home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



14

Я никогда не говорю об этом.

Даже с Марком.

Все знают только мои родители, но и они рады забыть те ужасные полгода, когда мне исполнилось четырнадцать.

Я еще училась, когда это началось. Будучи первогодкой в старшей школе, я пыталась найти свое место. Это было непросто. Особенно после того, что случилось летом. Все знали про исчезновение в лагере «Соловей». Со мной никто не хотел дружить. Даже Хизер и Марисса отдалились. У меня словно появилась дурная репутация. Я проводила жизнь в одиночном заключении. В выходные сидела дома. Обедала за отдельным столом.

Я думала, что хуже уже не будет, но потом увидела девочек, и все покатилось к чертям.

Мы поехали на экскурсию в музей Метрополитен. Сотня неуверенных в себе девчонок в клетчатых юбках гуляла по огромным залам. Я оторвалась от группы в крыле европейской живописи XIX века и стала бродить по лабиринту, зачарованная картинами Гогена, Ренуара и Сезанна.

Один из залов был пуст. Перед полотном Гюстава Курбе «Деревенские девушки» стояли три девочки. Огромный пейзаж был написан в золотых и зеленых тонах. На первом плане – четыре женских фигуры. Трем из них около двадцати. Они явно аристократки – в дневных платьях и шляпках, одна из девушек держит зонтик от солнца. Четвертая еще совсем девочка. Она крестьянка. Босые ноги, платок на голове, передник на талии.

Я смотрела как завороженная – но не на картину. Мой взор был прикован к зрительницам, одетым в простые белые платья. Они стояли неподвижно и безукоризненно держали спину. Как будто сошли с полотна и теперь смотрели, хуже оно без них или лучше.

«Красиво, – сказала одна из девушек. – А ты как думаешь, Эм?»

Она не обернулась. Не было нужды. Я чувствовала, что это Вивиан, а две другие – Эллисон и Натали. Мне было все равно, они это, их призраки или мое больное воображение. Меня обуял ужас.

«Ты удивлена, – заметила Вивиан. – Наверное, ты никогда не думала, что мы любим искусство».

Я никак не могла собраться с силами и ответить. Меня парализовал страх. Я сделала шаг назад, чтобы наконец куда-то деться. А потом все закрутилось. Я понеслась прочь, топая двухцветными ботинками-оксфордами по паркетному полу. Выбежала из зала и оглянулась.

Вивиан, Натали и Эллисон не сдвинулись с места. Правда, они смотрели на меня. Вивиан подмигнула мне и сказала:

«Скоро увидимся».

Это была чистая правда. Через несколько дней мать одарила меня редким приступом внимания и потащила меня на дневной показ мюзикла «Парни из Джерси». В антракте она вышла в бар. На ее место села Вивиан. В зале зажегся свет. Она сидела рядом – снова в белом платье.

«Отстойный мюзикл», – сказала она.

Я не осмелилась посмотреть на нее. Я замерла на сиденье и уставилась на сцену. Вивиан никуда не девалась. Мне она виделась белым пятном.

«Ты не настоящая, – прошептала я тихо-тихо, чтобы никто не услышал. – Ты не существуешь».

«Да ладно, Эм. Мы обе знаем, что ты в это не веришь».

«Зачем ты это делаешь?»

«Что делаю?»

«Гоняешься за мной».

«Ты знаешь причину».

Вивиан явно не сердилась и не обвиняла. Ее голос звучал грустно. Так грустно, что я с трудом подавила рыдания. Слезы жгли мне глаза.

«Ой, побереги слезы, – сказала Вивиан. – Мы же знаем, что ты притворяешься».

Она исчезла. Я прождала пять минут, призвала на подмогу всю свою смелость и пошла в дамскую комнату. Второй акт я пряталась в кабинке. После сказала матери, что почувствовала себя плохо. Она так накачалась водкой с тоником в антракте, что даже не поняла, что я лгу.

После этого девочки стали появляться часто. Я видела Натали на другой стороне дороги, пока шла в школу. Эллисон однажды посмотрела на меня в столовой. Все трое бродили по отделу нижнего белья в универмаге «Мейсиз», пока я пыталась выбрать лифчик, чтобы скрыть свою растущую грудь. Я никому о них не говорила. Я боялась, что мне не поверят.

Все это могло тянуться месяцами, но однажды я проснулась и увидела, что на краю кровати сидит Вивиан.

«Слушай, Эм, – сказала она. – Мне вот интересно. Ты и правда думаешь, что тебе все сойдет с рук?»

Я разбудила родителей криком. Они вбежали ко мне в комнату. Я пряталась под одеялом, совершенно одна. Весь остаток ночи я объясняла им, что вижу девочек, что они за мной гоняются и хотят навредить. Я говорила много часов подряд. Несла бессвязный бред – даже по своим меркам. Родители сказали, что мне приснился кошмар. Я считала иначе.

