home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



24

Пластинки

1942

Когда Генри рассказал Кейко о своем лихом спуске по Саут-Кинг, та смеялась до слез. Заметив в очереди в столовой Дэнни Брауна, она так и прыснула. Жалкий, сердитый — точь-в-точь побитый щенок. Нос и щеки в ссадинах — нешуточно проехался физиономией по тротуару.

Дэнни затерялся в голодной толпе. Ребята шли чередой, корчили всегдашние страшные рожи, а Генри и Кейко раскладывали по тарелкам серое месиво — миссис Битти гордо именовала его «рагу по-королевски». Пенистый, с зеленцой соус отливал металлом, как рыбий глаз.

После обеда Генри и Кейко вывалили объедки с подносов в мусорное ведро. Миссис Битти не считала нужным приберегать остатки еды. Обычно Генри и Кейко собирали объедки в особые ведра, для здешних фермеров — те скармливали их свиньям. На этот раз, однако, до фермеров объедки так и не дошли, а отправились прямиком в помойку. До такого не снизойдут даже свиньи.

Сидя в чулане на ящиках из-под молока и перекусывая персиками из банки, Генри и Кейко обсуждали недавние события: аресты в клубе «Черный лось», комендантский час. Газеты о многом умалчивали. Краткие сообщения об арестах затмила главная новость недели: президент Рузвельт отозвал генерала Макартура с Филиппин. Под передовицей была втиснута крохотная статейка об арестах «предполагаемых вражеских агентов». Вот о чем говорил отец Генри. Война, казавшаяся такой далекой, на деле совсем рядом.

Вдобавок школьная шпана — Чез, Карл Паркс, Дэнни Браун и компания — что ни день играла в войну на школьной площадке. Быть япошкой или фрицем никому не хотелось, и они заставляли малышню изображать врага и гоняли ее немилосердно. Издеваться над малолетками им никогда не надоедало. А здесь, в тесном чулане, уютно и не одиноко.

Кейко улыбнулась Генри:

— Я тебе приготовила сюрприз.

Генри, метнув на нее нетерпеливый взгляд, уступил ей последний персик, а густой сладкий сироп допили вместе.

— Но покажу только после уроков.

До дня рождения далеко, Рождество давным-давно прошло, а все-таки сюрприз есть сюрприз.

— За то, что я спрятал твои фотографии? Если да, то не надо, я ведь так…

Кейко перебила его:

— Нет, за то, что ты сводил меня в «Черный лось».

— Где нас чуть не сцапали.

Кейко поджала губы, призадумалась, но тут же успокоила Генри лучезарной улыбкой:

— Оно того стоило.

Стук в приоткрытую дверь прервал их легкое, приятное молчание. Время летит слишком быстро — вот вам и доказательство.

— Кыш, кыш! — Так миссис Битти всякий раз торопила их: пора на урок. Пообедав, она врывалась в кухню, ковыряя в зубах зубочисткой, а в руке держала свернутый номер журнала «Лайф» наперевес, как полицейскую дубинку или бейсбольную биту. Трубка журнала служила мухобойкой, а расплющенных мух миссис Битти оставляла где попало.

Генри распахнул дверь перед Кейко, и та побежала в свой класс. Генри оглянулся: миссис Битти устроилась на кухне с журналом. «Лайф» был месячной давности, с заголовком на обложке: «Модные купальники».


После уроков Генри и Кейко протирали парты и мыли полы в туалетах. Генри без конца спрашивал про сюрприз. Кейко уклончиво отвечала: «Покажу по дороге домой».

На этот раз она повела Генри не обычной дорогой, в Нихонмати, а в самое сердце делового Сиэтла. Когда Генри допытывался: «Куда мы идем?» — Кейко лишь молча указывала в сторону универмага «Родс» на Второй авеню. Генри был там считанные разы, с родителями, — по особым случаям, когда делали важные покупки или искали то, чего не найти в китайском квартале.

«Родс» был местной достопримечательностью. Внушительное шестиэтажное здание, бродить по нему — все равно что по ожившим страницам каталога товаров. Особенно славился тамошний орган — на нем играли в обеденные часы, давали концерты в пользу голодающих, — но несколько месяцев назад орган перевезли по частям на новую ледовую арену на острове Мерсер.

