home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



СВИДЕТЕЛЬ ОБВЕТШАНИЯ ВСЕЛЕННОЙ


Сказки для Марты

Александр Исаакович Левитин родился 24 сентября 1932 года в Ленинграде. Отец его был служащим Госстраха, мать преподавала физику в профтехучилище. В его роду не было душевнобольных. История этого человека настолько необычна сама по себе, что достоверность всего пережитого им не нуждается в подтверждении для того, чтобы оправдать факт появления этой статьи в печати. В моих глазах трагедия единицы ничуть не уступает в масштабе трагедии всеобщей, тем более при данных, конкретных обстоятельствах трудно было бы определить границу, отделяя первое от второго.


Итак, в декабре 1949 года, будучи студентом первого курса ЛГУ, Александр попадает в психиатрическую клинику с диагнозом "маниакально-депрессивный психоз", однако спустя два с половиной месяца диагноз признается ошибочным и заменяется на "острый невроз на почве переутомления". Левитин возвращается на факультет археологии и в 1956 году защищает диплом.


- Что же с вами произошло тогда, в декабре 49-го?


- 10 декабря я проснулся от странного ощущения: мне показалось, что произошел взрыв, но не то чтобы сострясение и звуковой удар, а наоборот: внезапное сжатие, я бы сказал - взрыв вовнутрь. Бу дто некто одновременно выключил радио и потушил свет. Что-то странное было в воздухе, - позднее это напомнило мне мерные хлопья на экране телевизора. В то же время было ясно, что, судя по запаху, в квартире внезапно испортились продукты. Не умея связать между собой эти явления, я растерялся и в первую очередь почему-то подумал о газовой плите, о том, что отравился газом. Попытавшись подняться с постели, понял, что изменились не только освещение и запах. Двигаться было трудно, но это не было похоже на тяжесть в мышцах или затекшую поясницу: казалось, что мне изменили заодно чувство равновесия и ощущения, связанные с осязанием. Включив свет, я заметил,что пропорции предметов странным образом сместились. (Это похоже на чернение серебра, когда колечко словно стареет на глазах, но в конечном счете понимаешь, что это искусственное старение.) Положение было до того неестественным, что можно было принять все за дурной сон, если бы не уверенность в том, что не сплю.


Сутки я не выходил из комнаты: был уверен в том, что сошел с ума. Новое положение дел выглядело настолько угнетающе, что до сих пор удивляюсь, как удалось выжить. Теперь мне известно, что те немногие, кто по непонятным причинам остаются неподвластны "сдвигу", погибают. Это, кстати, можно проверить, статистика подтвердит: 10 декабря 49-го, 17 мая 71-го и 5 января 96-го - в эти дни количество внезапных смертей намного превысило обычный уровень.


- Вы считаете, что не осталось ни одного свидетеля, кроме вас?


- Мне не довелось познакомиться ни с одним человеком, способным подтвердить то, что я вам рассказываю. Было несколько умалишенных, которые говорили вслух о вещах, подобных тому, что я испытал, но, во-первых, эти несчастные так и не выкарабкались, а во-вторых, нет никакой уверенности в том, что они пережили то же, что и я. Надо добавить, что окружающие вообще производили на меня скверное впечатление, помню, когда я впервые увидал человека, испугался до крика.


- И все же, что такое "сдвиг"? Как вы можете охарактеризовать переживания человека, который избежал "сдвига" и получил возможность увидеть происшедшее со стороны?


- Единственная аналогия, которую я теперь могу предложить, - состояние человека под воздействием ЛСД, только ЛСД расширяет восприятие, а мое собственное сузилось до такой степени, что реальность казалась кошмаром. Кроме того, действие препарата когда-нибудь кончается… Вообще эта аналогия уместна только в отношении степени "сдвига", в этом я убедился, когда сам принял ЛСД, еще в России. Честно говоря, до 1971 года мне в голову не приходила идея "сдвига", все было совершенно ясно: я заболел и выздоровел, хотя в действительности "выздоровление" мое случилось только потому, что я перестал оповещать врачей об истинном положении дел. Кроме того, я привык. Наверное, это может показаться чудовищным, но подобное лишь подтверждает мою "нормальность": сумасшедший не способен вернуться надолго к нормальному восприятию (за редким исключением), и в большинстве случаев он отлично понимает, что происходило с ним во время кризиса, я же прожил все эти годы, твердо зная, но поначалу увиливая от признания прежде всего самому себе: в то утро мир изменился, а я остался прежним. Ни тело, ни физические способности, а только сознание и память. Я помнил, каким мир был "до того", и каким он сделался "после".


