home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



38

Чужой 1942

Домой ехали в полном молчании. В последний раз Генри смотрел в окно на закат над лагерем «Гармония». Смотрел, как за полями показался завод «Боинг»: огромные корпуса, затянутые камуфляжной сеткой, — жалкая попытка скрыть целые фабрики от вражеских бомбардировщиков. Генри не произнес ни слова, молчала и миссис Битти, — должно быть, из сострадания. Она оставила Генри наедине с его мыслями, а все мысли были о Кейко.

Когда последнюю партию японцев переправят во внутренние лагеря, «Гармония» вновь станет местом Вашингтонской ярмарки, как раз накануне сбора урожая. Дрогнет ли чье-нибудь сердце, задумается ли кто-нибудь, зайдя в павильон полюбоваться коровами-медалистками? Вспомнит ли хоть кто-то, что два месяца назад здесь жили целые семьи? Сотни семей.

А что теперь? Через несколько дней Кейко отправится в Минидоку, штат Айдахо. В небольшой трудовой лагерь в горах, на границе с Орегоном. Ближе, чем Кристал-Сити, штат Техас, но все равно на краю света.

Простились они сдержанно. Решив отпустить Кейко, Генри держался отчужденно, он боялся причинить лишнюю боль и ей, и себе. Кейко — его лучший друг. Больше чем друг. Намного больше. Мысль о разлуке разрывала сердце, но признаться в своих чувствах, а потом расстаться было выше его детских сил.

Он лишь махнул ей на прощанье и улыбнулся. Даже не обнял ее. Кейко же быстро отвернулась. Он поступил правильно, разве нет? Отец однажды сказал: самый тяжелый выбор в жизни — не между хорошим и плохим, а между хорошим и лучшим. Лучшее — отпустить ее. Так и поступил Генри.

При всем при том его мучили сомнения.

Как ни странно, его отсутствия никто не заметил. А если и заметили, то всем было не до него. С отъездом заключенных солдатам и лагерным рабочим хотелось лишь одного — вернуться к обычной жизни. Они исполнили долг и могут забыть о грязном деле раз и навсегда.

Миссис Битти проявила чуткость: довезла Генри до китайского квартала и высадила недалеко от дома. Раньше за ней такого не водилось.

— Так ты здесь живешь? Ну что, парень, до осени, береги себя. И не вздумай переходить в другую школу. Осенью жду тебя на кухне, так? — Мотор работал вхолостую. Миссис Битти, затушив сигарету, ткнула окурок в запасную пепельницу, стоявшую на приборной панели на случай, если встроенная пепельница переполнится.

— До осени. Надеюсь, будут вести о вашем отце. Наверняка он жив-здоров, — ответил Генри.

Миссис Битти слабо улыбнулась:

— Спасибо, Генри. Спасибо, что помнишь. Я верю, он не пропадет. И ты тоже. — Она в упор взглянула на Генри: — И Кейко.

Генри проводил взглядом грузовичок: машина подпрыгивала на ухабах, а миссис Битти махала из окна рукой. Машина исчезла за углом. На улицах было тихо. Генри прислушался, не играет ли Шелдон на Джексон-стрит, но услыхал лишь рокот армейских грузовиков, визг тормозов да собачий лай вдалеке.

Он поднялся по лестнице, вдыхая густой запах вареного риса. Дверь в квартиру была приоткрыта, свет, что лился сквозь щелку, пересекала чья-то тень — пожилого мужчины, но не отца.

Генри переступил порог. За кухонным столом сидела мама и сморкалась в платок — глаза красные, нос распух. По стетоскопу на шее гостя Генри сразу догадался, кто это. Доктор Люк, один из немногих врачей-китайцев с частной практикой на Саут-Кинг, кого можно вызвать на дом. Он заходил однажды, когда Генри в школе «упал с качелей» и получил сотрясение мозга (на самом деле его столкнули — Чез постарался). Генри тогда вырвало, он потерял сознание, и мама тут же послала за доктором. Однако он быстро пришел в себя, и у мамы, несмотря на слезы, вид был не очень взволнованный. А сейчас она вся тряслась. Генри все понял.

