ударил по лицу и не оставлял попыток овладеть ею. А когда она все так же не позволяла ему, он открыл дверцу машины и вытолкнул ее наружу, и ей пришлось идти домой пешком, плача, натягивая на ходу нижнее белье и испытывая такой стыд, что хотелось умереть.

Руби стряхнула пепел со своей сигареты в пепельницу на приборном щитке, когда дверь офиса открылась, Уолли вышел наружу и, обогнув автомобиль с открывающимся верхом, подошел с той стороны, где она сидела. При свете от вывески «СВОБОДНЫЕ МЕСТА» ей было видно, что его лицо покрыто тонким глянцем пота.

— У тебя какие-нибудь неприятности? — спросила она.

Он покачал головой:

— Нет.

— Тогда почему тебя так долго не было?

Уолли положил свою руку на ладонь, которую она держала на дверце машины.

— Никак не мог отвязаться от администратора.

— Почему?

— Он — бывший вояка. Был в составе Первой в Корее. Знаешь, один из тех ребят, что пробились обратно от Ялу. И стоило ему только увидеть мою униформу, он из кожи лез вон, чтобы нам угодить. Но он все говорил, и говорил, и говорил, и я никак не мог добиться, чтобы он отдал мне наш ключ.

Руби спросила почти яростно:

— Но он все-таки дал тебе комнату?

— Нет. — Уолли ухмыльнулся. — Номер люкс. Гостиная, спальня и ванная.

Руби почувствовала, как у нее вытягиваются губы, пока Уолли открывал дверцу и помогал ей выйти.

— Он, наверное, очень большой. А как быть с твоей машиной?

— Он велит одному из своих ребят припарковать ее.

Руби посмотрела на блестящий новый багаж в задней части автомобиля с открывающимся верхом. Если один из чемоданов, которые они купили в Санта-Монике, случайно раскроется и телефонные книги, которыми они набиты, вывалятся, она умрет. Она ляжет прямо на мостовую и умрет.

— Как насчет багажа?

Уолли был терпелив с ней:

— Тот же парень принесет их в номер.

Руби позволила Уолли отвести ее к дорожке, обогнув машину спереди.

— А администратор ничего не заподозрил? Ну, ты понимаешь. Из-за того, что мы оба такие молодые?

— Нет. По крайней мере, я так не думаю, — сказал Уолли. — Я сказал ему, что мы живем в Даго и хотим ненадолго съездить к океану до того, как я буду обязан явиться на службу. — Он покрепче ухватил ее за локоть. — Пожалуйста, не нужно волноваться, милая. Ты вся дрожишь.

Руби переборола охватившее ее от этого ощущение удушья:

— Я знаю, что дрожу. Но ничего не могу с собой поделать. А далеко нам идти?

Уолли посмотрел на ключ в своей свободной руке:

— Через двор и вокруг него, на другую сторону. Это номер люкс на нижнем этаже, с окнами на океан.

Когда они проходили мимо офиса. Руби подняла взгляд и увидела человека, с которым разговаривал Уолли. Лет по меньшей мере двадцати восьми-двадцати девяти, он наблюдал за ними в окно. Он мог обмануть Уолли насчет того, что ничего не заподозрил, но не мог обмануть ее. Он старался быть дружелюбным, но его чуть насмешливое выражение лица говорило не менее красноречиво, чем слова:

— Нет, вы видели такое, а? Вот идет хорошенькая маленькая девчонка, которую должны в первый раз трахнуть.

Она начала было злиться, но тут же перестала. Ну и что с того?

Теперь, когда она зашла так далеко, ей хотелось, чтобы это произошло. Ей нравились твердые пальцы, сжимавшие ее локоть. Ей нравилось, как он улыбается ей. Когда он улыбался, ода чувствовала, как тяжелеют ее чресла, чувствовала, как внутри ее все трепещет. Даже если она никогда больше не увидит Уолли, по крайней мере, у нее останется хоть одно прекрасное воспоминание.

Больше у нее ничего не было после ее приключения с мистером Кронкайтом. Она старалась не думать об этом. Как назло, пока она шла рядом с Уолли, время от времени у нее слегка подгибались колени, удары прибоя по песку на какой-то момент становились громче, и она не могла думать ни о чем другом.

Сцена была такой же яркой, как в тот день, когда разыгралась.

Она никак не могла взять в толк, откуда взялся Кронкайт. Время от времени ей казалось, что у нее остались смутные детские воспоминания о нем, воспоминания о чем-то не слишком приятном, случившемся на ферме, где она жила с матерью и Верой до того, как умер ее отец, которого она не помнила совсем.

Через несколько месяцев после того, как Вера вышла замуж за Тома и переехала в Калифорнию, они с матерью однажды повстречали мистера Кронкайта на улице, и, хотя она невзлюбила его с самого начала, он был очень любезен с ними, и в тот же вечер пришел в дом. Следующие несколько лет он был довольно частым гостем, хотя мама просила никогда не упоминать о нем, если она писала Вере.

