home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Повитухи

— Лети-лети, левый лепесток, через север на восток… Ах!.. Лети-лети, правый лепесток, через запад на югок… Чуть мягче, амор… До глубин морского дна и обратно как из сна… Ооо! Повтори до дна глубин… Вверх, до снежных гор седин… Терпелив здесь будь и точен… О! Наш светлай… Светлой… Све… Све… СВЕТЛЫЙ ПУТЬ ОКОНЧЕН МАТЬ ВАШУ СТУЧАТЬСЯ НЕ УЧИЛИ???

Шари выскользнул из-под подола, перекатился по кровати, упал на пол и дернулся в угол за шпажкой, но в последний миг застыл, ощущая прикосновение холодного металла к шее.

— Аршарат Лико, тебя вызывает декан. Натягивай штаны и быстро за нами. Шпагу потом заберешь.

Рассветное солнце выбрало именно это мгновение, чтобы пробиться сквозь теряющий листву каштан и вонзить луч в глаза. Шари зажмурился, медленно поднялся, обернулся и осмотрелся. В узкой длинной комнате с рядом из шести заправленных и одной словно взорвавшейся кроватей они были вчетвером — он, его любовница Ражана, а также старшина курса с дурацким незапоминающимся именем и еще пожарный с повязкой дежурного по кампусу.

— Прокляну вас, твари. Заговорю каждого, лично, вы у меня колени до членов сотрете, вымаливая прощение! Ваши руки отвалятся и отрастут из задницы, глаза вывалятся и прорежутся на яйцах! Шари, сукин сын, это и тебя касается, если ты не вернешься вечером!

Пока Ражана проговаривала это, ее любовник успел накинуть рубаху, подхватить штаны и сапоги, после чего с необыкновенной прытью покинул комнату — старшине и пожарному пришлось поспевать за ним.

— Она же не серьезно? — спросил пожарный.

— Класс поэзии, четвертый курс, — ответил Шари. — Уж если кто и умеет проклинать, то это Жанни. Насчет глаз из яиц вряд ли, а чирей на задницу может.

— Заткнись уже, мундир где? — рявкнул старшина.

— Какой мундир? — Шари остановился и принялся натягивать штаны, причем с первого раза получилось мотней назад и пришлось снять и попробовать еще раз.

— Военный! Где?

— Сжег.

Это была правда: после увольнения по случаю победы Шари сшил себе штаны и рубаху, заказал камзол и перевязь, а мундир с вонючими лосинами сжег в камине ближайшего кабака.

— Награды тоже сжег?

— Медальки в сундуке, только он заговорен, чтобы я пьяным в него не лазал. А у меня со вчерашнего еще не выветрилось…

К этому времени Шари смог впихнуть разбухшие ноги в сапоги и, получив не особо болючий, но крайне обидный тычок от пожарного, вывалился за дверь, в морозное осеннее утро.

— Это мы решим, — загадочно сказал старшина. — Ыразар, сбегай в кабак, скажи — от декана, возьми любой мундир из заложенных, только подешевле. Будут просить расписку — поставь крестик.

Вся эта суета нравилась Шари все меньше. Двинулись они со старшиной не к родному кампусу, где можно было сгоношить остальных историков и как-то выкрутиться, а прямиком к флигелю декана, стоящему во дворе величественного некогда, а ныне покосившегося и облезлого трехэтажного здания факультета.

В крохотной каморке Шари обнаружил свой сундук. Старшина выдал пузырек с мутно-белой жидкостью. Шари признал «трезвяк» — алхимический состав. Его изобрели как лекарство от чесотки, но использовали чаще, чтобы мгновенно вынуть нужного человека из опьянения или избавить от утренней боли. Шари понял, что с ощущением легкого осеннего похмелья, такого трогательного и мягкого, как грудь солдатской вдовы, придется попрощаться.

Залпом выпил зелье, посидел пару минут, выдыхая остатки вина, а затем распахнул крышку сундука. Внутри обнаружился выцветший кошель с серебром — «подъемные» 17-го полка, толстый кожаный платок — за войну Шари сменил четыре каски, а платок так и остался тот самый, первый. Еще был кисет с алхимическим табаком — курить Шари бросил, но дух пряного зелья уважал и теперь каждый раз, распахивая сундук, ощущал его.