- Насколько я понимаю, ваши "инаковость", "несдвигаемость" сразу поставили вас в особое положение?


- Мне пришлось притворяться - перед своими товарищами-студентами,

сослуживцами, друзьями, которые как-то постепенно сделались "бывшими", и, наконец, перед самим собой. 7 мая 1971 года стало ясно, что "сдвиг" - явление периодическое, и, хотя после этого я продолжал врать другим, у меня не оставалось более возможности обманывать себя. На сей раз адаптация произошла быстрее и была не настолько болезненна. Убедив себя в том, что это не рецидив безумия, я получил возможность взглянуть на происшедшее с другой стороны. Прежде всего, я ученый и должен был (увы, не в интересах науки, а только в своих собственных интересах) заняться исследованиями, хотя бы для того, чтобы достичь твердой уверенности. В конечном итоге мне не удалось добыть ничего, кроме косвенных доказательств - вроде того, что в дни "сдвига" умирает больше людей. Зато я сумел определить основные показатели "сдвига": изменение эталонов времени, расстояния и массы: килограмм тяжелеет, сантиметр растет, минута сокращается. Сперва я думал, что это мои субъективные ощущения, но позже убедился в обратном. Сумасшествие не принимает в расчет законов физики. Я был здоров.


Нужно уточнить, что меняется не только сенсорное восприятие, я замечаю тысячи несоответствий, которые, однако, без всякого напряжения воплощаются привычными элементами новой картины. Люди, например, стали гораздо многословнее по сравнению с 1949 годом, им стоит гораздо больших усилий придерживаться определенной линии разговора, они тратят вдвое больше слов, и слова эти означают вдвое меньше, вдруг они сбиваются на явную бессмыслицу… Мне кажется, это станет ясно любому, стоит только попытаться проследить внимательно за течением посторонней беседы. Да и я уже не могу вспомнить достоверно, каким образом рассуждал в семьдесят первом, ведь мышление, несомненно, зависит от языка по принципу обратной связи, а язык с тех пор оплошал.


Эмоционально мы тоже проигрываем по сравнению с нами прежними. Я догадываюсь, что мое поведение и манера выражаться иногда выглядят необычно: я сохраняю своего рода отпечаток памяти, негатив, на поверхности которого неразличимы детали, но составить впечатление о композиции целого вполне возможно. Наверное, полной адаптации не происходит вовсе.


- И по этой причине вы стараетесь не привлекать к себе внимания? Вы пытались рассказать о том, что с вами происходит кому-нибудь, кроме меня?


- По этой причине большую часть своей жизни я провел в одиночестве. Пытался ли я? Да, конечно. Понимая, что мой рассказ способен вызвать определенно негативную реакцию, я говорил об этом всего несколько раз в присутствии людей, которым доверял безоговорочно. Однажды мое описание "сдвига" приняли за метафору, попытку философскую или, скорее, поэтическую. Впоследствии я даже опубликовал статью в научном журнале, статью о возможности "сдвига", не указывая, естественно, источника информации. Позже я охладел к возможности просветить окружающих в отношении реального положения вещей. Немногочисленные друзья считали меня немного чудаковатым, а мне самому, несмотря на развитую способность к тому, что я мог бы назвать "сочувствованием", они казались немного… ненастоящими, и даже неправдоподобными.


- Я думаю, у вас появилась масса социальных и бытовых проблем.


