home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 3

Звонок от лейтенанта Траверса, переадресованный из его кабинета, застал Джека Гэма в психиатрическом отделении «Ливанских кедров», где он заканчивал свой утренний обход. Глория Амес была его пациенткой, так что Гэм, хоть и нехотя, согласился немедленно выехать на ее ранчо в долине. Он задержался лишь для того, чтобы по телефону сообщить отделу связей с общественностью, что с актрисой, связанной в настоящее время контрактом с их студией, их секс-символом, снова случилась беда.

Движение на автостраде было обычным. С того момента, когда он въехал по пандусу с проспекта Сансет на ведущие от города полосы, его машина влилась в стремительный металлический поток. На самой крайней полосе наполняли небо черными завитками маслянистого дыма огромные дизельные тракторы, таща за собой пустые трейлеры, до этого перевозившие консервированное детское питание, апельсины и сено, пиво, виноград и салат-латук, бензин, хлопок, лимоны и бобы, сахарную свеклу, картофель и чернослив, спаржу, грецкие орехи и пшеницу, нейлон и искусственный шелк, цемент и необработанную древесину, фанеру и стальные балки. На ведущих к городу полосах еще больше грузовиков, тяжело груженных, спешило, чтобы заполнить кажущуюся бездонной прорву, изрыгая еще больше черного дыма и двуокиси углерода.

Гэм, по возможности, избегал заезжать в долину. Он предпочитал помнить ее такой, какой она была во времена его детства.

Пока он мчался мимо семи голливудских холмов, проезжал через ущелье Кахуэнга, он попытался мысленно представить себе долину такой, какой она была в дни отца Хуниперо Серра [Хуниперо Серра, Блаженный — испанский миссионер (1713-1784)].

Наверняка это был рай. Птицы распевали в ветвях вирджинского дуба и остролиста. Рыба плавала в кристально чистой реке.

Олень пасся в зеленых оазисах. Небо было таким же синим, как синева одежд девы Марии. Дальние горы отбрасывали тень на полузасушливый пустынный воздух, сладкий во рту и приятный для легких. Возможно, что в течение долгого дневного пути добродетельный отец повстречал лишь с полдюжины попутчиков, к которым он мог взывать: «Vaya con Dios» [Ну и ну. Боже ты мой! (исп.)].

Водитель грузового автофургона вильнул с его полосы и вклинился между машинами впереди Гэма, заставив его ударить по тормозам. Психиатр высунул голову из открытого окна и без особого энтузиазма обругал водителя:

— Сукин ты сын! Где тебя учили водить?

Гэм выправил автомобиль и продолжил ход своих мыслей.

Даже тридцать лет назад, когда он был мальчишкой, долина представляла приятное место для жизни.

Апельсиновые, оливковые, ореховые рощи, виноградники.

А также овощеводческие хозяйства и маленькие ранчо. И залитые солнцем сонные деревеньки. Он знал все это. Он вырос в одной из них.

Гэм просигналил, что переезжает на другую полосу, и неторопливо объехал осторожного туриста, который рисковал жизнями, своей и других водителей, двигаясь со скоростью пятьдесят миль в час в транспортном потоке со скоростью шестьдесят пять миль в час.

Теперь, за исключением отдельных оазисов в предгорьях, любое сходство со старыми временами исчезло навсегда. Из-за климата и промышленности, связанной с обороной и космической программой, люди хлынули сюда из всех пятидесяти штатов, и долина превратилась в один из спальных районов города. Земля стала слишком ценной, чтобы использовать ее под ореховые и оливковые рощи. Субарендаторы с корнем выкорчевали рощи и виноградники и заменили их огромными зданиями типовой застройки с участками, неотличимыми друг от друга, не считая внешней мишуры и размеров закладных.

У каньона Топанга Гэм съехал с автострады по пандусу и проехал несколько миль до ранчо на холмах. Он показал хорошее время. И получаса не прошло с тех пор, как его настиг телефонный звонок. И все-таки маленькая группа репортеров и телеоператоров уже собралась у выкрашенной в белый цвет шестифутовой саманной стены, ограждавшей двор перед зданием.

Это было естественно. Все, что делала Глория Амес, являлось новостью. Гэм поставил свой автомобиль за сине-белой полицейской машиной и подошел к офицеру в униформе, охранявшему ворота.