Кейко повела Генри на второй этаж, в отдел электроники, где продавались кабинетные радиоприемники и фонографы. В одном из проходов на длинных полках из кедра были выставлены виниловые пластинки — такие легкие, хрупкие в сравнении с шеллачными. Шеллак стал редкостью — он был тоже «призван» в армию, и самая модная музыка — скажем, «Нитка жемчуга» Гленна Миллера или «Звездная пыль» Арти Шоу — записывалась на виниле. Генри любил музыку. Но у родителей допотопный граммофон, вряд ли на нем можно слушать новые пластинки.

Кейко остановилась у одного из рядов.

— Закрой глаза, — велела она.

Генри, сперва оглядевшись по сторонам, повиновался; стоять посреди прохода с закрытыми глазами было слегка неловко. Слышно было, как Кейко шуршит пластинками, и Генри не удержался, подсмотрел сквозь пальцы, а когда Кейко обернулась, снова зажмурился.

— Открывай!

Генри увидел сияющую виниловую пластинку в белом бумажном конверте, с простой, строгой этикеткой: «Оскар Холден и Полуночники», «Прогулка бродячих котят».

Генри от изумления потерял дар речи. Так и стоял разинув рот, не в силах вымолвить ни слова.

— Представляешь?! Это наша мелодия, он играл ее для нас!

Генри держал пластинку в руках и не верил. Он не был знаком ни с одним музыкантом, который бы записывал пластинки. За всю жизнь Генри видел только одну знаменитость — Леонарда Котсворта, который последним сошел с Такомского моста перед крушением[10]. В киножурналах показывали, как он шагает по перекошенному мосту. Как-то раз на ярмарке он проезжал мимо Генри на машине — на вид дурак дураком. Куда ему до музыкантов вроде Оскара Холдена!

Оскар и прежде был знаменит на Саут-Джексон, но это уже настоящая слава, осязаемая. Генри вертел в руках новенькую пластинку и, глядя на дорожки, пытался вспомнить музыку, мелодию духовых, партию Шелдона на саксофоне.

— Вот это да! — выдохнул Генри.

— Новенькая, совсем недавно вышла. Я скопила денег, чтобы купить. Для тебя.

— Для нас, — поправил Генри. — Я даже послушать не смогу, у нас нет проигрывателя.

— Тогда приходи ко мне. Мои родители давно хотят с тобой познакомиться.

Генри был польщен и напуган — как боксер-любитель, которому выпала честь выступить на турнире профессионалов. Радость, волнение, страх. Его отец и мать наверняка не пожелали бы знаться с Кейко, японкой. Неужели ее родители — настолько иные люди? Интересно, что они думают о нем?

Генри и Кейко направились с пластинкой к кассе. Немолодая кассирша с длинными светлыми волосами, спрятанными под форменной шапочкой, пересчитывала мелочь.

Кейко, привстав на цыпочки, выложила пластинку на прилавок и достала из кошелька два доллара — ровно столько стоила пластинка.

Кассирша продолжала считать.

Генри и Кейко терпеливо ждали. Кассирша делала подробные записи на листке бумаги.

К кассе подошла женщина с настенными часами. На глазах у изумленных ребят кассирша взяла часы, завела. Приняла деньги, вернула сдачу, положила часы в зеленый фирменный пакет.

— Касса работает? — спросила Кейко.

Кассирша лишь молча искала глазами других покупателей.

— Простите, мадам, я хочу купить пластинку.

Вид у кассирши был грозный — руки в боки, челюсти сжаты. Генри закипал от ярости. Кассирша наклонилась и прошипела:

— Идите в свой квартал, там и покупайте.

На Генри, бывало, смотрели косо, но со столь откровенной грубостью он сталкивался впервые. Он слыхал о такой гнусности, но только не здесь: Сиэтл — это вам не Арканзас и не Алабама.

Кассирша, подбоченясь, разглядывала их.

— Таких, как вы, мы не обслуживаем… у самой муж на фронте…

— Я хочу купить эту пластинку. — Генри выложил рядом с деньгами свой значок «Я китаец». — Мне, пожалуйста, пластинку.

Кейко стояла, сжав кулаки, костяшки побелели от напряжения; казалось, она вот-вот заплачет или выбежит вон.