- Я предпочитал проводить время в археологических экспедициях. Парадоксально то, что я совершенно необъяснимым образом был способен притягивать к себе людей, сам того не желая. С другой стороны, в семидесятые годы я превратился в нелюдимого и, наверное, неприятного человека. В сочетании с крайней некоммуникабельностью мой магнетизм действовал на посторонних угнетающе. Мне даже приписывали снобизм, но в конце концов все прощали по той причине, что я был специалистом очень высокого класса.


- У вас никогда не возникало желания обзавестись семьей?


- В1976 году мне встретилась девушка, которая хоть и не стала женой, но все же наши отношения продолжались целых восемь лет, я думаю, это было с ее стороны настоящим подвижничеством. Впрочем, мы были похожи. До сих пор я не встретил ни одного человека, настолько похожего на меня. Иногда я задумывался о том, что может произойти с нами во время очередного "сдвига", особенно если мы в этот момент окажемся рядом…


- Подозреваю, что это сыграло не последнюю роль.


- …в моем решении оставить ее. Вы совершенно правы.


- Скажите, по какой причине вы согласились дать это интервью? Ведь

если бы мы встретились на десять лет раньше…


- Во-первых, я никогда сознательно не скрывал этой информации. После того как мне стало ясно, что сама по себе она не имеет ценности, в том числе и научной, я просто перестал говорить об этом вслух. Во-вторых… мне исполнилось шестьдесят шесть лет, семь из них я прожил в Хайфе, занимаясь исключительно научной деятельностью, но не появляясь при этом "на людях". Я пишу в основном для англоязычных и русских журналов, изданы две монографии, не имеющие, впрочем, никакого отношения к предмету нашей беседы. Короче говоря, я как бы стал забывать о том, что является на самом деле единственно важным. Последний "сдвиг" девяносто шестого года расставил все по местам. Я понял, что следующего не переживу. Бессмысленно знать о "сдвиге", будучи не в силах его предотвратить, но также бессмысленно не знать о нем вовсе. Бу дь я на вашем месте, мне бы такая информация дала не один повод для размышления. Если и есть основания для нашей сегодняшней встречи, то вот они: Вселенная ветшает на глазах, с этим ничего не поделаешь, но об этом можно знать или, по крайней мере, догадываться.


Саспенс


Этой историей я обязан Шаю Бен-Порату, израильскому издателю и поэту. Мы обедали в «Ар-Кафе» на бульваре Ротшильд и говорили о литературе беспокойного присутствия. Я отстаивал прагматичную точку зрения, заимствованную у китайских алхимиков, которую можно свести к тезису о балансе сил в организме (по случаю бегло пересказал даосскую теорию «трёх трупов»). Шай высказался в том духе, что, мол, в готических рассказах нас привлекает не ужасное само по себе, но та степень свободы, которая появляется в результате последующего «прорыва», не сам страх, но то, что «вокруг страха». Выход (пусть даже опосредованный, понарошку) за пределы безопасного пространства на время расширяет действительные границы пространства - видимого и осязаемого.


Я задумался над сказанным и в конце концов попросил привести пример, чтобы окончательно понять что он имеет в виду.


- Посмотрите на неё, - ответил Шай, указывая взглядом в сторону симпатичной секретарши, делившей столик с немолодым бизнесменом в очках, смутно напоминающим актёра Ника Нолте (судя по всему он был её боссом), - и представьте, что за фасадом кукольной внешности скрывается чудовище.


- С лёгкостью, - ответил я, не задумываясь.


Шай бросил на меня взгляд, полный лукавой иронии, поправил очки (жест характерный для него, на мгновение сообщающий физиономии удивительно трогательное выражение) и продолжил:


- Однажды она появилась в приёмной частной адвокатской конторы и предложила свои услуги в качестве секретарши. На самом же деле её интересовал хозяин - преуспевающий адвокат. Она намерена его погубить.


Девушка, о которой шла речь, наклонилась к «адвокату» - на мой взгляд слишком низко, чтобы придерживаться прежнего мнения о природе их отношений. Тем не менее, я решил поддержать игру:


- Тут требуется пояснение: скажем, предыдущая секретарша за несколько дней до этого умерла при таинственных обстоятельствах…


- Вы предпочитаете лёгкие пути, Дмитрий.