— Я — доктор Гэм. Мне звонил лейтенант Траверс.

Офицер жестом предложил ему пройти через ворота:

— Проходите, доктор. Вероятно, вы найдете лейтенанта в спальне мисс Амес.

Гэм прошел вокруг «скорой помощи», ожидающей на подъездной дорожке, и через открытую входную дверь — в гостиную хозяйского дома, с низкими стропилами, обшитую деревянными панелями.

Билл Харрис, главный уполномоченный студии по улаживанию конфликтов, сидел на подлокотнике рыжевато-коричневого кожаного кресла, мрачно разглядывая красно-белый узор навахского коврика на полу.

— Насколько плохи дела? — спросил его Гэм.

— Дела неважные, — отозвался Харрис. — Хорошо еще, что горничная обнаружила ее именно в тот момент. Еще несколько минут — и ребятам из «скорой помощи» пришлось бы иметь дело со смертью от несчастного случая.

— Они смогут ее спасти?

— Они пока не знают. Я привез с собой доктора Мартина, и они с полицейским врачом до сих пор бьются с ней. Но, насколько я понимаю, на этот раз она приняла целую банку.

— Где она их достала?

— Вероятно, об этом с вами и хочет поговорить лейтенант Траверс.

Гэм прошел в просторную спальню. На стуле, возле кровати, лежал желудочный зонд. Единственными звуками в комнате был тихий плач горничной и слабое шипение в клапане переносной кислородной установки, поддерживающей искру жизни в теперь обмякшем, но все еще соблазнительном теле девушки на кровати. Гэм представился офицеру, который, похоже, был здесь главным:

— Я — доктор Гэм.

— А я — Траверс, — сказал тот. — Вы — ее психиатр?

— Именно так.

— Как долго мисс Амес была вашей пациенткой?

— Приблизительно пять месяцев. Чтобы назвать вам точные даты, мне нужно свериться с записями.

— Когда-нибудь прежде она пыталась это сделать?

— Насколько мне известно, дважды.

— Когда вы в последний раз ее видели?

— Позавчера.

— Здесь?

— Нет. У себя в кабинете.

— Какова она была, когда вы в последний раз с ней разговаривали? Она выглядела подавленной?

— Совсем наоборот. Она была вполне бодрой для нее и полна энтузиазма по поводу новой картины, в которой ей предстояло сниматься.

— Почему — «для нее»?

— Мисс Амес — очень несчастная молодая женщина.

— Из-за чего это ей быть несчастной?

— Из-за многих вещей. В основном из-за чувства неуверенности и сильно развитого комплекса неполноценности.

— Вы меня разыгрываете.

— Нет.

— Со всеми ее деньгами и ее друзьями?

— Я сейчас не вижу здесь никаких друзей.

Лейтенант показал на пластмассовый флакончик из-под таблеток, лежащий на ночном столике у кровати:

— Ее горничная говорит, когда она прошлой ночью разобрала постель, в нем было полтора грана секонала. Это вы прописали?

— Нет. Я думал, что вывел ее из этой фазы.

— Вы знаете, где она могла это достать?

— Нет.

— Вы знаете имя ее терапевта?

Гэм задумался на какой-то момент:

— Нет, не знаю. Во всяком случае, нынешнего. Помимо прочих ее проблем, она неврастеничка и все время ищет себе новых докторов.

Он подошел ближе к кровати и прижал тыльную сторону ладони к горлу девушки. Пульс был, но он едва прощупывался.

— Что вы думаете? — спросил он студийного врача.

— Я бы ни за что не поручился, — пожал плечами тот. Он взглянул на полицейского врача. — Но в настоящий момент мне хотелось бы отвезти ее в Велльский госпиталь, и как можно быстрее.

Гэм отошел от кровати, чтобы дать возможность двум санитарам «скорой помощи» переложить актрису из смятой постели на носилки. Когда они это делали, ее прозрачное неглиже, единственная одежда, которая на ней была, соскочило со столь часто фотографируемого и публикуемого тела.

— Вот это да! — восхитился один из них. — То, что надо!

Гэм взял сложенную простыню с изножия носилок и прикрыл обмякшее тело девушки, потом дошел с носилками до входной двери.

Харрис перестал пялиться на ковер и звонил по телефону. Он прикрыл рукой микрофон:

— Она выживет?

