home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



12

Ямайский имбирь 1942

Едва увидев Кейко у входа в «Черный лось», Генри сразу почувствовал, что одет не по случаю. Он не стал переодеваться после школы, даже не снял значок «Я китаец». Между тем Кейко принарядилась: ярко-розовое платье, коричневые лаковые туфли. Волосы она завила, пышные локоны рассыпались по плечам. Она куталась в белую кофту, связанную мамой, а под мышкой держала альбом.

Ошарашенный Генри ляпнул первое, что пришло на ум: «Какая ты красивая!» — по-английски. Кейко просияла, а Генри не мог надивиться ее преображению: нескладную девчонку в кухонном переднике не узнать!

— А по-японски? Где же «оай дэки тэ урэси дэс»? — поддразнила Кейко.

— У меня нет слов.

Кейко улыбнулась в ответ.

— Нас туда пустят?

— Нет. — Генри, покачав головой, указал на табличку: «Несовершеннолетним после 18:00 вход запрещен». — Там продают спиртное. Мы еще маленькие. Но я кое-что придумал, пошли.

Генри махнул в сторону проулка, и они с Кейко, обогнув здание клуба, отыскали черный ход. Он был заделан стеклоблоками, но музыка слышалась сквозь щелку в сетчатой двери.

— Проберемся тайком? — спросила с беспокойством Кейко.

Генри покачал головой:

— Нас заметят и выгонят.

Он подтащил к двери пару деревянных ящиков из-под молочных бутылок, оба уселись и стали слушать; из переулка тянуло пивом и сыростью, а им было хоть бы что. «Не верится, что я здесь», — удивлялся Генри. Солнце стояло еще высоко, а музыка неслась бодрая, радостная.

После первого пятнадцатиминутного номера скрипнула сетчатая дверь и вышел покурить старик-негр. Генри и Кейко вскочили — сейчас шуганет!

— Что вы тут делаете, малявки? Напугали старика до смерти! — Он постучал себя по груди и опустился на ящик, где только что сидел Генри. Одет он был в неглаженую рубашку и длинные брюки на серых подтяжках — неопрятный, точно смятая постель.

— Простите, — первой начала Кейко, одернула платье. — Мы просто слушали… и уже уходим…

Генри перебил:

— А Шелдон сегодня играет?

— Какой Шелдон? У нас сегодня много новых людей, сынок.

— Саксофонист.

Старик вытер влажные ладони и затянулся так старательно, будто участвовал в состязании курильщиков и спасал родную команду от неминуемого поражения.

— Он здесь, отлично работает. А ты кто, поклонник его? — Старик перевел дух между двумя затяжками.

— Просто друг… А еще хотел послушать Оскара Холдена, я поклонник Оскара.

— Я тоже, — добавила Кейко, выглядывая из-за плеча Генри.

Старик затушил сигарету стоптанным каблуком, швырнул окурок в урну.

— Поклонник Оскара, значит? — Он ткнул в значок Генри: — У Оскара целый китайский фан-клуб?

Генри прикрыл значок курткой.

— Это… это папин…

— Ничего, малыш, я сам порой мечтаю быть китайцем. — Старый негр засмеялся хрипло, прокуренно, закашлялся, сплюнул под ноги. — Ладно, раз вы друзья Шелдона-саксофониста и поклонники Оскара-пианиста, Оскар был бы, пожалуй, не против принять у себя двух ребят. Только, чур, молчок!

Генри глянул на Кейко, не совсем понимая, шутит старик или нет, — Кейко улыбалась широко и радостно; оба закивали.

— Ни одна живая душа не узнает, — пообещала Кейко.

— Вот и славно. Тогда, если хотите попасть в клуб, сделайте для меня одно дельце.

Генри чуть сник, когда старик выудил из кармана рубашки какие-то листки и протянул им. Оба почти одинаковые: каракули, а внизу — подпись; наверное, рецепты на лекарства.

— Слетайте в аптеку на Уэллер-стрит — скажете, за наш счет. Принесете — и ступайте в клуб.

— Что-то я не понял, — промямлил Генри. — Это лекарство?