— Генри, мама как раз про тебя вспоминала. Как ты вырос за последнее время! — Доктор Люк говорил по-китайски, вежливо, но голос был напряженным. Что же он медлит?

Мама встала со стула, упала на колени, больно прижала Генри к себе.

— Что случилось? Где папа? — спросил Генри, зная ответ.

Мама отстранилась, вытерла слезы и заговорила бодрым голосом, совсем не вязавшимся со словами:

— Генри, у папы удар. Знаешь, что это значит?

Генри мотнул головой, хотя он смутно помнил старика Ви, торговца рыбой, который вечно заговаривался и взвешивал дневной улов одной правой — левая висела плетью.

— Генри, удар очень серьезный. — Доктор Люк положил ладони на узкие плечи мальчика. — У твоего отца большая воля к жизни. Думаю, он выкарабкается, но ему нужен покой — хотя бы месяц. И он едва может разговаривать. Речь, скорее всего, восстановится, но в ближайшее время всем нам придется трудно. Особенно ему.

Генри расслышал лишь слова «едва может разговаривать». Отец и так почти не разговаривал, а за последний месяц вообще не сказал Генри ни слова. Ни «спокойной ночи», ни «здравствуй», ни «до свидания».

— Он умрет? — прерывающимся голосом спросил Генри.

Доктор Люк покачал головой, но Генри угадал правду. Он перевел взгляд на мать — на лице ее читался ужас, она молчала. Что она могла сказать?

— Почему это случилось… как?

— Кто знает, отчего такое случается, Генри. Твой отец о многом беспокоится, а ведь он уже немолод. В Китае он прожил такую трудную жизнь. Невзгоды старят человека. А теперь еще и война…

Волна стыда захлестнула Генри, накрыла с головой. Мать взяла его за руку:

— Не вини себя. Даже не думай. Это не из-за тебя — из-за него самого, понятно?

Генри кивнул, чтобы успокоить ее, но внутри все заледенело. У них с отцом было так мало общего. Генри никогда не понимал его. И все равно другого отца у него нет и не будет.

— Можно мне к нему?

Он взглянул на мать, а та — на доктора Люка; доктор, чуть помедлив, кивнул. Из дверей отцовской комнаты на Генри пахнуло ароматическими палочками и моющим средством. Мама включила небольшую лампу в углу комнаты. Когда глаза Генри привыкли к полумраку, он разглядел отца — тот казался маленьким, слабым. И лежал на постели точно арестант — туго укутанный одеялом, грудь вздымалась судорожно, неровно. Бледный, половина лица опухла, будто побывала в драке, а другая наблюдала со стороны и не вмешивалась. Рука вытянута вдоль тела, ладонью вверх, длинная трубка вела от запястья к склянке с прозрачной жидкостью на столбике кровати.

— Скажи что-нибудь, Генри. Он слышит.

Доктор Люк подвел Генри поближе к кровати.

Генри встал у постели, не смея коснуться отца, опасаясь навредить, толкнуть его ненароком в мир предков.

— Ничего, Генри, он наверняка рад, что ты пришел. — Мать ласково погладила испуганного Генри по плечу и вложила его руку в безвольные пальцы отца. — Скажи что-нибудь, пусть знает, что ты здесь.

Сказать что-нибудь? Но что? И на каком языке? Генри отцепил значок «Я китаец» и положил на тумбочку, где стояли лекарства — пузырьки коричневого стекла, одни с этикетками на английском, другие — настои трав — с ярлыками на китайском.

Отец открыл глаза, моргнул. Генри не мог угадать, что прячется за этим искаженным, немым лицом. Зато он точно знал, что должен сказать. «Тёй м'джу». Это означало «прости».

Отец смотрел на Генри. Что-то в его глазах изменилось, пальцы слабо, но все же сжали руку Генри. И с губ слетело короткое: «Ма шэн жэнь».

«Чужой». Как если бы отец сказал: «Ты мне чужой».


37 Переезд 1942 | Отель на перекрестке радости и горечи | 39 Тринадцать 1942