— Они до сих пор не знают, — сказал Гэм.

Домик на ранчо был оснащен кондиционером, но система сейчас не работала. Гэму было жарко и нехорошо, и он включил ее.

— Только не говорите, — сказал он Траверсу, — что вы заставили меня приехать сюда, в такую даль, чтобы сообщить вам, что я не прописывал этого секонала. Я мог бы сказать вам об этом по телефону.

— Нет, — покачал головой офицер полиции. — Когда я звонил вам, думал, что она уже мертва, а ваше имя — единственное, которое пришло на ум ее горничной.

— Она оставила какую-нибудь записку? — спросил Гэм.

— Нет.

— Вы хотите, чтобы я поехал в госпиталь вместе с вами?

Траверс зажег сигарету:

— Не то чтобы очень. Но поддерживайте с нами связь. — И добавил: — Знаете что? Вы можете оставить мне свой домашний адрес.

Гэм написал адрес Каса-дель-Сол на обратной стороне своей визитной карточки и отдал ее лейтенанту.

— Если меня не будет там или в кабинете, мои секретари-телефонистки смогут со мной связаться. — Он понаблюдал, как Траверс проходит в дверь, как идет по двору и скрывается за воротами. Потом прямо спросил Харриса: — Из-за чего меня вызвали?

Студийный специалист по улаживанию конфликтов усмехнулся:

— Ну, вы довольно привлекательный на вид мужчина. В расцвете сил. Каждый считает, что все психиатры такие же чокнутые, как и их пациенты. И, будучи сам хорошим семьянином и, вероятно, чуточку завидуя, лейтенант, несомненно, думает, что вы играли с ней в папу-маму.

Гэма это объяснение не развеселило.

— Спасибо. Большое спасибо.

Он пересек двор, открыл ворота и к своему автомобилю прошел уже в окружении репортеров, которым отказался что-либо комментировать. Что он мог сказать? Он знал об этом деле не больше, чем они.

С какой бы стороны Гэм ни смотрел на случившееся, история была скверная. Ему нравилась Глория Амес, несмотря на ее довольно свободную половую жизнь. Нельзя было целиком винить девушку. Она лишь из кожи вон лезла, чтобы угождать, имея хрупкую душу ребенка в роскошном женском теле. Он мог бы назвать по меньшей мере четырех своих пациенток, богатых женщин с положением в обществе, чьи прелести начали увядать, которые, чтобы убедить самих себя, что они по-прежнему привлекательны для мужчин, из тщеславия обслуживали еще больше мужчин, включая своих шоферов, дворецких, садовников и мужей своих лучших подруг, чем Глория. Тем более, что она каждое свое приключение принимала за любовь. Нет, Глория в большей степени была используемой, чем грешницей.

Человеческий разум — всепоглощающая штука. По сравнению с его отклонениями, сложностями и аномалиями терапия и общая врачебная практика является для психоанализа тем, чем является потница на детской попке для интраперикардиального кровотечения. Тем не менее он спрашивал себя, в чем в данном случае допустил ошибку, сплоховал. Очевидно, он копал недостаточно глубоко.

Пока Гэм ехал по петляющей дороге, он ощутил голод и уже подумывал о том, чтобы остановиться где-нибудь, выпить холодного и съесть сандвич. Потом, взглянув на часы, сообразил, что благодаря лейтенанту Траверсу выбился из графика. Он поехал прямо в свой офис.

Его регистратор была обеспокоена:

— Как мисс Амес?

— Неважно, — сказал Гэм. — Они не знают, выживет она или нет.

— Ах, бедняжка, — сказала девушка. — Я ни одной ее картины не пропустила.

Оставалось надеяться, что это не станет ее эпитафией. Он направился было в свой личный кабинет, потом взглянул на запись приемов и отметил, что имя миссис Карстеирз зачеркнуто, а под ним написано имя миссис Пол Мазерик.

— В чем дело? — спросил он регистратора.

Она взглянула на список:

— А, это! Видите ли, миссис Карстеирз позвонила и сказала, что сегодня она не сможет прийти, а едва я повесила трубку, как позвонила миссис Мазерик и попросила, чтобы вы приняли ее как можно скорее. Она сказала, что вы знаете, кто она такая, что вы живете в одном доме. Вы ее действительно знаете?