— Рецепт на ямайский имбирь — секретное снадобье. Так уж мир устроен, сынок. Сейчас, в войну, все по карточкам — сахар, бензин, шины, пойло. А клубам для цветных не выдают лицензии на продажу спиртного, вот мы и делаем то же, что несколько лет назад, во времена сухого закона. Клуб «Сделай сам». — Старый негр указал на неоновую вывеску с бокалом мартини над дверью. — В лечебных целях — ну, вперед!

Генри взглянул на Кейко, не зная, что делать и чему верить. Просьба, если вдуматься, пустяковая. Мама частенько посылала его в аптеку. Да и сушеного имбиря он пожевать не прочь. Может, и это что-то похожее?

— Мы мигом! — Кейко потянула Генри за рукав, увлекая переулком на Джексон-стрит. До Уэллер-стрит идти всего квартал.


— Мы теперь, выходит, бутлегеры? — спросил Генри, увидев в окне аптеки ряды бутылок. От этой мысли ему стало и страшно, и весело. Он слышал по радио, в передаче «Говорит ваше ФБР», как федеральные агенты разоблачали шайки контрабандистов из Канады. Так всегда: в жизни ты на стороне добра, а когда играешь с ребятами в полицию, хочется быть гангстером.

— Да ну. Теперь это разрешено, вдобавок мы просто на побегушках. Он же сказал, торговать спиртным можно, но у белых им покупать нельзя, вот они и делают сами.

Генри, отбросив сомнения, зашел в аптеку, которая, на их счастье, работала до восьми вечера. Бутлегеры в аптеки не ходят, уверял он себя. За рецепт в тюрьму не посадят.

Если тощему старичку-аптекарю и показалось странным, что двое цветных ребятишек покупают каждый по бутыли 94-градусного спирта, он не сказал ни слова. Судя по тому, как он таращился на рецепты и этикетки в гигантскую ручную лупу, вряд ли он что-то вообще разобрал. Зато его помощник, чернокожий юноша, подмигнул и хитро улыбнулся, пряча склянки в пакеты. «Бесплатно», — сказал он.

Генри и Кейко вышли, даже не задержавшись возле витрины с дешевыми сластями. Беспечно переглянулись, будто вмиг повзрослев, и зашагали через улицу, размахивая пакетами со склянками спирта в четверть литра. Маленькие победители взрослой игры.

— Что они с ним делают — пьют? — Генри взглядом указал на бутыль.

— Папа рассказывал, как раньше из него гнали самогон.

Генри представил, как по ночным улицам бродят пьяные матросы, затевая драки. Ноги их не слушаются, будто чужие. Заплетаются от дрянного джина. Моряков и солдат с ближайшей военной базы во многие приличные заведения не пускали за драки, и они забредали в джаз-клубы на Саут-Джексон, а иногда и в китайский квартал в поисках бара, где их обслужат. Генри не верилось, что люди до сих пор пьют эту гадость. Но, увидев толпу у входа в «Черный лось», он сразу понял: все пришли сюда за тем же, за чем и он, — вкусить волшебного, хмельного, почти запретного — музыки. Перед входом выстроились опоздавшие, в клуб пропускали не всех. Очень большая очередь для буднего дня. Оскар собирал полные залы.

Из переулка за клубом слышно было, как музыканты готовятся к следующему номеру. Генри даже почудилось, будто Шелдон дует в саксофон.

Возле черного хода ждал парень в белом переднике и черном галстуке-бабочке. Он провел их через импровизированную кухню, где они поставили бутылки ямайского имбиря в ванну со льдом, в компанию к другим причудливым сосудам.

В большом зале, рядом с истоптанным деревянным танцполом, их провожатый указал на стулья возле кухонной двери; в кухне помощник официанта сворачивал аккуратными треугольничками белые полотняные салфетки. «Сидите тут тихонько, а я сбегаю, узнаю, готов ли Оскар».

Генри и Кейко благоговейно вглядывались в дымный сумрак, где на бордовых скатертях в свете свечей поблескивали высокие бокалы.