Генри сверлил взглядом кассиршу. Та нахмурилась, но все же сменила гнев на милость: смахнула в кассу два доллара, отодвинув в сторону значок, сунула Генри пластинку — без пакета, без чека. Генри потребовал и то и другое, в душе боясь, что она позовет охрану, крича, что пластинку украли. Кассирша нацарапала на желтом чеке цену, тиснула штамп «оплачено», сунула чек Генри. Тот даже поблагодарил.

Генри спрятал чек в карман вместе со значком:

— Пойдем.

Всю дорогу домой — а путь был неблизкий — Кейко молча смотрела перед собой. Радость ее лопнула как воздушный шарик. Генри нес пластинку и как мог старался успокоить Кейко:

— Сюрприз чудесный, спасибо! Лучшего подарка я в жизни не получал!

— А у меня никакой радости, одна злость, — призналась Кейко. — Я здесь родилась. Даже по-японски ни слова не знаю, но всюду, куда бы я ни пошла… меня ненавидят.

Генри нашел в себе силы улыбнуться, помахал пластинкой у Кейко перед носом и протянул ей пакет. Кейко, глянув на пластинку, улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она.

Всю дорогу Кейко не спускала с пластинки глаз.

— Когда меня дразнят в школе, я уже не обижаюсь. Папа говорит, они маленькие, глупые и всегда найдут кого дразнить — мальчишку-слабака или девчонку-коротышку. А уж китайцы и японцы — удобная мишень для насмешек. Но здесь, далеко от дома, взрослые…

— От взрослых такого не ожидаешь, — согласился Генри, зная по опыту, что взрослые, бывает, ведут себя хуже детей. Намного хуже.

«Зато у нас есть пластинка, это главное», — думал Генри. В память о месте, где людям неважно, как ты выглядишь и откуда родом. Когда звучит музыка, никто не спросит, как твоя фамилия — Эбернети или Анжу, Кун или Кобаяси. И пластинка — тому доказательство.

По дороге Генри и Кейко заспорили, кому забирать пластинку.

— Я же тебе подарила. Ну и пусть слушать не на чем, все равно забирай. Когда-нибудь сможешь послушать… — уговаривала Кейко.

А Генри не соглашался: у нее дома проигрыватель, на нем можно слушать виниловые пластинки.

— Вдобавок, — продолжал Генри, — моя мама всегда дома. Вдруг она будет против, ведь папа не любит современную музыку.

В конце концов Кейко сдалась. Во-первых, ее родители любили джаз, а во-вторых, дальше спорить было нельзя, они уже почти пришли.

Они быстро шагали вдоль набережной, под ногами хрустели ракушки. Морские птицы бросали с высоты моллюсков, раковины разбивались о тротуар, и птицы выедали сочную, упругую мякоть. Генри тошнило от вида расклеванных моллюсков. Он ступал по грязному тротуару с опаской, больше ничего кругом не замечая, и даже не обратил внимания на колонну солдат возле паромной пристани.

На подходе к причалу пришлось остановиться — все было запружено машинами, на тротуаре толпился народ. Люди смотрели вокруг, кто весело, кто с любопытством. Генри не понимал, в чем дело.

— Может, парад? Хорошо бы. Люблю парады. Прошлогодний морской парад[11] был даже лучше, чем китайский Новый год на Мэйн-стрит.

— Какое сегодня число?

Кейко, отдав Генри пластинку, достала из школьной сумки альбом. И, усевшись на бордюр, принялась рисовать. Строй солдат в форме, на плечах винтовки со штыками. Все бравые, ладные, молодцеватые. Пришвартованный паром «Кехолокен» едва заметно покачивался на темно-зеленых волнах холодного залива Пьюджет-Саунд.

Генри задумался.

— Тридцатое марта — вроде не праздник?

— Откуда солдаты? Это ведь паром с острова Бэйнбридж? — Кейко в задумчивости постукивала карандашом по щеке.

Генри кивнул. Глянул на рисунок Кейко — и чуть не вскрикнул. Здорово она все-таки рисует! Не то слово — настоящий талант!

Тут раздался гудок.

— Начинается, — сказал Генри. Он оглянулся: вдоль улиц выстроились люди, застыли, будто разом сломались все светофоры и не перейти дорогу.