Что касалось ее, то до одного жаркого летнего воскресенья он был просто мужчиной, который приходил повидаться с ее мамой. Но как-то мама уехала на городскую окраину, в кино.

Она осталась дома послушать пластинки. Поскольку Руби не ждала гостей и было жарко, она сидела на своей кровати в одном лишь старом тонком хлопчатом халате и туфлях на высоком каблуке, делая себе маникюр и слушая пластинки. И именно тогда к дому подъехала машина. Охваченная любопытством, она пошла посмотреть, кто это, и обнаружила мистера Кронкайта, пьяного в стельку, с большим, холодным как лед арбузом в руках, уже в доме, стоявшего посреди гостиной.

— Привет. — Он дохнул на нее виски.

— Здравствуйте, — коротко сказала она.

Потом, смущенная тем, как он на нее смотрит, она сказала ему, что мамы нет дома, ушла обратно в спальню и попыталась закрыть дверь, но не смогла, потому что, все еще держа обеими руками тяжелый арбуз, мистер Кронкайт вошел за ней следом, выдыхая ей в шею грязные предложения.

Со слюной, капавшей с уголков рта, он обещал ей:

— Пять долларов. Десять. Я могу даже дойти до целых двадцати, если ты разрешишь мне везде тебя поцеловать.

— Убирайся отсюда, грязный старикашка! — сказала она ему.

Но вместо того чтобы уйти, он надавил на нее арбузом и, пока она стояла, как дурочка, держа его, сорвал с нее халат и обнажил свою плоть, и не успела она опомниться, как оказалась голой и распластанной на спине на собственной кровати, и между ней и мистером Кронкайтом не было ничего, кроме арбуза.

В ужасе от того, что он собирается сделать, все еще вцепившись в арбуз, стараясь удерживать его между ними, она ругала его и старалась пнуть ногой.

— Оставь меня в покое, старый сукин сын!

Но мистер Кронкайт тут же обругал ее в ответ, продолжая тискать до тех пор, пока она, в отчаянии вывернувшись на кровати, насколько могла, и подняв арбуз обеими руками, обрушила на его лысую голову, а потом воспользовалась одной из туфель-шпилек, которые были на ней, чтобы пнуть его в самое больное место. А после того как он, шатаясь, постанывая, вывалился из дома, обхватив себя обеими руками, с пьяным бормотанием о том, что она загубила его жизнь, она стряхнула с колен арбузную мякоть и подобрала с пола свой халат. Больше ни она, ни ее мама никогда не видели мистера Кронкайта.

И она никогда не рассказывала Вере ни о мистере Кронкайте, ни об этом происшествии. А иначе Вера сказала бы, что она сама виновата, что вела себя неподобающе. Ну а как вести себя подобающе с мерзким стариком, пытающимся запустить свои искусственные зубы тебе в промежность?

Со стороны двора, обращенной к океану, плеск волн был таким громким, что Уолли пришлось повысить голос, чтобы она расслышала его, пока он отпирал дверь номера.

— Почему ты такая серьезная?

— Я просто кое о чем подумала.

— Кое о чем приятном, я надеюсь?

— Нет.

Когда они стояли в проеме открытой двери, Уолли обхватил ее за плечи:

— Ты уверена, что хочешь этого? Знаешь, мы все еще можем пойти на вечеринку.

Руби какое-то время изучала его лицо, потом спросила приглушенным голосом:

— Ты не хочешь меня, Уолли?

— Конечно да. Господи, конечно да! — сказал Уолли, крепче прижимая к себе и целуя.

Какое-то время Руби целовала его в ответ с такой же горячностью, как он ее, их тела прильнули друг к другу в лестничном проеме. Потом, забеспокоившись, не видят ли их жильцы из других номеров, она положила руки ему на грудь и оттолкнула его почти с такой же горячностью.

— Прошу тебя, Уолли. Подожди хотя бы, пока парень принесет наши чемоданы и мы сможем закрыть дверь.

Уолли забыл про чемоданы:

— Ах да! Чемоданы.

Пока они ждали, Руби осмотрела номер. Он был замечательным, и она заранее знала, что он таким будет. Все, что ни делал Уолли, было замечательно. Гостиная была большая и обставлена дорогой мебелью. В спальне стояла широченная кровать. В ванной комнате даже потолок был выложен кафелем. Она раздвинула шторы в окне со стороны фасада и выглянула наружу. Так далеко, как она только могла видеть при лунном свете, были песок и вода — вода, простиравшаяся до самого горизонта. Руби одновременно испытывала волнение и легкую грусть. Наверное, одна ночь в этом номере стоила столько же, сколько большинство людей тратило на весь свой отпуск. Она ухватилась за эту мысль.

Она должна чуточку нравиться Уолли. Она для него — не просто очередная юбка. Она должна ему нравиться, если он готов так много заплатить за ее девственность.

Она села на подлокотник мягкого кресла:

— Ну, вот мы и на месте.

— Вот мы и на месте, — согласился Уолли.

