home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 9. «Никогда ничего случайного не происходит»


Путь мой был долог, но не очень труден. На душе было как-то легко, шла я, весело насвистывая, достаточно резво благодаря одежде, которой меня снабдил Вадим — удобной телогрейке, шерстяной шапочке, сапогам из овчины (уггам), да варежкам. Походя, любовалась россыпями мягкого снежного серебра, да старалась время от времени отдыхать и набираться сил.

Гораздо труднее было пробираться через лес, по снежным сугробам.

Но сам лес скорее радовал. Снежинки парили в застывшем воздухе, щекотали лицо, на бело-голубом полотне виднелись частые ямки со следами от когтей — это пробежала белка. Были следы и покрупнее, похожие на волчьи. Надо мною пролетали, посвистывая, юркие синицы.

Миновав по краю овраг, заваленный снегом, я вышла на просеку, и путь мой стал более лёгким.

С пригорка я увидела блестящую льдом реку и четыре хуторских домика на пригорке, возле которых высились стройные сосны.

Из одного дома поднимался к небу столбик серого дыма. С правой стороны от хутора виднелось упиравшееся в лес старое кладбище — всего только несколько могил за покрытыми снегом кустами.

На реке возилась женщина в пуховом платке и тулупчике. Она зачерпнула из полыньи, поставила ведро на лёд. Холодная вода переливалась через край. Я не спеша спустилась к ней.

— Здравствуйте! — поздоровалась я.

— День добрый, — отозвалась женщина, подняв приятное лицо. Из-под платка виднелись завитки светлых волос, красивые голубые глаза пристально смотрели на меня. Она была худенькой и небольшого роста.

— Вы с хутора Орехово-Ванильное? — спросила я, кивнув на группу домиков выше.

— Оттуда, — улыбнулась женщина и вытерла лицо рукавицей. — А здесь только наше поселение и есть. А вы кого-то ищете?

— Да, мне нужна Кошечкина Оксана Алексеевна.

— А это я, — улыбнулась ещё шире женщина. — Да на хуторе никого уж и не осталось — я да сынишка. По какому вопросу ко мне?

— Меня к вам прислал капитан Вадим Острожский.

— А, Вадимка…

— Он тут велел вам кое-что передать.

Я вынула часы, блеснувшие серебряной крышкой.

Оксана взяла их осторожно, как драгоценность, взвесила на руке, вытерла рукавицей нос и открыла крышку. Тут же её лицо озарилось почти детской улыбкой, как и у брата. На обратной стороне крышки был выгравирован её портрет.

— Здорово! Как это у него получилось…

Она глянула весело на меня:

— Теперь я вижу, что вы живая, не призрак, — и легонько дотронулась до моей руки.

— А что, у вас тут бывают призраки? — спросила я с улыбкой.

— Да бывают. Ходят. Вы как появились на пригорке, я подумала — вот опять призрак… Только днём они редко ходят, — произнесла она с некоей грустью, смотря куда-то в сторону.

— Да, я вижу тут у вас и кладбище рядом, — промолвила я.

— Да, и кладбище есть, но могил там немного. В основном хоронят своих хуторских и иногда заблудших.

Последнее заставило меня вздрогнуть.

— Каких заблудших? Пришлых?

— Именно заблудших. Заплутавших на пути к нашему маленькому посёлку.

Заметив моё серьёзное выражение лица, она пояснила:

— Иногда в лесу находят трупы людей, так и не дошедших до нас, с объеденным туловищем и выклеванными глазами. Мы их и хороним на нашем кладбище.

— Какая жуть! Неудивительно, что у вас тут по ночам появляются привидения…

— Бывает и такое, — улыбнулась женщина. — В лунные ночи. А иногда и днём. Вот не так давно, в начале зимы, спускался от леса человек в зелёном одеянии. Будто над снегом плыл. Медленно так… Потом пропал, как не бывало…

— Удивительно…А что, к вам разве трудно попасть? Я дошла без приключений.

— Потому что вы дорогу знали. Вы своя… А кто дорогу не знает, может заблудиться. Хищные волки и вороны всегда наготове…

Я сняла со спины мешок.

— А я тут вам передачу от брата несу.

— Ой, спасибо…Да что же мы стоим на холоде. Пойдёмте в дом. Там и поговорим.

Я вскинула мешок на плечо, она взяла ведро, и мы зашагали по снегу к домику на горе.

— Что же, у вас тут настоящая глушь?