— Да. Немного. Пару раз они с мужем поднимались ко мне на коктейль. Еще разговаривали в бассейне и в солярии. Он довольно педантичный, но она — очень эффектная и хорошо образованна для девушки, которая провела большую часть юных лет в лагере для перемещенных лиц. Вы уверены, что она хочет видеть меня как доктора?

— Она сказала, что это очень важно.

— Ну хорошо. Направьте ее ко мне, когда придет.

Зайдя в кабинет, Гэм сел в кресло и расслабился. Интересно будет узнать, что хочет от него Ева Мазерик. Он перебрал в памяти то, что знал об этой супружеской паре. Мазерик был на несколько лет старше своей жены, бывший борец за свободу, который, после побега из Венгрии, смог умело вложить в процветающую мастерскую фототипирования то немногое, что ему удалось ввезти в страну.

Ева была еще примечательней. Он не мог припомнить случая, чтобы кто-то подбросил тему, на которую светловолосая девушка не сумела бы толково ответить. Интересы ее простирались от философии до того, почему «Доджеры» выиграли вымпел. Гэм надеялся, что если он когда-нибудь женится, то на девушке вроде Евы Мазерик. Она была хорошенькой, здоровой, утонченной, этакой двадцатилетней Са Са Габор [Са Са Габор — американская актриса венгерского происхождения (1921-1995)] с практической житейской жилкой шириной с очень широкую кровать. Он никогда не встречал девушки, которая, по крайней мере внешне, была бы лучше приспособлена или более способна справляться с жизнью.

— Рад вас видеть, Ева, — поприветствовал ее Гэм, когда она приехала. Он указал на кресло возле его письменного стола. — Что я могу для вас сделать?

Вместо ответа, светловолосая девушка спросила:

— Могу я попросить у вас сигарету?

Гэм засуетился:

— Конечно. — Он дал ей сигарету и зажег ее. — С Полом все в порядке?

— В полном порядке. По крайней мере, с утра так было. — Ева облизала губы кончиком языка. — Но вот насчет того, что вы можете для меня сделать, я не знаю.

Гэм снова уселся в свое кресло:

— Почему бы вам не попробовать?

— Вы понимаете, что это визит по профессиональному вопросу. Я хочу заплатить вам ваш обычный гонорар.

— Я понимаю.

Ева какое-то время наслаждалась сигаретой.

— Это довольно длинная история, и мне придется начать сначала, чтобы вы дали мне правильный совет. — Она ненадолго умолкла, потом продолжила: — Начало. Это, пожалуй, когда мне было четыре года и обо мне заботилась тетя Гертруда.

— Она была вашей настоящей тетей?

— Нет. Просто мы так ее называли.

— Мы?

— Я и полдюжины других беспризорников военного времени, которых она подбирала тут и там, после того как русская армия заполонила нашу страну.

— А где были ваши родители?

— Я не знаю. Я никогда их не знала.

— Они погибли на войне?

— Этого я тоже не знаю. Мои воспоминания начинаются с тети Гертруды.

Ева вытащила еще одну сигарету из пачки, которую положил на стол Гэм, и прикурила у него. Она всегда будет вспоминать тетю Гертруду с благодарностью. Ни один лагерный чиновник никогда не помыкал ею. Большая светловолосая женщина с раскатистым смехом, разговаривавшая на венгерском, польском и немецком, Tante Гертруда точно знала, какое пространство и какое количество одеял и продуктов положено ей и полудюжине детей без матери и отца, согласно международному праву.

Tante Гертруда знала все, кроме одного: как вызволить своих подопечных из различных лагерей для перемещенных лиц, в которые их направляли.

Ева негромко продолжила:

— Потом, в тот год, когда мне исполнилось восемь, она умерла, и нас распределили между другими приемными родителями, а меня отправили жить с герром и фрау Врановыми.

— Они были добры к вам?

— По-своему, пожалуй, да. Но к тому времени они были в стольких лагерях для перемещенных лиц и так много лет, что для них все не имело особого значения.


…Мысли о герре и фрау Врановых заставили Еву вспомнить ту ночь, четырьмя годами позднее, когда герр Гауптман впервые вошел в ее комнатку.

— Ты рада меня видеть? — спросил он ее.

— Ja, Herr Schulmeister [Да, господин учитель (нем)], — сказала она…

Несмотря на ее усилия контролировать себя, рука ее дрожала так сильно, что ей было трудно попыхивать недавно зажженной сигаретой.