И в самом низу, за четырьмя брикетами черного мыла и серой смертной рубахой, обнаружилась бархотка с шестью медалями и двумя наградными талерами.

— Вот! — вбежал пожарный.

После того, как ректор подписал договор с пожарными, худших надзирателей у студентов не было. Но и пожарным пришлось не сладко: они теперь часто «случайно» ломали ноги и руки, а пить осмеливались только дома и за запертыми дверями, потому что студенты — народ мстительный и терпеливый.

Шари натянул мундир.

— Сержантский, — отметил он. — С галунами. А я капрал.

— Плевать, цепляй медали, — ответил старшина.

Солдатские медали — начищенные железки с кусочками эмали, стертым серебрением и еле заметной ржавчинкой в глубине проволочного плетения. Но за каждой из этих железок Шари видел погибших товарищей, промозглые ночи в землянках, адский алхимический огонь, выжигающий окопы на десятки шагов, страх, боль и вонзающуюся изредка в мозг иглу надежды, пробивающую и каску, и плат, и давящее ощущение бессмысленности всей этой войны.

Поэтому после того, как последняя медаль заняла свое место на груди и Шари посмотрел на старшину курса, тот отшатнулся и чуть не сбил спиной пожарного: так сильно поменялся взгляд похмельного студента.

— Не боись, не трону, — сказал Шари.

Мундир с чужого плеча оказался великоват в талии, но в плечах сел отлично.

— Вперед, давай уже, — без уверенности сказал пожарный, тоже почувствовавший изменения в подопечном, и Шари, отвернувшись от них, толкнул дверь и прошел дальше. Это был кабинет, за широким столом сидел декан — пожилой толстый человек в выцветшем кафтане и в седом, завитом по моде прошлого века парике.

А в дальнем от Шари, темном углу кабинета сидел хлыщ в новеньком камзоле. Вот только солдата не обманешь: как бы сумрачно ни было в кабинете, шпагу на боку у франта он разглядел, и это была не парадная обманка, а нормальный такой тесак, и рука на эфесе лежала так, что видно было — хлыщ привык к оружию.

— Что так долго? — грубо спросил декан.

— С бабы сняли, — подобострастно ответил из-за спины Шари старшина курса.

— Не с бабы, а с дамы! — рявкнул декан. — Ты, мать твою, студент философского факультета, а не чертов пожарный!

Пожарный точно это слышал, но ничего не сказал.

— С дамы сняли, — уныло поправился старшина. — Виршеплетка, четвертого курса.

— Валите уже с глаз моих! — Шари на мгновение решил, что обошлось, и спиной попытался убраться из комнаты, но тут ему наподдало дверью под зад — пожарный со старшиной не собирались его брать с собой. — Аршарат Лико, двадцать четыре года. В восемнадцать ограбил почтовую карету, был взят под стражу и в связи с начавшейся войной отправлен в роту бомбардиров, отделение саперов.

Шари замер. Про почтовую карету ему обещали вымарать, и он даже видел закрашенную страницу в личном деле.

— Сто тридцать четыре доказанных обезвреживания, в том числе одиннадцать — на осаде крепости Аль-Хазред. В отделении саперов при списочном составе в девять человек за шесть лет было всего семьдесят четыре солдата, в основном разжалованные и осужденные. Из них тридцать восемь погибло, четырнадцать сбежало, восемнадцать получили серьезные ранения. Лико единственный во всей армии прошел сапером от начала и до конца войны, не лишившись даже единого пальца.

— Это не преступление. Просто повезло. И еще меня четыре раза контузило и один раз спину осколками посекло.

Он-то сам не считал это везением. Для декана это были просто цифры — но каждая единичка сочилась кровью, за каждой стояло лицо, и над некоторыми цифирями теперь водрузили кресты, а какие-то так разметало по полям, что даже хоронить нечего.