— Ну, не совсем. Наш выселок официально как бы входят в совхоз, который в противоположной стороне, километров двадцать. Там есть большой посёлок. Оттуда сюда по равнине, через маленькие рощицы попасть легче. Да и дорогу во время пятилетки протянули, камнем выложили, — охотно рассказывала Оксана.

— Какая же польза от вас совхозу?

— Да какая… Фермерское хозяйство. Коров и свиней держали, молоко, мясо сдавали… А в годы войны всё пришло в упадок, и… мы оказалась как на острове…

Большой дом с красивыми наличниками на окнах оказался на вид уже довольно потрёпанным — годы его не пощадили. Просторное и затейливо украшенное крыльцо, на котором, вероятно, когда-то купцы пили чай из самовара, теперь было серым, поблёкшим. Доски пола гнулись и пищали. Над крыльцом виднелось резное изображение орехового дерева.

Внутри дома пахло щами и тестом.

Навстречу нам резво выскочил мальчик лет девяти, светлоголовый, как и мать. Его руки были в чернилах.

Он готовился что-то сказать матери, но увидев меня, воскликнул:

— Ой, здравствуйте!

— Вот, Димушка, гостья к нам!

Мальчик кивнул, а потом сказал матери:

— А я уже сочинение написал…

— Молодец! Я потом проверю.

— А про что же сочинение? — спросила я, улыбаясь.

— Про весну…

— Как здорово! Значит, ты учишься тут? В школу ходишь?

— Нет, — он покачал отрицательно вихрастой головой.

— Да не ходит он, — объяснила Оксана. — Некуда ему ходить. До ближайшей школы неблизкий путь, да и кто его будет водить в такую даль… Так и учу его сама. Вот война закончится — будем перебираться в город, там уже в настоящую школу его отдам.

Когда мы сели в просторной гостиной, обитой старенькими обоями, я рассказала Оксане откровенно обо всём — как бежала из лагеря, как её родной брат Вадим Острожский спас меня.

— Ну, не беспокойтесь, милая, — взяла меня за руку Оксана. — Останетесь пока у нас! Вот Вадим приедет… У него фантазия богатая, он что-то придумает. Знаете, какие он книжки читает! У нас никто вас не найдёт — такая глухомань! Тем более, что вы страдаете невинно… Вадим вас поддержит… А то, что вы честный и в чём-то необычный человек — это сразу видно! А сейчас давайте посмотрим и разложим продукты, да будем готовить ужин, а то уже темнеет.

Действительно, часы с гирьками пробили пятый час ещё при входе в комнату. Углы потонули в темноте.

Мы прошли на кухню, и я выложила из мешка на стол банки с рыбными консервами и тушёнкой, сахар в кубиках, две буханки хлеба и ещё всякие редкие продукты, которыми не баловало военное время.

Оксана всплеснула руками при виде такого богатства.

— Ну, живём! Вот это да! Устроим пир на весь мир!

Я набралась храбрости и спросила:

— Оксана, а моё присутствие вас не очень стеснит?

Она махнула рукой:

— Что вы! Дом пустой, комнат хватает. Я вас поселю в комнате, где печка есть… А сын — он живёт в одной комнате со мной, он так привык.

— Оксана, я не в том смысле. В смысле питания. Не объем ли я вас?

— Гера, вы это бросьте. Не обеднеем. Что мы будем кушать, то и вы. У нас и картошка ещё осталась, и макароны, и крупы. Хозяйство своё небольшое есть — куры, корова. Так что — проживём! А там, глядишь, и война закончится!

Слёзы навернулись мне на глаза.

— Спасибо вам, Оксана. Вы так помогаете мне.

— Да что вы… Разве человек не должен помогать человеку? Вот ведь как — война, кажется, озверели все… А я думаю, что как раз сейчас мы должны держаться вместе друг за друга. Тогда выживем.

На пороге стоял Димка с моделью самолётика в руках и слушал речь матери.


***

В последующие дни я постепенно свыкалась с жизнью на хуторе.

Комнату мне выделили удобную, выходящую окном на занесённые снегом немые хуторские дома.

Внутри моего обиталища — привычная железная кровать с блестящими никелированными шарами, пружинным матрацем, украшенная вышивками, покрывалами и горой подушек, стол с керосиновой лампой, коричневый шкаф с книгами и журналами, откуда я сразу извлекла подшивку «Вокруг света», чтобы почитать на сон грядущий. По всей комнате разносился запах книг и каких-то приятных, неведомых сухих трав.

Я старалась помогать Оксане по хозяйству, ведь навыки рубки дров, разжигания печи и примуса, приготовления простой и бесхитростной пищи у меня уже были. Каждый день мы слушали сводки информбюро и молились, чтобы скорее закончилась война.

