home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 5

Чем больше думала об этом Грейс Арнесс, тем больше страдала. Уж по крайней мере Пэтти могла бы сделать вид, что она ревнует. Но ревновала ли она? Нет. Она позволила ей два часа протрепаться с Биллом и Чарли, даже не высовывая голову из квартиры.

Модель перевела взгляд с пилотов, спавших в шезлонгах, на закрытую дверь и подъемные жалюзи в ее номере на втором этаже. Это была ее квартира. Она платила за аренду. Она покупала продукты. Машина записана на ее имя. Она даже заплатила за неглиже, в котором Пэтти, вероятно, хандрила сейчас.

Она поняла, что мистер Мелкха смотрит на нее поверх ободка своего неизменного стакана с хайболом [Хайбол — виски с содовой водой и льдом, поданное в высоком стакане]. Она бросила на него сердитый взгляд. Из всех жильцов дома меньше всего ей нравился мистер Мелкха. Он считал, что все знает, лишь потому, что годами занимался производством кинокартин. Он считал, что может сидеть и судить о нравах и недостатках своих менее значительных смертных собратьев. А ее личная жизнь совершенно его не касалась. Она не касалась никого, кроме нее самой.

Стараясь совладать со своими чувствами, Грейс спрыгнула в бассейн и проплыла вдоль него. Это не помогло. После того как солнце весь день било по воде, это было все равно что плавать в тепловатой ванне. Что она хотела, в чем она нуждалась, так это в большой порции холодной выпивки.

В ее машине было полкоробки «Дюбонне». Сама Грейс не в состоянии отнести вино и продукты в квартиру. А из-за их ссоры в супермаркете Пэтти помочь отказалась. Грейс плотно сжала губы. А все потому, что она, как бы между делом, заметила: со стороны Пэтти было не слишком хорошо проводить так много времени с покупателем из «Нейман Маркус» ["Нейман Маркус" — сеть престижных универмагов] на вечеринке накануне. Она помнила каждое слово их ссоры. Она всего лишь сказала:

— Я не думаю, что это было очень хорошо с твоей стороны или честно по отношению ко мне — вести себя подобным образом.

А Пэтти ответила:

— Ну и что с того, что я позволила этому парню поцеловать меня пару раз и несколько раз пощупать?

— Тебе не обязательно относиться к этому так вульгарно.

— Это часть нашей работы — развлекать покупателей.

— Тебе не обязательно было позволять ему заходить так далеко. Насколько мне известно, ты назначила свидание, чтобы улизнуть и встретиться с ним.

— Насколько тебе известно? — взъерепенилась Пэтти. — А я могу сказать тебе другое, прямо сейчас. Если ты и дальше будешь такой собственницей, я перееду в другой номер. В конце концов, ты ведь мне не муж.

— Как ты можешь говорить мне такое?!

— Потому что это правда.

— Но мы любим друг друга.

— Любим? Ха! Может быть, если бы мы обе ради разнообразия легли в постель с мужчинами, то нам было бы не стыдно глядеть на себя в зеркало.

Грейс вылезла из бассейна и вытерлась. Она не хотела продолжать в том же духе. Она не хотела продолжать при том, что она испытывала к Пэтти. Возможно, если она отнесет «Дюбонне» наверх и извинится, пока будет готовить им обеим отличную холодную выпивку, Пэтти захочет загладить вину? По крайней мере, попробовать стоит.

Она положила полотенце в сумку, потянулась за своим флакончиком лосьона для загара, пластиковая бутылочка выскользнула из ее руки и, подпрыгивая, покатилась по кафелю, наткнувшись на надувной пляжный матрас, на котором загорала Колетт.

Девушка сонно открыла глаза и посмотрела на нее без всяких комментариев.

— Простите, — извинилась Грейс, подбирая лосьон. — Он у меня выскользнул из руки.