— Не преступление, — согласился декан. — Шари, вот ты воспользовался подарком от регента, четыре семестра обучения для ветеранов шестого года. Чем займешься потом? Полный курс для историка — не меньше четырех лет, а с твоими сомнительными успехами это будут все десять!

— Два года — долго, я так далеко не смотрю, — честно признался Шари. — Но лейтенант Анарач говорил, что в его поместье есть шкаф с книгами, и если хоть немного поднатаскаюсь в исторических анекдотах, он даст мне место библиотекаря.

— Библиотекарь в деревне? — декан расхохотался. — Будешь смотреть за десятком книг, следить, чтобы их крысы не дожрали? Брось, Шари. У нас есть предложение получше. Пожизненное обучение. Все привилегии старшины курса. Стипендия — восемь талеров серебром в год. Отдельная комната.

— Нет, — уверенно ответил Шари.

— Почему?

— Я не выживу.

Тут хлыщ встал с кресла, подошел к Шари и легко, совершенно не обидным образом приобнял его за плечи:

— И почему же ты умрешь, солдат?

И Шари по голосу узнал его: это был полковник 17-го полка, граф Туардоз. Вот только за восемь месяцев с окончания войны он похудел, обзавелся новым глазом там, где раньше была бархатная повязка, и перестал носить желтый мундир, почему и стал почти неузнаваемым.

— Чувствую, господин полковник! — отчеканил вытянувшийся по струнке Шари.

— Объясни, — с обманчивой мягкостью попросил граф Туардоз.

Шари помнил, как после отступления под Аль-Хазред полковник развесил на раскидистом вязе двенадцать солдат, побежавших первыми. После того случая в 17-м если и сбегали с поля боя, то в одиночку.

— Ну, если попроще попробовать… Вот когда свинье предлагают желуди и отбросы, то это для нее праздник, так?

— Так, — согласился полковник.

— А если свинью моют и дают ей яблоки и апельсины?

— Резать будут, — вступил в беседу декан, чем заслужил недружелюбный взгляд от полковника.

— Слишком много яблок для такой грязной свиньи, как я, — сделал вывод Шари.

— Я забираю его, — сказал полковник, и стало ясно, что не было никакого предложения, а было испытание, которое Шари, на свою беду, прошел. — Надо где-нибудь расписаться?

— Я все улажу, — ответил декан и выдохнул, расслабляясь.

А Шари понял, что он попал, и попал серьезно, так, что отказаться или сбежать не получится.

Сундук ему взять не позволили, только сумку, в которую влезли медальки да головной плат, ну и кошель с серебром. Выдали коня — вороного уланской породы, с которым приходилось как-то договариваться и который каждый миг показывал: «дай слабину — сброшу!».

А потом была скачка на четыре часа, после которой Шари тряпочкой сполз с коня около придорожного кабака.

— Что будет-то? — решился наконец спросить он. — Мину снять нужно?

— Алхимик расскажет, — ответил полковник. — Лезь в карету.

Действительно, рядом оказалась карета: большая и черная, без окон, только с прорезями для воздуха под крышей, в каких любили ездить военные дознаватели. Шари влез и тут же сдвинулся по лавке вглубь, ожидая, что полковник залезет следом, но дверь захлопнулась, и карета тронулась.

— Привес-с-с-свую, любес-с-сный друг, — сказал арапча в дешевом сером камзоле, сидящий напротив. — Три или семнассать?

— Семнадцать, — уверенно ответил Шари.

Арапчу он вообще не то чтобы не любил, просто видел чаще всего на поле боя, или бегущей на себя, или уже мертвой, поэтому разговаривать с ней не привык.

— Морковный пирог или с-солонина?

— Солонина.

— С-с-свет или с-с-солнсе?

— Солнце.

— Лев или кот?

— Лев.

— Три или семнассать?

Тут Шари, до этого отвечавший вполне уверенно, задумался, но в итоге твердо сказал:

— Три.

— Великолепно, просто великолепно, — уже безо всякого акцента заявил арапча. — Что-нибудь знаешь об алхимии?