Успевала я и позаниматься с Димкой литературой, историей и танцами.

Да, и танцами!

Оксана, выпускница музыкального училища, садилась за рояль. Её лицо становилось вдохновенным и прекрасным, гибкие руки с длинными пальцами нежно и страстно бегали по клавишам и ударяли по ним, иногда она особым жестом подносила тонкую руку, чтобы поправить волосы или открыть нотную страницу, тогда рукав тёмно-синего с розами платья соскальзывал, открывая изящный локоть. И под звуки грибоедовского вальса, или Моцарта, или Сен-Санса, или Чайковского, мы с Димкой делали замысловатые танцевальные движения по гостиной, что давало нам толику веселья.

Иногда мы с мальчишкой играли в самые неожиданные игры, например, в «орлянку» или в «фантики»; расставляли солдатиков — «красную кавалерию» и гусаров 1812 года и пуляли по ним сухими горошинами из маленькой пушечки.

Но более всего Димка обожал самолёты! Он сам мастерил модели из дерева, шёлка, бумаги и прочего, восторженно рассказывал о разных марках самолётов, их боевых и технических качествах. Мы с удовольствием запускали планеры, глядя, как они парят на восходящих потоках, листали книги с изображениями крылатых машин, смотрели марки.

Бывало, цепляли коньки — «снегурки» и вычерчивали зигзаги на льду, пока он был ещё крепким.

Часто слушали ламповый приёмник. И, конечно же, читали вслух! Герои Жюля Верна и Стивенсона, Хаггарда и Джека Лондона, Каверина и Беляева и других писателей стали нашими друзьями!

С помощью Оксаны я рассмотрела старинный дом, принадлежавший с давних времён Острожским.

Однажды она открыла тяжёлый бархатный альбом с семейными фотографиями. По словам Оксаны, отец и мать их поначалу жили в городе и имели там большой дом, доставшийся им от купца Острожского, их деда. Но в первые годы советской власти их уплотнили. В доме поселили семьи рабочих местного машиностроительного завода.

Спасало семью Острожских от полного выселения и ссылки то, что сын их Алексей, отец Оксаны и Вадима, будучи кадровым офицером, пошёл служить в Красную Армию. В жёны он взял миловидную девушку из простой семьи железнодорожного обходчика, и Антонина была ему хорошей супругой, мужественно и стойко мотавшаяся с ним по фронтам и гарнизонам. Но рана, полученная Алексеем Острожским в бою, время от времени напоминала о себе.

Демобилизовавшись из армии в сложные тридцатые годы, когда в среде военных проходили репрессии, полковник Острожский уехал на хутор Орехово-Ванильное и жил там, в то время, как его супруга Антонина пока оставалась в городе Изумрудные Росы. Нужно было помогать детям, которые в ту пору учились: Вадим — на военного юриста, а Оксана — в музыкальном училище, где была потом оставлена на преподавательскую работу. Как только дети более — менее стали на ноги, Антонина уехала к болевшему мужу.

— В годы учёбы я познакомилась с хорошим парнем Костей Кошечкиным, — рассказывала Оксана. — Он был добрым и весёлым, и, казалось, никогда не знал, что такое грусть. Работал он акробатом в цирке. В тридцать четвёртом мы поженились. В следующем году родился наш Димка. Сначала мы мыкались по разным квартирам. Иногда трудно было — цирк на гастролях, я еду с мужем… Но все эти трудности мы как-то легко и весело переносили — молодые были! Но с маленьким ребёнком тоже особо не поездишь. А тут в тридцать девятом умирает мой отец. Измучился он — много и долго болел от ран, полученных в боях. Нас зовёт к себе мать: «Приезжайте в Орехово-Ванильное. Я тут одна, на выселках, не справляюсь с хозяйством». Действительно, она жила там одна в большом доме с домработницей Клавой. В это время Орехово — Ванильное уже было частью совхоза, расположенного недалече отсюда. Там была школа и нужна была учительница музыки. А Костю обещали учителем физподготовки взять. Не успели мы перебраться, как грянула война, будь она неладна… Ну, Костя сразу в Росы, в военкомат пошёл. Добровольцем на фронт. Поначалу от него письма приходили, знаете, такие треугольные, и эти весточки так радовали нас! А потом — тишина… Мы очень переживали, просили Вадима, чтобы он узнал по своей линии хоть что — нибудь о Косте. А тут на него — похоронка. Погиб смертью храбрых, спасая своего командира. А потом Вадим и статью привёз из газеты. Так и называется «Спасая командира». И приказ о присвоении Константину Кошечкину звания Героя.