Колетт пожала плечами и снова закрыла глаза, и Грейс обратила свою желчь на нее. Если бы она не подписала договор об аренде, она бы давно съехала. Вот что она бы сделала! Девчонка Дюпар такая же дрянная, как мистер Мелкха. Хуже! Миссис Мэллоу следовало бы выставить ее из дома. Колетт была не кем иным, как грязным, неистощимым маленьким животным, которое жило за счет соков своего собственного тела.

Грейс схватила со стола свою пляжную сумку, засунула ноги в туфли без задника, съехала на лифте в подземный гараж и взяла из машины полкоробки «Дюбонне». Когда она вернулась к лифту, кто-то на третьем этаже вызвал его.

Она нетерпеливо ждала, наблюдая за индикатором. Когда кабина вернулась в гараж, вышел Марти Ромеро, одетый для улицы, державший одну из тех больших черно-белых плюшевых панд, которые ночной клуб на Стрип дарит любому клиенту, заказавшему на пятьдесят долларов и больше.

— Привет, — поздоровался он с ней.

— Хэлло, — холодно сказала модель. Она попыталась войти в кабину, но боксер преградил ей дорогу свободной рукой: — Скажи мне.

— Сказать тебе что?

— Я когда-нибудь говорил тебе, что ты очень недурная собой бабенка?

— Ох, ради Бога.

— При чем тут Бог? — Ромеро притянул ее к себе, когда она попыталась протиснуться мимо него. — Я серьезно. Как насчет того, чтобы я зашел к тебе в квартиру как-нибудь вечерком?

— А ты уверен, что миссис Кац поймет?

Ромеро усмехнулся:

— Ты ведь знаешь, что к чему. Это было просто так, ради смеха.

С руками, занятыми половиной коробки крепленого вина, Грейс стояла, застыв от гнева, в то время как Ромеро целовал и поглаживал ее.

— Чем бы дитя ни тешилось…

Ромеро отпустил ее и вгляделся в ее лицо.

— Значит, у тебя это так, да?

— Да, так.

— Такое случается. — Ромеро пожал плечами и пошел к своей машине. — Но если ты думаешь, что держишь в своей клетке голубку, которая возвращается домой, так это чепуха на постном масле. Что касается ее, то это улица с двухсторонним движением.

Грейс поставила вино на пол лифта и яростно ткнула кнопку второго этажа. Ромеро лжет. Конечно же лжет! Пэтти не стала бы так с ней поступать.

Мама Ромеро размышляла о ближайшем будущем. Она мало о чем еще думала с тех пор, как помощник шерифа прикрепил к ее парадной двери объявление, означавшее, что ей придется освободить дом, в котором она прожила сорок лет.

Высокая, грузная женщина со смуглой кожей, она продолжала думать об этом, подсыпая еще одну щепотку шафрана в рис, который готовила, чтобы подать к цыпленку с чесноком, жарившемуся на другой сковородке. Некоторые кухарки кладут рис вместе с цыпленком. Она никогда так не делала. Когда рис готовят с чем-то еще, он, как правило, получается сыроватым. Гораздо лучше приготовить его отдельно, а потом соединить одно с другим в духовке в последние двадцать минут.

Она снова накрыла крышкой кастрюлю с рисом, уперлась локтями в облупившуюся краску подоконника и посмотрела на высокий белый шпиль храма Справедливости, возвышающегося над многоярусной развязкой в деловой части Лос-Анджелеса. Справедливость. Ха! Мало того, что Маурицио свалился на ее голову, так теперь еще и это. Она говорила папе. Сорок один год назад она умоляла папу выкупить лощину Чавес. Если бы он это сделал, она бы продала его мистеру О'Мэлли и его бейсбольному клубу за бешеную цену. Но нет! Папа настоял на том, чтобы положить их маленькие сбережения в banco [Испанский банк] и снять дом на Банкер-Хилл. Потому что ему нравился вид.