— Знаю, что ваши алхимики сильнее наших, — поморщился Шари. — И что вы понапридумывали всякой гадости. Огонь алхимический, бомбы, студень, квадры…

— Остановись, — арапча поднял руку. — Ты ничего не знаешь, а задача требует от тебя хотя бы основ. Чем ваши алхимики отличаются от наших? Не отвечай. Ваши считают алхимию наукой. Но она — философия. Способ найти гармонию. Для меня — самая суть жизни. Я вижу алхимию в том, что наша карета едет, но я же могу и доказать с помощью алхимии, что она неподвижна.

— Это как? — усмехнулся Шари. Карета, несмотря на грамотно выставленные рессоры и вполне себе ровный королевский тракт тем не менее ощутимо тряслась.

— Алхимия рассматривает всё через жизненный цикл. Я упрощу: рождение, взросление, остановка, старение, смерть. Эти процессы пронизывают все сущее, как живое, так и неживое. Карета, в которой мы едем, родилась шесть лет назад. Полтора года назад ее сильно переделали под военные нужды, года через два ее передадут почтовой службе, там прорежут окна и снимут войлок с сидений. И еще через три-четыре года карету разберут, то, что еще годно, используют, остальное продадут или выкинут. Сейчас карета в той части цикла, которая подразумевает зрелость, или, по-другому, — остановку. В рамках своего жизненного цикла карета сейчас неподвижна.

Шари расхохотался. Ему нравились такие штуки.

— Ваши алхимики берут три части серы и четыре алой соли, добавляют ртуть, сухое мыло стружкой. Но что за этим стоит — не знают. Им достаточно того, как смешать состав, чтобы получить в итоге управляемый взрыв. А для меня это — «чистая свадьба». Я провожу невесту через ритуал, чтобы в конце она смогла предстать во всей своей красоте перед нетерпеливым женихом. Жених — воздух, взрыв — свадьба. Зная основы, я могу вывести и «чистую свадьбу», и «грязную». Могу создать «черную свадьбу», «желтую свадьбу», сделать «мелкого любовника», «сорванную свадьбу». Два месяца назад я не знал вашего языка. Ко мне приставили переводчика, он учил меня: «здравствуй — салам», «добрый день — руз бахир», «сок — шербет». Мне это было не нужно. Зная алхимию, я провел процесс через рождение вашего языка во мне и воспитание его. Не слова, не правила, но — глубинный процесс. Это — алхимия. А бомбы и студень — это лишь ее проявления, так же, как твоя перхоть или газы, которые ты пускаешь ночью, — это не есть ты сам.

— Ничего я не пускаю, — обиделся Шари.

— Хорошо, — согласился арапча. — Завтра меня спросят: «Кто такой Шари?». Я отвечу: Шари — это слова «Ничего», «Я», «Не» и «Пускаю». Это будет правдой?

— Нет.

— А если я скажу: «Это глупый солдат, ввязавшийся в опасное дело»?

— Это правда, — Шари поежился. — Но я не солдат, я студент.

— Мир не воспринимает тебя студентом, — отмахнулся арапча. — Кстати, об этом. Алхимия отрицает случайности. Все, что происходит — происходит почему-то. И понимать, почему и как оно происходит, — и есть алхимия. Солнце восходит каждое утро. Птицы поют или молчат. Государства воюют. Вода мокрая. Ты голоден. Это все — алхимия. Если убрать алхимию — ничего не останется.

— Его светлость регент об этом знает? — усмехнулся Шари.

— Его светлость регент знает обо всем, что ему нужно, — пресек шутку арапча. — Мира не существует без алхимии. Если я представляю мир без нее, я представляю мир, которого нет.

— Глупость!

— Важное упражнение. Каждый вечер перед сном я постепенно в своем мысленном взоре убираю из мира всю алхимию, а когда мир стирается и исчезает, возвращаю алхимию в него. И я верю в то, что солнце взошло благодаря тому, что я не забыл вчера его продумать.

— С попами не говорил об этом?

— С епископом Носским говорил, и он прекрасно меня понял, цитировал эллина с подобными мыслями. Шари, сейчас мне будет достаточно, если ты осознаешь: алхимия — это основа. Ты — это алхимия, я — это алхимия, епископ — это алхимия.