Озадаченный, но отнесшийся с должным вниманием к очевидной истерике, начинающейся у девушки, Гэм увел ее от темы приемных родителей:

— Наверное, лагерные чиновники пытались отыскать вашу собственную семью.

Ева снова совладала со своими чувствами:

— Да. Один раз в восьмилетнем возрасте и два раза в десятилетнем меня вызывали к лагерным чиновникам, которые давали мне конфеты и дополнительный паек Красного Креста и ОАБО [ОАБО — Объединенное американское благотворительное общество]. И заверяли меня, что по-прежнему пытаются отыскать моих родителей, но, хотя в Венгрии и есть город под названием Кошег, они не могут найти никаких документов о семье с такой фамилией.

— Кошег?

— Ева Кошег. Это было имя, выведенное на бирке, приколотой к плечику моего платья, когда меня нашла тетя Гертруда.

— Понятно.

— Но чиновники также говорили мне, что во время войны было сожжено, взорвано и уничтожено тем или иным способом столько документов, что, если документация относительно моей семьи не найдена, это еще ничего не значит. Они обещали продолжать поиски.

— И как долго это продолжалось, Ева?

Ева изучала кончик своей сигареты. Рассказ о герре Гауптмане не служил никакой конкретной цели. История с герром Гауптманом имела к данной ситуации не большее отношение, чем ни к чему не приведшее происшествие с мальчишкой в душевой. Джек Гэм не был ни ее священником, ни ее мужем. Он был всего лишь другом, у которого она пыталась получить совет.

Она сказала;

— Мне было уже четырнадцать с лишним лет. Ни миссис Шмидт из западноберлинского отделения Международного бюро по перемещенным лицам, ни лагерные чиновники не сумели отыскать какие-либо следы моей семьи. Я согласилась, чтобы меня удочерили Хоффманы из Анахайма, Калифорния. И они привезли меня в эту страну.

— Вы были счастливы с ними?

— Очень счастлива. Никто не мог бы любить меня сильнее. Они купили мне одежду и отправили учиться в школу. Это было все равно что попасть в другой мир. Да для меня так оно и было. Я узнала все о горячих сосисках, ночных девичниках и пикниках на Редондо-Бич и футболе. Когда я училась в последнем классе школы, я даже была капитаном болельщиков и участницей военного парада.

Гэм улыбнулся:

— И очень хорошенькой. Продолжайте, Ева.

Светловолосая девушка стряхнула пепел с сигареты.

— Окончив школу, я получила работу в офисе. И там я тоже была очень счастлива. Потом, два года назад, Хоффманы погибли в автомобильной катастрофе. А несколькими месяцами позже я встретила Пола, и он все уговаривал меня выйти за него замуж, а шесть месяцев спустя, когда мне исполнился двадцать один год, я это сделала.

— Все это очень интересно, — сказал Гэм. — Но что именно вы хотите мне рассказать или обсудить со мной, Ева? Моя секретарша сказала мне, что это очень важно.

— Во-первых, я на третьем месяце беременности, — сказала Ева и замолчала. Зря она посчитала, что может кому-либо довериться. Рассказать Джеку Гэму или любому другому, если уж на то пошло, вплоть до Пола, почему она не может родить Полу ребенка или позволить ему продолжать с ней отношения, было бы слишком стыдно и ужасно.

А виновата во всем она. Когда она узнала, что беременна, то, желая поделиться доброй вестью о своем замужестве и удаче, написала последнее письмо в Бюро по перемещенным лицам, спрашивая, не появилось ли каких-либо новостей относительно семьи Кошег. Чтобы избежать какой-либо путаницы, Ева воспользовалась своим девичьим именем и прежним адресом.

А этим утром мистер Хансон доставил ответ от миссис Шмидт.

Сейчас ей не нужно было доставать письмо из сумочки, чтобы прочитать его. Она знала его наизусть.

"Дорогая Ева, я даже не знаю, с чего начать, — так я рада снова получить от вас весточку и узнать, что вы счастливы в своей новой жизни и своей новой стране.