После этого я отказалась выходить из квартиры. Я пропустила школу. Притворилась больной. Три дня просидела в комнате, не принимая душ и не чистя зубы, покрывшиеся налетом. Мои родители отвели меня к психиатру, который сказал, что у меня галлюцинации.

Мне поставили диагноз «шизофреноформное расстройство», от которого рукой было подать до шизофрении. Доктор объяснил, что происшествие в лагере не имеет никакого отношения к заболеванию. Оно всегда было со мной, а потрясение выпустило его наружу, как лаву из жерла спящего вулкана.

Еще доктор сказал, что подобные расстройства временны. У больных обычно наступает значительное улучшение при правильном лечении. В результате я провела полгода в психиатрической лечебнице, специализировавшейся на девочках-подростках.

Там было чисто, уютно и хорошо. Никто не сходил с ума напоказ. Никакой драмы в стиле «Прерванной жизни». В лечебнице лежала кучка девчонок, изо всех сил старавшихся поправиться. Я выздоровела – благодаря терапии, лекарствам и старомодному терпению.

Именно там я начала рисовать. Это называлось «художественной терапией». Меня посадили за холст, вручили кисть и велели нарисовать мои чувства. Я разрезала холст полоской синего. Преподаватель, высокая седая женщина мягкого нрава, забрала полотно, поставила новое и сказала:

«Эмма, нарисуй то, что видишь».

Я нарисовала девочек.

Вивиан, Натали, Эллисон.

В таком порядке.

Картина очень отличалась от того, что я писала впоследствии. Она была инфантильной, грубой и ужасной. Девочки не были похожи на свои прототипы – просто черные закорючки, торчащие из белых треугольных платьев. Но я понимала, кто это, и исцелилась.

Полгода спустя меня отпустили. Мне все равно пришлось пить антипсихотические препараты и ходить на терапию раз в неделю. Я принимала лекарства еще пять лет. Встречи с психотерапевтом продолжаются и по сей день. Они мне помогают, хотя и не в такой степени, как добрая и терпеливая доктор Шайвли из больницы. В нашу последнюю встречу она подарила мне браслет. На нем висели три милые птички.

«Пусть это будет твоим талисманом, – сказала она, защелкивая браслет на моем запястье. – Никогда не забывай о том, что позитивное мышление приносит пользу. Если ты вдруг увидишь галлюцинацию, коснись браслета, скажи себе, что это неправда, что ты сильнее людских ожиданий, сильнее всего».

Я так и не вернулась в свою частную школу. Родители отправили меня в государственную. Я подружилась с ребятами. Начала задумываться о живописи. Стала счастливой.

Девочек я больше не видела.

Только на своих картинах.

Я считала, что это личная информация, мой секрет. Но Френни как-то обо всем разнюхала. Впрочем, я не удивлена. Большие деньги открывают множество дверей. Они с Тео смотрят на меня с любопытством. Мне кажется, им интересно, могу ли я сорваться.

– Это было давно.

– Ну конечно, – говорит Тео.

– И вообще, мы не хотим подвергать тебя критике или наказанию, – добавляет Френни. – Поэтому мы и должны были предупредить насчет камеры.

Я понятия не имею, чего они ждут. Они хотят, чтобы я их простила? Чтобы сказала, что вполне нормально шпионить за человеком, потому что в подростковом возрасте с ним случилась беда?

– Понимаю, – отвечаю я кратко. – Лучше перестраховаться, ведь так? Мы же не хотим еще одного кошмара.

Я встаю из-за стола, извиняюсь и, пробежав между двумя статуями, мчусь прочь. Статуи смотрят мне вслед слепым взглядом. Они ничего не видят, но все знают.

Тео бросается следом. Я слышу его торопливые шаги по валежнику. Он лучше знаком с местностью. Я прибавляю скорости, хотя понимаю, что он все равно меня догонит. Я хочу заставить его потрудиться. Я резко сворачиваю влево, пытаясь его перехитрить. Пусть попетляет по лесу. Тео понимает, что я делаю, поэтому я снова меняю направление.

– Эмма, не сердись! – зовет он.

Я в очередной раз намеренно путаю следы. И внезапно спотыкаюсь о корень дерева, торчащий из земли, делаю несколько неверных шагов и все-таки неизбежно падаю.

Страдает только моя гордость. Я приземляюсь на четвереньки. Удар смягчен листьями и землей, заросшей мхом. Поднявшись на ноги, я вижу, что пришла на другую полянку. Она явно запущена. Здесь темнее и мрачнее, чем в саду скульптур. Скоро ее поглотит лес.

Я медленно оборачиваюсь, пытаясь собраться с мыслями, и вдруг замечаю солнечные часы.

Они стоят точно по центру полянки. Медный круг, восседающий на мраморной колонне. Медь стала голубой от времени. Но тем заметнее цифры и гномон. По центру выведен девиз:

Omnes vulnerant; ultima necat.