— Хорошо.

На войне хватает сумасшедших. Нельзя постоянно ходить под смертью и остаться полностью нормальным, это не нормально.

— Теперь о нашей цели. Ты говорил, что сталкивался с квадро?

— С квадрами, да… Их еще «кадаврами» кличут и «злобниками». На поле боя если с таким столкнешься — надо прикинуться мертвым или тяжело раненным, иначе верная смерть.

— Сразу видно ветерана, — улыбнулся арапча. — Как они рождаются, знаешь?

— Слухи ходили, что с помощью алхимии из четырех воинов делают одного, и он получают мощь, ловкость и умения всех четверых. И еще я видел, как пойманный в яму квадра на следующий день после боя издох, хотя ран у него почти не было, а лейтенант нам запретил трогать его даже пальцем. Но я думаю, сержанты его отравили.

— Нет, — арапча помотал головой. — «Квадры», как вы их называете, не живут долго. Это смертники, однодневки. Действительно, из четверых создается один, но не из четверых воинов, это было бы слишком расточительно. Трое пленных или каторжников, и четвертый — подготовленный, умелый и преданный воин, который согласился стать основой для «квадры». Добровольно. Сам вызвался.

— Так вы из наших пленных?..

— Да, — арапча спокойно ждал, и Шари сумел подавить порыв кинуться на собеседника и слегка придушить его. — Но это уже часть истории. Мы не собирались создавать «квадр». Мы пытались найти способ усилить воинов алхимически. Сделать их бессмертными, сверхсильными, быстрыми. Все было тщетно. В алхимии применяются специальные устройства, они бывают небольшие, средние, громадные… И однажды в такое устройство завели не одного человека, а четверых. А вышел один — безумный, но сильный и быстрый. Потом алхимики разложили произошедшее на составляющие и поняли процесс. Дальше присоединились мы — старшие. Мы смогли не только повторить успех, но и закрепить его. Должна быть основа — преданный воин. И должны быть три агнца. Мы убиваем всех четырех, смешиваем их до однородной субстанции, а потом воскрешаем из этой субстанции того одного, который был основой. Затем его надо обучить, настроить, зажечь — это тоже непросто, но возможно.

— Я убью тебя, — спокойно сказал Шари.

Он точно знал, что убьет арапчу, и чувствовал, что не простит себе, если не скажет это сейчас. Сказал — и стало чуть легче.

— Вернемся к этому завтра, — отмахнулся арапча. — Создание «квадры» — долгий и дорогой процесс, но один такой стоит десятка обычных воинов, убить его можно только ядром в упор, да и то не всегда. К тому же ваши ветераны быстро поняли, что убить квадру очень сложно, и при встрече на поле боя прикидывались мертвыми.

— Это не трусость, — вызверился Шари. Арапча ему нравился все меньше.

— Не трусость, — согласился собеседник. — Это единственный способ выжить. Мы бы все войско перевели на «квадр», особенно в конце, когда проигрывали. Но часть ингредиентов закончилась, и добыть их оказалось невозможно. Не мгновенно. И тогда мы придумали сверхквадру.

— Мать вашу, — прошипел Шари. — Что за тварь вы придумали?

— Помнишь ли ты Наулию, дочь регента? — внезапно перевел разговор арапча.

— Погибла полтора года назад.

Ее рисованные портреты многие солдаты носили с собой. Кто молился на нее, кто передергивал… Молодая красивая девушка, да еще дочь регента! Самые отчаянные и дурни считали, что смогут совершить подвиг и жениться на ней, те, что слегка поумней, — надеялись на ее взгляд или просто увидеть. Девчонка часто ездила с отцом, а отец нередко бывал то в одном полку, то в другом. И однажды на обоз напала арапча, всех вырезали, она тоже погибла.

Многие в бой после этого шли с ее именем, чтобы отомстить. Шари вспомнил тот момент — если до ее смерти было ощущение, что можно победить, то после этого — что не победить нельзя.