Теперь деньги давным-давно были истрачены, и ей с другими давними жителями, стариками, живущими на пенсии, клерками и мелкими служащими шахты и маленькой армией уборщиц, привратников и поварих в ночных закусочных вроде нее, работавшими в главном деловом районе и любившими селиться поближе к своей работе, было ведено убираться из своих домов.

Мама налила себе маленький стаканчик вина. Andar! Vamos! [Идите! Бегите! (исп.)]

Сдохните. Но вначале уезжайте. Вы что — газет не читаете? Вы что, не знаете, что районное агентство по перепланировке собирается снести все старые дома, дешевые отели и меблированные комнаты и возвести комплекс небоскребов под офисы и многоквартирные дома за триста пятьдесят миллионов долларов?

Отсюда виден весь город, а места с красивыми видами принадлежат богатым.

Дело уже было улажено. Его решили через суд. Уже не один месяц работали бульдозеры и большие краны с раскачивающимися стальными ядрами. Большинство ее соседей и друзей уехало. Ее дом был одним из немногих, которые еще стояли.

И, чтобы поторопить ее, человек из агентства по перепланировке обещал ей двести долларов, так сказать, помочь с транспортными расходами.

Куда переезжать? Что перевозить? Мебель ее по большей части такая старая, что развалится на части еще в автофургоне.

Все, что она, возможно, могла сделать, это продать то немногое, что у нее было, старьевщику и переехать в меблированные комнаты. И, если она не позаботится еще и о нем, это будет нечестно по отношению к Пепе.

Мама опустила взгляд на большого человека, спящего в гамаке, в то время как Пепе играл мягкой игрушкой, которую тот ему принес, медведем-пандой, как называл ее Маурисио.

Матери полагается любить своего сына. Когда-то она считала, что любит. Но то было много лет назад, и с тех пор как она сотни раз жалела, что Бог из милости не поразил их обоих замертво в ту ночь, когда папа — она осенила себя крестным знамением — упокой Иисусе его чистую душу! — сделал с ней Маурисио.

Бедствие. Вот что всегда означал Маурисио для папы и для нее.

Дни, которые они провели в суде по делам несовершеннолетних.

Ночи, в которые им приходилось ходить в центральное полицейское управление. Оставалось только удивляться, почему Марти остался жить, в то время как все остальные дети умерли. Даже имя, которым его назвали, было не правильным. В переводе на английский Маурисио — это не Марти, а Морис.

Мама налила себе еще один стакан вина. Не то чтобы имя что-то меняло. Короткое время, когда Марти только-только стал боксировать за деньги, вместо того чтобы драться на улицах, и женился на Алисии, она питала слабую надежду, что дела пойдут на лад.

— Я сделаю все, как ты захочешь, madre mia [Моя мама (исп.)], — пообещал он. — Вот увидишь.

Потом, когда Алисия была на седьмом месяце беременности, он ушел от нее, и Алисии пришлось переехать к маме. Не считая того, что они читали о нем в газетах и несколько раз видели по телевизору, пять лет от него не было ни слуху ни духу.

До того вечера, когда в дом заявился адвокат с бумагой, которая, как он сказал, была мексиканским разводом с обвинением Алисии в невыполнении обязательств. А когда Алисия возразила, что она не оставляла Марти, что все было наоборот, адвокат лишь улыбнулся и сказал ей, что она ничего не может с этим поделать, но Марти, по доброте сердечной, согласен платить ей по десять долларов в неделю на содержание своего сына с условием, что ему позволят навещать его каждую неделю.

Мама выпила налитое вино. И с тех пор Марти снова стал приходить. Она взяла нож с сушилки и попробовала острие пальцем. С ножом, с острым ножом она могла бы позаботиться о нем, когда он был маленьким дитем.

Она снова оперлась о подоконник. Она никогда не знала точно, почему Марти хочет видеться со своим сыном. Возможно, потому, что каждому мужчине нравится то, что он способен быть отцом. Но как это происходит, она видела. Для Марти отцовство означало несколько минут игры со своим сыном, удобное место для сиесты, домашний обед из цыпленка с желтым рисом, несколько стаканов хорошего вина и, когда он был в настроении, для разнообразия, после тех шикарных девушек, с которыми он водился, быстрое прыганье на пружинах с Алисией.