Разговоры смолкли, когда к стойке пробрался старик, плеснул в бокал воды со льдом, отер пот со лба. Тот самый старый негр, что вышел к ним с черного хода и курил за клубом. Генри разинул рот, когда старик поднялся на сцену, щелкнул пальцами и сел за пианино перед большим джазовым ансамблем. Шелдона он углядел в самом углу, вместе с группой духовых.

Старик спустил с плеч подтяжки, чтобы не стесняли движений, пальцы скользнули по клавишам, задавая музыкантам ритм. Генри казалось, что весь зал затаил дыхание. Не прекращая играть, старик проговорил:

— Посвящаю эту музыку двум моим новым друзьям. Я назвал ее «Бродячие котята». Музыка не совсем обычная, но вам, думаю, придется по душе.


Генри пару раз слышал по радио Вуди Германа и Каунта Бэйси, но разве это сравнишь с живым джаз-бэндом из двенадцати инструментов? Мелодии, что неслись с улицы, из клубов вдоль Саут-Джексон, были по большей части незатейливые, с простыми, рваными ритмами. Иногда удавалось послушать импровизацию. То, что он слышал сейчас, было как мчащийся на всех парах поезд. Басы и ударные задавали ритм, но то и дело, как по волшебству, смолкали, чтобы дать простор знаменитым соло Оскара.

Генри повернулся к Кейко: та, раскрыв альбом, старательно зарисовывала сцену.

— Это свинг, — объяснила она. — Мои родители его любят. Мама говорит, в клубах для белых так не играют, это музыка не для всех.

После этих слов Генри присмотрелся к публике: почти все черные; одни сидели, покачиваясь в такт музыке, другие отплясывали на танцполе. В толпе выделялись японские пары, тянувшиеся к музыке, словно цветы к солнцу. Генри поискал глазами хоть одного китайца. Нет, ни одного.

Кейко указала на столик, где сидели две японские пары, потягивали коктейли и смеялись.

— Это господин Тояма, учитель. Он вел у нас в японской школе английский, один семестр. Это, скорее всего, его жена. А те двое, должно быть, тоже учителя.

Генри наблюдал за японцами и думал о родителях. Мама наверняка хлопочет по дому, или ушла в «Пин Кхун» — работает там на общественных началах. — или меняет бензиновые талоны на продуктовые карточки: красные — на мясо, сало, растительное масло, синие — на фасоль, рис, консервы. А отец слушает радио — последние новости о войне во Франции. О войне на Тихом океане. О войне в Китае. Весь день он колесит по городу, собирает деньги в помощь Гоминьдану — патриотической армии, сражающейся с японцами в северных провинциях Китая. Он и сам готов взяться за оружие, если война доберется и до Америки, — вызвался охранять китайский квартал. Он в числе немногих мирных жителей, кому выдали противогазы на случай нападения японцев.

Война сказывалась на всех. Даже здесь, в клубе «Черный лось», были задернуты плотные шторы, и затемнение придавало обстановке таинственность. Уголок, защищенный от всех тревог мира. Может быть, затем все и пришли сюда — забыться с бокалом мартини из ямайского имбиря, под мелодии Дюка Эллингтона в исполнении Оскара.

Генри просидел бы здесь хоть до утра. И Кейко, наверное, тоже. Но когда Генри раздвинул тяжелые шторы, над заливом Пьюджет-Саунд и далеким хребтом Олимпик уже садилось солнце. За окном подростки, чуть старше, чем он и Кейко, носились взад-вперед с криками: «Гасите свет! Гасите свет!»

Оскар объявил очередной антракт.

— Кейко, уже темнеет, пора по домам.

Кейко глянула на него так, будто ей помешали досмотреть чудесный сон.

Они помахали Шелдону, и тот наконец их заметил и махнул в ответ, удивленный и обрадованный. Он перехватил их у дверей кухни.

— Генри! А это, как я понял… — Шелдон посмотрел на Генри, округлив глаза. В них читалось не удивление, а горячее одобрение.

— Это Кейко, мы вместе учимся.

Кейко пожала Шелдону руку:

— Рада познакомиться. Это Генри все придумал — мы слушали у черного хода, а потом…

— Оскар вам подкинул работенку? Оскар есть Оскар, всегда о своем клубе печется. О музыкантах. Как он вам?