Я помню эту фразу из уроков латыни в старшей школе. Не то чтобы она мне сильно нравилась. Училась я отвратительно. Но фраза напугала меня еще тогда.

Все (часы) ранят, последний убивает.

Я касаюсь солнечных часов и пробегаю пальцами по словам. На полянку выходит Тео. Он тяжело дышит, волосы у него растрепаны.

– Я не хочу с тобой разговаривать.

– Слушай, ты имеешь право сердиться. Нам надо было предупредить тебя. Мы не так подали дело.

– С этим я согласна.

– Я просто хочу знать, что у тебя все в порядке, – говорит он. – Как друг.

– У меня все просто отлично. Я на сто процентов здорова.

– Я сожалею. И мама тоже.

Извинение звучит не искренне, а вынужденно. Я снова начинаю злиться:

– Если вы мне не доверяете, зачем приглашали?

– Потому что мама хочет, чтобы ты была здесь, – говорит Тео. – Мы просто не знали, чего ждать, Эмма. Прошло пятнадцать лет. Люди меняются. Мы понятия не имели, какая ты. Особенно учитывая, что случилось в прошлый раз. Дело не в доверии, дело в безопасности.

– Безопасности? Да что я, по-вашему, сделаю с этими девочками?

– Ну, то же самое, в чем ты обвинила меня.

Я делаю шаг назад, спотыкаюсь и хватаюсь за солнечные часы. Медь холодная и гладкая.

– А, вот в чем дело? Камера, история моей болезни? Ты все это устроил потому, что я обвинила тебя в исчезновении девочек пятнадцать лет назад.

Тео раздраженно проводит рукой по волосам:

– Это все очень далеко от истины. Но раз уж ты затронула это тему, скажу, что ты поступила не очень правильно.

– Согласна. И я годами себя винила за это. Но я была маленькая, мне было страшно, и я запуталась.

– А я что, нет? – орет Тео в ответ. – Ты бы видела, как со мной обращались полицейские. В Особняк приезжали копы, полиция штата, долбаное ФБР – и все требовали от меня признаний. Заставили меня пройти детектор лжи. Заставили Чета пройти детектор лжи. Ты только представь, десятилетний ребенок на полиграфе! Он неделю успокоиться не мог. И все потому, что ты меня обвинила.

Он раскраснелся, и теперь на щеке белым росчерком выделяется шрам. Он по-настоящему зол и валит все в кучу, чтобы показать, что я натворила.

– Я сделала глупость.

– Не просто глупость. Мы же дружили, Эм. Почему ты решила, что я имею отношение к их исчезновению?

Я смотрю на него в изумлении. Он спрашивает о причине, и я снова вспыхиваю гневом. Да, возможно, он ничего с ними не сделал, но он не невинная пташка. Да и кто тут безгрешен?

– Ты прекрасно знаешь, почему, – говорю я и снимаюсь с места.

Поблуждав немного и зацепившись за еще один корень, я выхожу к лагерю и иду к коттеджам, дымясь от негодования. Я злюсь на Френни и убила бы Тео. И я ужасно, ужасно сержусь на себя. Возвращаться было дурной идеей.

Я захожу в «Кизил». Внутри что-то поднимается с пола и начинает летать. Я вижу темные силуэты на фоне окна, слышу, как хлопают крылья.

Три птицы.

Вороны, понимаю я мгновение спустя по черному оперению.

Они мечутся по коттеджу, ударяются о потолок и каркают. Один летит ко мне и цепляется когтями за волосы. Другой почти врезается мне в лицо. Он смотрит на меня черными глазами и враждебно щелкает клювом.

Я падаю на пол и прикрываю руками голову. Вороны летают, каркают и бьются о стены. Я растягиваюсь на полу, дотягиваюсь до двери и широко ее распахиваю. Вороны летят в противоположную сторону и шмякаются о стекло.

Я ползу к ним, прикрывая глаза правой рукой, и пытаюсь выгнать их левой. Браслет скользит по запястью. Вороны все еще летают, но у меня наконец что-то получается. Один из них видит дверь и вылетает. За ним уносится прочь второй.

Третий каркает, пролетая под потолком, и тоже уносится прочь. В коттедже становится тихо.

Я лежу на полу и постепенно успокаиваюсь, пытаясь привести в порядок дыхание. Я осматриваю коттедж в поисках еще одной птицы, готовой атаковать. Конечно, они не хотели нападать на меня. Просто они были заперты и испугались. Думаю, они залетели в окно в поисках еды, а потом не смогли выбраться.

Такое случается, по себе знаю.

Но потом я вспоминаю, как они бились о стекло. Ужасный звук. Я сажусь и смотрю на окно. Оно закрыто.


предыдущая глава | Моя последняя ложь | cледующая глава