Еще гудок — и с парома потянулась длинная вереница. Мерно застучали по металлу площадки кожаные подошвы. Разношерстная колонна двинулась через улицу к югу — Генри не знал куда. Видимо, в сторону китайского квартала или Нихонмати.

Люди шли и шли. Матери вели за руку детей. Старики ковыляли туда же, куда и все. Подростки забегали вперед, но, увидев солдат, замедляли шаг. Все были с чемоданами, в плащах и шляпах. И тут Генри понял то, о чем уже знала Кейко. По обрывкам фраз догадался: японцы. Видимо, остров Бэйн-бридж объявили военной зоной и всех эвакуируют. Сотни людей. За каждой группой следовал солдат, считая всех по головам.

Генри оглянулся по сторонам: большинство зевак были удивлены не меньше. Правда, попадались в толпе и недовольные лица, как у опаздывающих куда-то людей, чей путь преградил бесконечный поезд. Некоторые улыбались, аплодировали. Генри посмотрел на Кейко. Она почти закончила рисунок, но словно окаменела; сломанный карандаш застыл в неподвижной руке.

— Пойдем, пора домой. — Генри забрал у нее альбом и карандаш, помог встать. Обнял за плечи, тихонько увлекая прочь, к дому. — Нечего нам тут делать.

Они перешли через улицу, мимо машин, ждавших, когда иссякнет поток японцев. Нельзя здесь оставаться. Скорей домой. Тем более здесь они единственные цветные без чемоданов, не попасться бы на глаза солдатам.

— Куда они идут? — испуганно прошептала Кейко. — Куда их ведут?

Генри покачал головой: не знаю. Но он знал. Их ведут к вокзалу. Увозят. Неизвестно куда, но выдворяют. Может быть, из-за того, что Бэйнбридж слишком близко к военной судоверфи в Бремертоне. Или потому что с острова проще всех вывезти, чем из Сиэтла, — в огромном, многолюдном городе это невозможно. Здесь их слишком много, подумал Генри. Нас слишком много.

Генри и Кейко протискивались сквозь толпу всю дорогу до Седьмой авеню, ничейной зоны между Нихонмати и китайским кварталом. Слух уже разнесся по городу. Люди всех цветов кожи высыпали на улицы, переговаривались, глядя в сторону вокзала. Солдат в этой части города не было. Все спокойно.

В толпе Генри заметил Шелдона с саксофоном на плече.

— Что ты здесь делаешь? — Генри потянул Шелдона за рукав.

Тот дернулся, но тут же улыбнулся, сверкнув золотым зубом:

— Работаю. Клуб Оскара после облавы закрыли и пока так и не открыли. И я снова на улице — кушать-то надо. И это сборище очень некстати.

Генри потряс пакетом с пластинкой. Шелдон одобрительно подмигнул:

— У меня тоже есть.

Шелдон притянул детей к себе. Тут уж не до разговоров о музыке.

— Весь остров эвакуируют. Якобы для их же безопасности. Ну не чушь ли? — возмущенно воскликнул он.

— Куда их везут? — спросила Кейко.

Генри не желал знать ответ: он боялся за Кейко. Набросив ей на плечи свою куртку, он обнял ее.

— Не знаю, мисс. Не знаю. Вроде бы в Калифорнию. По слухам, там, на границе с Невадой, построили лагерь для военнопленных. Вышел приказ всех японцев, немцев и итальянцев сгонять в лагеря — но видите вы здесь хоть одного немца? И почему не везут в лагерь Джо Ди Маджио?[12]

Генри огляделся. Японцев вокруг было раз, два и обчелся, да и те спешили по домам.

— Иди домой, твои родители, наверное, места себе не находят. — Генри протянул Кейко пластинку.

Шелдон кивнул:

— И ты, парень, ступай-ка домой, твои родители тоже волнуются. Значок тут вряд ли поможет.

Кейко долго не решалась уйти. Генри смотрел на нее и видел в ее глазах страх. Не только за себя. Страшно было и ему самому. Попрощавшись без слов, они расцепили руки и чуть ли не опрометью бросились в разные стороны, каждый к себе домой.


23 Чай 1986 | Отель на перекрестке радости и горечи | 25 Родители 1942