— Лучший из лучших! Ему бы пластинку выпустить! — воскликнула Кейко.

— Успеется, сперва нам нужно встать на ноги — с долгами рассчитаться и все такое. Ну ладно, пора нам свет зажигать, в восемь продолжение, бегите-ка домой. Уже почти стемнело, и не знаю, как вам, мисс, а Генри пора быть дома. Брата у парнишки нет, я его старший брат, должен за ним приглядывать. Мы ведь с ним похожи, а? — Шелдон прижался щекой к щеке Генри. — Вот он и носит значок, чтоб нас не путали.

Кейко засмеялась, провела ладонью по щеке Шелдона, подняла на Генри сияющие глаза.

— Давно ты здесь играешь? — спросил Генри.

— Нет, с прошлой субботы, а там, Оскар сказал, поговорим.

— Ни пуха! — пожелал Генри, проходя следом за Кейко через кухонную дверь.

Шелдон улыбнулся, махнул саксофоном:

— Спасибо, сэр, удачного дня!

Генри и Кейко пробирались через кухню, мимо большого разделочного стола на колесах, мимо полок с тарелками, бокалами и столовым серебром. Повара озадаченно переглянулись, но Генри и Кейко уверенно направились к черному ходу.

Вечер удался на славу. Жаль, не расскажешь родителям. Может, он и расскажет — за завтраком, по-английски.

Задняя дверь, выходившая в проулок, была на задвижке. Близился час затемнения. Когда Генри отодвинул тяжелую деревянную защелку, в дверях замаячили двое — белые лица, черные костюмы. — заслонили тусклый закатный свет. Генри похолодел от ужаса, впервые в жизни услышав сухой щелчок взводимого курка. В руке у каждого сверкал металл. Короткие стволы были нацелены прямо на него, худенького, двенадцатилетнего. Стряхнув оцепенение, Генри шагнул вперед, заслонил собой Кейко. На пиджаках блестели значки. Федеральные агенты. Музыка в зале оборвалась. Генри слышал лишь бешеный стук собственного сердца да крики отовсюду: «ФБР!»


Все ясно. Их пришли арестовывать за бутлегерство. За то, что пронесли склянки ямайского имбиря в заведение, где гонят самогон. Генри был потрясен, напуган, но еще больше перепугалась Кейко.

Генри почувствовал на плечах тяжелые руки агентов, их с Кейко провели назад через кухню, где рабочие сливали в канализацию виски и джин из бутылок. Агентам не было до них дела. «Странно», — удивился про себя Генри.

В танцзале всех усадили на прежние места. Здесь Генри насчитал еще с полдюжины агентов; некоторые, с оружием, целились в толпу, рявкали на одних, отталкивали других.

Генри и Кейко искали глазами Шелдона, затерявшегося в суматохе среди музыкантов джаз-оркестра, молча, бережно прятавших инструменты — самое дорогое, без чего не заработать на хлеб.

Чернокожие посетители хватали пальто и шляпы, если те были поблизости, или, забыв о них, спешили к выходу.

Генри и Кейко смотрели, как сам Оскар Холден, шагнув к краю сцены с микрофоном, призывал всех к порядку. Но даже он не сдержался, когда агент ФБР заглушил его слова криком, наведя на него оружие. Оскар взревел: «Они просто слушают музыку! За что их уводить?» Старик в мокрой от пота белой рубашке, поправив подтяжки, стоял в свете прожекторов, словно Господь Бог, сошедший на землю, отбрасывая длинную тень на танцплощадку, где лежали японцы, мужчины и женщины, уткнув лица в пол.

Генри посмотрел на Кейко — та, застыв от ужаса, не отрывала взгляда от распростертого на полу японца. «Господин Тояма?» — шепнул Генри.

Кейко, чуть помедлив, кивнула.

Оскар бушевал, пока сквозь толпу не протиснулся Шелдон и не оттащил его от края сцены и от агента, стоявшего внизу. Не выпуская из рук саксофона, он как мог старался утихомирить и Оскара, и агента.

Клуб без музыки будто опустел, слышались лишь окрики агентов да изредка — щелканье наручников. В полумраке вспыхивали свечи, отражаясь в початых бокалах мартини на пустых столиках.