И все это — за десять долларов в неделю, притом что он, как правило, задерживал выплату на два-три месяца. Потом, после того как он облачался в свой двухсотдолларовый костюм и уезжал на дорогой машине в шикарные апартаменты, которые ни она, ни Алисия никогда не видели, Алисия, рыдая, выходила из спальни в одном лишь халате, прикрывавшем ее наготу, и вопрошала:

— А что еще я могла поделать, мама? В глазах Церкви он все еще мой муж.

Поскольку никакого развода не существовало, а Алисия, будучи молодой женщиной, была не способна включать и выключать свою любовь, подобно водопроводному крану, отношения эти продолжались. Не то чтобы мама винила в этом невестку.

Она не настолько стара, чтобы не помнить, как сама когда-то была полна энергии и огня.

Но дальше так продолжаться не могло, не тесниться же им втроем в меблированной комнате. Если Алисии суждено быть несчастной, она может с таким же успехом быть несчастной с Марти. Таким образом, мама, по крайней мере, будет иметь какое-то физическое облегчение, а Пепе — место для игр.

Приняв решение, мама выключила огонь под цыпленком и рисом, прошла в спальню и принялась собирать одежду Алисии и Пепе. Мальчик пришел со двора, когда она все еще укладывала мелкие предметы одежды, которые она выстирала и погладила в этот день.

— Пепе идет в поход? — с восторгом спросил шестилетний ребенок.

Мама притянула ребенка к себе, поцеловала его и надолго прижала к себе. Ей будет одиноко без Пепе. Он — все, что у нее есть. Но так будет лучше. Лучше для Алисии. Лучше для Пепе.

Лучше для Марти. Рано или поздно он вырастет и примет на себя мужские обязанности.

— Да, — сказала мама. — Пепе идет в поход.

В следующий момент она услышала, как в кухне Марти приподнимает крышки кастрюль.

— Эй. Когда мы будем есть? — поинтересовался он.

Он отправился в спальню, но тут услышал, что Алисия, вернувшаяся домой из конторы, в которой она работала, вставила ключ во входную дверь.

Последовал момент затишья, пока они целовались. Потом, услышав пронзительный голос Пепе, они оба зашли в спальню и посмотрели, озадаченные, на открытые чемоданы на кровати.

— Что это значит? — спросил Марти.

Не обращая на него внимания, мама открыла один из выдвижных ящиков поцарапанного туалетного столика и добавила чистое нижнее белье Алисии к той одежде, которая уже была в чемоданах.

Раздраженный, Марти развернул ее и вскинул одну руку, чтобы дать ей пощечину, но выражение лица его матери остановило его.

— Я спросил, — произнес он почти кротко, — в чем дело?

И тогда мама сказала ему:

— Алисия и Пепе поедут с тобой. Ты возьмешь их с собой в, эту свою шикарную квартиру.

— Ты выжила из ума! Мы разведены. Мы не можем жить вместе.

— Тогда чем ты занимаешься, когда приводишь ее сюда?

Делаешь ей шведский массаж?

— Пожалуйста, мама, — взмолилась Алисия. — Если вы рассердите Марти, он больше не придет.

— Ему незачем будет приходить. Вы будете там, с ним. — И мама добавила почти небрежно: — На твоем месте я бы переоделась в другое платье. Я думаю, в голубое, с белым воротником. Уверена, Марти захочет, чтобы ты с первого раза произвела хорошее впечатление на его друзей.

Когда к Марти вернулось самообладание, он оседлал стул и уперся руками и подбородком в его спинку.

— Знаешь что, старушка, — ухмыльнулся он. — Ты спятила.

Ты просто чокнутая.

Мама достала из стенного шкафа ворох платьев Алисии.