Оксана открыла маленькое бюро и достала вырезку из газеты. На ней фото человека в форме. Губы сложились едва видимой улыбкой, и глаза добрые и тёплые…

— А как же ваша мама?

— Мать пожила ещё, всё худела и болела, но успевала нам помогать по хозяйству. А в декабре прошлого года её не стало…

— Похоронили здесь?

— Да, здесь есть неподалёку, ближе к лесу, маленькое кладбище. Вадим хотел где-то батюшку найти и привезти, да вот, не успел, не получилось…

— А как же сам Вадим? Как сложилась его судьба?

— У Вадима была непростая жизнь. Его брак, очень ранний, быстро дал трещину. Он остался один, мучился, клялся, что никогда не женится. В начале войны был направлен на работу в милицию. Ну, что же, он партийный, пошёл туда, где нужнее… Вот и теперь служит там, нам помогает, как может. Работа у него тоже страшная и опасная, считай — тот же фронт. Бандюг ловит, как-то раз и ножом ранен был, да вот оправился, слава богу!

Так рассказывала Оксана, в волнении теребя в руке платочек, смахнув блеснувшую слезинку.


***

В один из дней мне довелось совершать уборку в нежилой пыльной комнате со сводчатым потолком, обитой деревянными панелями. Когда-то в ней жили родители Оксаны.

В помещении было полутемно, потому что ставни одного окна были закрыты. Пахло залежалыми тканями, старым лакированным деревом, картоном и мышами.

Когда я открыла ставни окна и осветила комнату, то заметила красивые шкафы из вишнёвого дерева, роскошное трюмо, а главное — целую галерею картин, из которых преобладали портреты. Одна картина мне показалось смутно знакомой.

Я осветила её. И моя рука дрогнула, едва не выронив свечу: на меня смотрела девушка с кувшином — та самая картина, которая висела в комнате у Максима! Ах, почему я такая нелюбопытная, почему не расспросила Максима, откуда картина и кто её автор. Но, я же знакома с женщиной на картине! Как её зовут?

У меня перед глазами возник мой визит в прошлый век, сразу вспомнились Захар Романович, Софья… Ну да, точно, Софья! Но как её фамилия?

Находясь под сильным впечатлением, я почти бегом устремилась к Оксане. Она как раз пришла со двора на кухню и принялась под рукомойником мыть руки.

— Оксана, там, в зале, картины интересные. Кто у вас их собирал? — спросила я в волнении.

— Да ещё бабушка собирала, а потом и родители что-то покупали, обменивали. А что? — сказала она, вытирая руки полотенцем.

— Да вот одна картина заинтересовала. На ней молодая женщина в комнате с кувшином.

— А, «Девушка с кувшином». Да это же портрет моей бабушки Софьи, — улыбнулась Оксана. — А что? Вам знакома эта работа?

Ошарашенная, я кивнула.

— Дело в том, что такое же полотно висело в доме у Максима… По крайней мере, очень похожее.

Оксана пошла вместе со мной в старую комнату.

— Да, эта картина давно у нас. Мы смотрим и любуемся, какая у нас красивая бабушка была. Может у вашего Максима была копия?

— Оксана, а кто автор этой картины?

Оксана пожала плечами:

— Вот этого я вам не скажу. Картина у нас давно, как-то по малолетству и по неопытности мы не поинтересовались.

Помолчав, Оксана тяжело вздохнула, села в зачехлённое кресло и продолжила:

— Знаете, времена — то какие были. Старое старались забыть, выкинуть из памяти. Мы никогда прилюдно не говорили о том, что происходим из купеческого рода. К тому же, отец и Вадим ещё и партийные… Ну, а картины как свезли сюда, так они тут и висят… Был ещё портрет деда, купца Елисея Острожского, да куда-то он пропал, то ли испортился, то ли отец куда спрятал его… А бабушка Софья вот осталась…

— Скажите, Оксана, а как сложилась судьба Софьи? — спросила я, в волнении хрустя пальцами.

— Да сразу после революции она и померла. В девятнадцатом году, кажется… Ну да, ей почти восемьдесят было! А дед Елисей — тот ещё до революции помер…

Я сидела, кивала головой, думая, гадая о том, что в жизни никогда ничего случайного не происходит.



Часть вторая. 1943 год и другие. Глава 8. «Не смогла уничтожить чувство свободы» | Люди как птицы | Глава 10. «плавно дотронулись пальцы его руки»