Шестерых японцев в наручниках повели к выходу; женщины всхлипывали, мужчины спрашпвали по-английски: «За что?» Когда выводили последнего арестанта, Генри расслышал крик: «Я американец!»

— А с этой парочкой что делать? — спросил агент плотного мужчину в темно-коричневом костюме, на вид старшего из всех.

— Что у нас там? — Человек в коричневом костюме спрятал оружие в кобуру, снял шляпу, потер плешь. — Мелковаты для шпионов.

Генри не спеша распахнул куртку, показал значок. «Я китаец».

— Черт, Рэй, ты по ошибке сцапал двух китаез. Они, наверно, здесь на кухне работали. Твое счастье, что не пришлось с ними драться, они бы тебе показали!

— Не трожьте ребятишек, они у меня работают! — Оскар, протиснувшись мимо Шелдона, продирался сквозь поредевшую толпу к агентам, стоявшим рядом с Генри. — Я не для того с Юга приехал, чтоб смотреть на такое обращение с людьми!

Все расступились перед ним. Лишь два агента помоложе убрали пистолеты, освобождая руки, чтобы скрутить старика; еще один подоспел на подмогу с наручниками. Оскар вырвался, толкнул одного плечом, едва не перебросив через столик: бокалы мартини со звоном полетели на пол, усеяли пол мокрыми осколками.

Шелдон кинулся разнимать дерущихся, вклинился между агентами и Оскаром, защищая то ли Оскара от агентов, то ли агентов от разъяренного старика. Агенты выкрикивали угрозы, но отступили. Японцев схватили — а громить алкогольный притон и драться с его хозяином незачем.

— За что вы их арестовали? — услышал Генри сквозь шум тихий голос Кейко. Дверь, через которую вывели господина Тояму, захлопнулась, и больше ни лучика не проникало в зал с улицы.

Человек в коричневом костюме надел шляпу — дело сделано, можно уходить.

— Лазутчики, детка. Министр военно-морских сил сообщил, что на Гавайях поймали японских шпионов — все местные. Здесь другое дело. Отсюда рукой подать до Бремертона, где полно кораблей. — Он махнул в сторону залива Пьюджет-Саунд.

Генри сверлил глазами Кейко, будто внушая ей: «Прошу, молчи. Не говори, что тот человек, господин Тояма, твой учитель».

— Что с ними будет? — спросила Кейко робко, с тревогой.

— Если их признают виновными в государственной измене, то казнят, а если нет, то пара лет в уютной, безопасной тюремной камере.

— Но он не шпион, он…

— Уже темно, пошли, — перебил Генри, потянув Кейко за рукав. — Нам нельзя опаздывать.

Кейко вскинулась:

— Но…

— Нам пора. Идем. — Генри потащил ее к выходу. — Ну же…

Дюжий агент, стоявший у главного выхода, отступил, пропуская их. Генри оглянулся: Шелдон вел вдоль сцены Оскара, умоляя не шуметь. Шелдон обернулся и махнул им: убирайтесь живей!

Выйдя из клуба и миновав ряд черных полицейских машин, Генри и Кейко поднялись на крыльцо дома напротив. Оттуда они наблюдали, как полицейские разгоняют толпу. Белый репортер делал записи и щелкал фотоаппаратом. Вспышка то и дело выхватывала из тьмы фасад клуба. Фотограф достал платок, выкрутил сгоревшую лампочку, швырнул на асфальт, раздавил каблуком. Он забрасывал вопросами стоявшего рядом полицейского, а тот на все отвечал: «Без комментариев».

— Не могу смотреть. — Кейко направилась прочь.

— Прости, что тебя привел, — сказал Генри по дороге к Саут-Мэйн-стрит, где их пути расходились. — Жаль, наша «ночь века» не удалась.

Кейко замерла, глянула на Генри, на значок, что дал ему отец.

— Ты китаец, Генри?

Генри кивнул, не зная, что ответить.

— Ну и ладно. Будь кем хочешь. — Она обиженно отвернулась. — А я американка.


11 Говори по-американски 1942 | Отель на перекрестке радости и горечи | 13 Я японец 1986