У меня есть для вас хорошие новости. Хотя Бюро по-прежнему не в состоянии отыскать какой-либо след семьи Кошег; как вы знаете, во время столь ненастных лет вашего детства многие дети, такие же маленькие, как вы, очень часто забывали свои имена и регистрировались лагерными чиновниками по названию города, из которого они были родом, то есть Ева из Кошега. По этой причине мы недавно отправили письмо бургомистру Кошега и узнали следующее.

Хотя семья с таким именем никогда там не проживала, во время советской оккупации Кошега одна из самых известных семей, из разделенных или ликвидированных по политическим причинам, состояла из герра и фрау Мазерик, Пола Мазерика-младшего в возрасте четырнадцати лет и Евы Мазерик в возрасте трех лет.

Вызывает ли имя Мазерик какие-либо воспоминания? Если да, не будете ли вы так любезны вновь связаться со мной, и я попытаюсь выяснить адрес и связать вас с единственным оставшимся членом семьи Мазерик, Полом Мазериком-младшим, про которого сейчас известно, что он находится где-то в Соединенных Штатах.

Искренне Ваша

Хильда Шмидт".

Гэм проявил нетерпение:

— Ну, хорошо. Вы на третьем месяце беременности. Беременность — естественное следствие брака. Вы — молодая и здоровая. Насколько я понимаю, вы любите Пола, а иначе бы не вышли за него замуж. Судя по тому, что я видел, когда вы бывали на людях, Пол, хотя он на несколько лет старше вас и чуточку высокомерен, очень вас любит. Так в чем ваша проблема, Ева?

Ева взяла со стола свои перчатки и сумочку и встала:

— Простите.

— Простить за что? — недоумевал Гэм.

— За то, что отняла у вас время. Боюсь, это нечто такое, с чем я должна справиться сама.

Гэм возразил:

— Но, Ева!… Это то, для чего я здесь. Чтобы помогать попыткам находить решения людским проблемам.

— Простите, — повторила Ева. — Пожалуйста, пусть ваша секретарша пришлет мне в номер счет за ваш прием, а я пришлю чек в ответном письме.

Когда она выходила из кабинета, Гэм подумал — не попытаться ли ее вернуть, и не стал. Он ничего не мог сделать, пока она не желала довериться ему. Он надеялся, что Ева передумает и вернется. Она явно в беде, насколько серьезной — ему не дано знать. Но какова бы ни была ее проблема, невроз и психоз подобны тлеющему огню. Чтобы его потушить, нужно добраться до огнеопасного материала. И, подобно оставленному без внимания огню, любое психическое расстройство, если его не лечить должным образом, может быстро выйти из-под контроля.

Гэм увидел, как мигнула сигнальная лампочка в его кабинете, и нажал кнопку.

— Да, мисс Писон?

— Здесь мистер Томсон, — объявила она о следующем пациенте, записанном на прием. И добавила, понизив голос: — А еще я только что узнала в Велльском госпитале — мисс Амес скончалась вскоре после того, как поступила, не приходя в сознание.

— Благодарю вас, — сказал Гэм. Он задумался на какой-то момент, затем добавил: — Будьте любезны, извинитесь за меня перед мистером Томасом и запишите на прием на завтра. Скажите ему, что я отменяю все свои осмотры, запланированные на сегодня.

— Хорошо, доктор. Вы поедете в госпиталь?

Гэм ответил не сразу. Несмотря на все ее причуды и почти безумную половую распущенность Глории Амес, он был очень к ней привязан. Теперь, когда она покончила с собой, доктор почувствовал, что подвел ее. Потерпев только что вдобавок провал в попытке добиться доверия Евы Мазерик, он начал спрашивать себя — правильно ли выбрал свою профессиональную стезю. Возможно, он мог бы лучше выполнять клятву Гиппократа, выписывая пилюли-драже и врачуя от потницы. Кажется, это все, на что он способен.

— Нет, — ответил Гэм наконец своему регистратору. — От поездки в госпиталь никакого толку не будет. Но я, пожалуй, возьму сегодня выходной.

Гэм отпустил кнопку переговорного устройства, достал из застекленного шкафчика бутылку бурбона и стакан. А что оставалось делать? Не признавать открыто поражение и не ставить под угрозу свое профессиональное достоинство, а лишь один раз из немногих в своей жизни вдребезги напиться. По крайней мере, напиться достаточно, чтобы на несколько часов перестать думать.


предыдущая глава | Избранные детективные романы. Компиляция. Книги 1-24, Романы 1-27 | Глава 4