Руби вглядывалась в его лицо сквозь длинные ресницы, которые продолжали трепетать на ее щеках. Уолли нервничал почти так же, как она. Он начал было расстегивать пальто и бросил. Прошелся к окнам и обратно. Уселся в кресло, закинув одну длинную ногу на подлокотник, потом снова встал и закурил одну из больших сигар, которые упорно курил, потому что считал, что благодаря им он выглядит старше.

— Тебе здесь нравится? — наконец спросил он озабоченно.

— Очень, — заверила его Руби.

Наступило неловкое молчание, во время которого они ждали, пока служащий принесет их багаж. Когда он это сделал и Уолли дал ему два доллара на чай и закрыл за ним дверь, снова последовало молчание.

Руби заставляла себя подходить к этому прагматически. Чему быть — того не миновать. Все когда-нибудь происходит в первый раз. Она была рада, что это произойдет с Уолли. Поднявшись, она прошла через комнату к нему и приподняла лицо, чтобы он ее поцеловал.

— Я люблю тебя, Уолли.

— Я люблю тебя, Руби.

— Я на минутку. Но, прошу тебя, не входи, пока я тебя не позову.

— Хорошо.

Руби хотела было закрыть дверь в спальню, но не стала. Зная, что Уолли наблюдает за ней, она отвернула атласное покрывало и пододеяльник на широченной кровати, аккуратно разгладила их, так, как сделала Глория Амес в «Лихорадке джунглей» в первую ночь, когда осталась с белым охотником, потом прошла в ванную, чтобы раздеться, в первый раз до конца осознав, что она никогда больше не увидит Амес в новой картине. Мисс Амес мертва. В статье в вечерней газете рассказывалось, что она приняла слишком много таблеток снотворного и что с ее психоаналитика, доктора Джека Гэма, который, как она с гордостью подчеркивала Уолли, жил в одном доме с ней, снимали показания, выясняя, известна ли ему причина, по которой она могла покончить с жизнью, и где она достала лишнюю дозу снотворных таблеток.

Это казалось невозможным. У мисс Амес было столько поводов, чтобы жить.

Слегка дрожавшими пальцами Руби расстегнула сбоку платье, повесила его на крючок на стене ванной комнаты, потом осмотрела себя в зеркале в полный рост, пока расстегивала бюстгальтер и стаскивала трусики с бедер. У некоторых девушек это место красивое. У некоторых — нет. Она считала, что у нее красивое.

Она надеялась, что понравится Уолли. Хотя, если он такой же, как большинство других ребят, с которыми она встречалась, он, возможно, не заметит. Когда у ребят на уме лишь одно, им все равно, как ты выглядишь. Тебе достаточно быть девушкой.

Она сняла пояс с резинками, потом села на край ванной, чтобы снять туфли и чулки.

Как она ни старалась, она не могла не чувствовать себя немного униженной, особенно после того, как сегодня Уолли настоял на том, чтобы отвезти ее познакомиться со своими родителями, и его мама и папа были так любезны с ней.

Его мама называла ее милой деткой.

— Так, значит, это вы — Руби, — улыбнулась она, — та самая девушка, которой Уолли бредит почти целую неделю. Я рада познакомиться с вами, дорогая. И, поскольку у моего сына такой хороший вкус, вы именно такая милая и очаровательная детка, как я и ожидала.

Именно так она и сказала. Без всякого важничанья. Настоянная леди.

Папа Уолли был так же любезен. При всех его деньгах и вывесках с его именем по всему городу, он давал ей почувствовать, что она ничуть не хуже их.

Поговорив немного, все они стали пить чай с печеньем, чай в чашках из твердого английского фарфора, наливаемый из серебряного чайника. Достаточно было посмотреть на него, чтобы понять, что это серебро установленной пробы. И проживи она хоть сто лет, ей никогда не забыть их дом. Такие вы видите редко, разве что в кино: огромный, с высокими потолками в гостиной, с высокими двустворчатыми окнами, с роялем и дворецким, открывающим дверь, и горничной в униформе, подававшей чашки с чаем.

Руби поняла, что плачет, и быстро провела по щекам тыльной стороной ладони. Она не обманывала Уолли. Он получит то, что хочет. Но она в некотором роде обманывала его родителей.

Они считали ее «милой деткой».

Она отыскала в сумочке свою косметичку и припудрила подтеки от слез на щеках. С другой стороны, сколько ребят в восьмилетних «фордах», и лысых мистеров Кронкайтов, и толстых глупых матерей, и сестер, которые кашляют, потом сплевывают в раковину и открывают мусоропровод, приходилось терпеть миссис Уоллас К. Фабер III? Ей нужно жить своей жизнью. От Гавайев до Лос-Анджелеса — две тысячи миль. А письма у нее выходят не слишком хорошо.

Встав, она в последний раз посмотрела в зеркало, потом босиком прошла в спальню и легла на кровать, прикрывшись лишь уголком пододеяльника.

— Можешь заходить, Уолли.


Глава 12 | Избранные детективные романы. Компиляция. Книги 1-24, Романы 1-27 | Глава 14