— Не такая чокнутая, каким будешь ты, если сегодня вечером выйдешь отсюда, не взяв с собой Алисию и Пепе.

Ромеро продолжал ухмыляться:

— Ха! И что ты сделаешь, если я не возьму?

— Я рада, что ты это спросил, — сказала мама, складывая одно из платьев Алисии. — Первое, что я сделаю, — это позвоню в газеты и попрошу их прислать репортеров и операторов, чтобы посмотреть и заснять то место, где живут жена и ребенок одного из ведущих боксеров в полутяжелом весе.

На Ромеро это не произвело впечатления.

— Подумаешь, большое дело!

— Тогда, — продолжила мама, укладывая легкое пальто поверх платьев, — я расскажу репортерам, какой работой мне приходится заниматься, чтобы помогать содержать твоего сына, и что, помимо тех нескольких долларов в неделю, которые ты давал Алисии в последний год когда тебе заблагорассудится, мы никогда не получали от тебя ни гроша. Даже когда родился Пепе. А если и. этого будет недостаточно, чтобы расстроить желудки твоих телевизионных болельщиков и настроить против тебя твоих именитых друзей, я могу припомнить несколько других вещей.

— Например?

— Например, как ты заключил сделку за моим кухонным столом о том, что продуешь свой последний бой, когда ты взял пять тысяч долларов за проигрыш, притом что половина paisanos [Испанские земляки] в Лос-Анджелесе поставила на тебя свои кровные деньги.

— Заткнись! — заорал Ромеро. — Кто тебе поверит?

— Кто знает? Может быть, боксерская комиссия.

Ромеро встал со стула и попробовал зайти с другой стороны.

— Перестань, madre mia.

Мама смахнула его ладонь с своей руки:

— Оставь свое «madre mia»! Надо было мне подумать, прежде чем производить на свет такого сына. Но теперь слушай, и слушай внимательно, Марти Ромеро! Алисия до сих пор тебя любит. Почему, я не знаю. Кто сумеет понять женщину? Но коль она тебя любит, сегодня вечером, когда ты уйдешь отсюда, ты возьмешь с собой ее и сына. Но если ты когда-нибудь ее обидишь, если ты когда-нибудь от злости поднимешь на нее руку, я услышу об этом. И обещаю тебе, если это случится, я не только добьюсь, чтобы тебя дисквалифицировали, я сделаю так, чтобы любой честный человек, занятый в спорте, плевал на тебя, когда ты будешь проходить мимо.

Ромеро вытер рот тыльной стороной ладони:

— Неужели ты это серьезно, мама?

— Я это серьезно.

Алисия попробовала образумить ее:

— Но, мама, если Марти не хочет, чтобы я и Пепе были с ним, ни к чему заставлять его забирать нас!

— Уж это мне судить.

Ромеро сделал последнюю попытку ее утихомирить:

— Но, мама! В здание, где я живу, детей не допускают.

— Это, — сказала мама, — твоя проблема. — Она закрыла и застегнула чемоданы. — А теперь убирайтесь из моего дома, все трое!

Когда они ушли, Алисия и Пепе — плача, а Марти — со злым и угрюмым лицом, мама долго сидела, раскачиваясь в ветхом плетеном кресле-качалке на переднем крыльце, наблюдая, как мигают городские огни, наслаждаясь ароматом звездчатого жасмина и вьющихся роз, которые вскоре предстояло смести бульдозеру.

Она была старой. Она устала. Она ненавидела смотреть, как садится солнце. С другой стороны, ночи — это не так уж плохо.

У нее есть ее работа. Утра, остававшиеся у нее, — вот что беспокоило ее, старую женщину, ожидающую смерти, идущую обратно к обреченному старому дому, наполненному лишь тишиной и воспоминаниями теперь, когда ушли Пепе и Алисия.


Глава 4 | Избранные детективные романы. Компиляция. Книги 1-24, Романы 1-27 | Глава 6