— Не погибла. Стала частью алхимического существа, которое создавали не как обычную квадру, а просчитывая все мелочи. Время, место, лучшие ингредиенты, самые сильные алхимики. Четверо девушек, каждая из которых была в чем-то хороша. Мы создали совершенное существо. Красавица, умница, сверхсильная, сверхбыстрая. И она не начинала гнить через несколько часов после создания — мы учли все прошлые ошибки.

— Я точно тебя убью.

— Это завтра, — как-то совсем уж равнодушно отозвался арапча. — И мы послали ее к вам. Мы проигрывали. Вас было просто больше! Не в пять, не в семь, а в десять раз! Мы послали ее, и она смогла подобраться к высшему командованию.

— К кому?

— К тому, кого Наулия знала лучше всего. К регенту.

— Мать вашу, вы вообще люди? — заорал Шари. — Вы подложили дочь под отца?

Арапча некоторое время молчал, потом покачал головой. В темноте кареты было непонятно, то ли он переживает, то ли просто подбирает слова для продолжения рассказа.

— План сработал. Она смогла убедить регента в необходимости мира.

— Молчи! — снова заорал Шари. — Меня повесят! Я не должен такое слушать!

Он кинулся к арапче и попытался ударить его — но тот словно перетек в сторону, и удар пришелся в стенку. Шари попробовал еще раз и еще, он считал себя ловким, но на этот раз столкнулся с особенным противником — немолодой арапча легко уворачивался от ударов, и было непонятно, как это ему удается в тесной карете.

— Гнев и страх, — непонятно сказал арапча, а потом коротко ударил в живот, заставив Шари задохнуться. — Ты уже умер, ты просто предлагаешь мне добить тебя. Я старше тебя в два раза, я не воин, но я понимаю суть. Я — алхимия и знаю об этом. Ты — алхимия, но понятия об этом не имеешь. Сядь.

Шари все же попытался еще раз, и на этот раз получил удар в печень, от которого его скукожило на полу.

— Ты должен знать. Регент был готов к миру. Но… Падишах, четыре шаха, восемь шейхов, семнадцать алхимиков, около сотни ученых, командиров, визирей погибли во время взрыва в крепости Аль-Кайе. Четвертый визирь великого падишаха был в другом месте и выжил. Он решил, что это гнев Аллаха, и сдался. Жалкий трус! Его не посвящали в наш план. Но в числе взятых в плен нашелся кто-то, кто знал. Регенту стало известно.

— Зачем? Зачем ты мне это говоришь? — простонал Шари с пола кареты.

— Затем, что сегодня вечером мы попробуем извлечь дочь регента из самого прекрасного и сильного существа в подлунном мире. Алхимия может всё, но есть вещи, которые настолько сложны, что можно сказать, что они невозможны. Наша задача — из таких.

— Я здесь при чем?

— Ты будешь одним из пяти. Скорее всего, мы все умрем, и я, и ты, и она, и остальные. Но не попробовать мы не можем.

— Я вам зачем? — Шари поднялся на колени. — Я вообще-то собирался еще пожить! Хотите самоубиться — делайте это без меня!

Арапча взял Шари за плечи и легко посадил на лавку. В этот момент можно было ударить, и это точно бы получилось. Но запал уже прошел.

— Ты — вор. В алхимии есть фигуры. Невеста, жених, отец, сын, царь, воин, мудрец. А еще — смерть, вор, палач, слуга, шут. Всего около полусотни. Обычно эти фигуры условны, но некоторые процессы требуют буквального соблюдения. Единственный шанс, который я вижу — это роды. Квадра будет матерью, а мы впятером — отцами, каждый отец — это ключ.

— Я не вор, а солдат, — Шари расправил плечи.

— Ты ограбил почтовую карету, а потом шесть лет обезвреживал бомбы и выжил. Ты — самый удачливый вор на десятки дней пути вокруг, а может, и самый удачливый в мире. Когда ты сел в карету, я задал тебе несколько вопросов, и ты ответил идеально. До этого я считал, что мы точно все умрем.

— А сейчас?

— А сейчас я могу дать один из семи, что выживем, — Шари не видел, но был уверен, что арапча улыбается.


Эльдар Сафин Алхимия | Алхимия | cледующая глава