- И, кстати, должна быть какая-то разумная причина…


- Причина?


- Она решила его погубить, но почему?


Шай сокрушённо покачал головой:


- «Почему?» - неуместный вопрос, коль скоро речь идёт о монстрах: мы не знаем почему чудовище действует так или иначе, ведь его действия не подчиняются законам логики. Как только поймёте, что речь идёт не о человеке, подобные вопросы перестанут вас волновать. Обратите внимание: с каким аппетитом она ест, как облизывает губы, глядя на партнёра. Разве мы способны понять природу поступков этого существа?


В это мгновение секретарша оторвалась от тарелки, подняла голову и в упор взглянула на моего собеседника. Её взгляд был совершенно осмысленным, неожиданно жёстким и насмешливым, словно она слышала наш разговор с самого начала и теперь, глядя на моего оппонента, перебирала в уме способы умерщвления издателей. Я, откровенно говоря, несколько опешил, но Шай как ни в чём ни бывало продолжал:


- В первые же дни ей с лёгкостью удалось соблазнить своего работодателя и теперь она медленно - по капле - выпивает его жизнь. В течении года этот человек состарится так, что друзья перестанут его узнавать на улице, а ещё через год он умрёт от какой-нибудь распространённой болезни - от рака, например. Что вы об этом думаете?


Я не нашёл что ответить. Шай осторожно, почти нежно взял меня за плечо и повернул вместе со стулом в строну окна:


- А теперь давайте отвлечёмся от этого пошлого сюжета, как две капли воды похожего на все подобные истории. Взгляните - ничего ли не изменилось в природе за время нашего разговора? Не кажется ли вам, что солнышко светит ярче? Деревья зеленее, чем прежде? А прохожие? Посмотрите, неужели - те самые люди, которых вы видели пол часа назад?


Я рассмеялся, нисколько не убеждённый его доводами. В этот момент, неожиданно для нас обоих, девушка (которая, к счастью, понятия не имела о том, что за время обеда успела побывать в чужой шкуре) поднялась с места и направилась к нашему столику.


- Вы Шай Бен-Порат, - сказала она, обращаясь к моему приятелю, - Я была на вашем выступлении в галерее «Гордон».


Шай смутился и, польщённый, кивнул.


- Я хотела сказать, - довольно холодно продолжила она, - что была поражена - насколько ваше истиное лицо не соответствует вашей репутации. Всё, что вы делаете в поэзии - почти дословное копирование Йоны Волох.


Тут поднялся с места наш «адвокат» (девушка говорила довольно громко, привлекая внимание публики и официантов): «Ивонн, перестань ради Бога!»


- Извини, я закончу! - ответила Ивонн и снова повернулась к жертве. Лицо издателя на глазах покрывалось мелкими багровыми пятнами. - Дело не в том, что вы - скверный поэт. В конце концов плохих поэтов больше, чем хороших, так и должно быть… наверное… дело в том… что будучи плохим поэтом, вы заступаете дорогу поэтам достойным. Почему вы отсоветовали Кравицу печатать Дани Мизрахи?


- Чёрт знает что… - только и сумел выдавить мой приятель, - кто такой Дани Мизрахи, хотел бы я знать?


- Я Дани Мизрахи, - сказал «адвокат». - Извините за беспокойство. Ивонн, прошу тебя…


Девушка развернулась на каблуках и выскочила за дверь. Некоторое время Шай сидел, не произнося ни звука, механически пережёвывая пищу, затем взглянул на меня и сказал:


- Не нужно далеко ходить… Вот вам пример саспенса… классического саспенса… да уж… эхххх…


Остаток времени мы просидели молча, уткнувшись каждый в свою тарелку. Прощаясь с ним, я огляделся по сторонам и -тихонько, про себя - согласился с его тезисом: солнышко и в самом деле припекало не на шутку, а прохожие выглядели так, будто каждого из них сперва выпотрошили, а после - подвесили на пару часов тушиться на медленном огне. Впрочем, вполне вероятно, у меня просто разыгралось воображение.



ЧРЕВО | Сказки для Марты | СИНОПСИС