home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Год Впитывающего Белья для Взрослых Depend

Вторник, 3 ноября, Энфилдская теннисная академия: утренние тренировки, душ, завтрак, лекция, семинар, лекция, лекция, обед, экзамен по нормативной грамматике, семинар/лекция, кондиционная пробежка, дневные тренировки, матч, матч, упражнения на торс в качалке, сауна, душ, рухнуть на пол раздевалки с другими игроками.

- ...хотя бы понимают, что то, что они там себе чувствуют - несчастье? Или хотя бы, для начала, чувствуют ли его вообще?

1640: Мужская раздевалка в здании Ад-блока заполнена чистыми старшеклассниками в полотенцах после дневных матчей, волосы игроков мокрые и расчесанные и блестят от «Барбицида». Пемулис редким концом расчески делает широкие проборы, которые в фаворе у молодежи Оллстона. Волосы Хэла выглядят мокрыми, даже когда сухие.

- Ну, - говорит Джим Трельч, оглядываясь. - Ну, что думаете?

Пемулис сползает на пол у раковин по шкафчику с дезинфицирующими средствами. У него есть привычка с опаской посмотреть в обе стороны перед тем, как заговорить.

- В этом всем был хоть какой-то смысл, а, Трельч?

- На экзамене в основном говорили о синтаксисе предложения Толстого, а не о самих несчастных семьях, - тихо замечает Хэл.

Джон Уэйн, как и многие канадцы, слегка поднимает одну ногу, чтобы перднуть, будто пердеж – ответственная задача, стоя у своего шкафчика и поджидая, когда ноги просохнут, чтобы надеть носки.

Наступает молчание. С головок душа капает на плитку. Висит пар. Далекие жуткие звуки Т. Шахта в одной из кабинок за душевой. Все уставились перед собой, ошеломленные усталостью. Майкл Пемулис, который не выдерживает больше десяти секунд общественного молчания, могуче прочищает горло и харкает вверх и назад в раковину за спиной. Хэл замечает, что в ходе полета частично задето зеркало. Хэл закрывает глаза.

- Устал, - выдыхает кто-то.

Орто Стайс и Джон («Н.Р.») Уэйн кажутся не столько уставшими, сколько отрешенными; они умеют, как настоящие топовые игроки, вырубать на короткое время всю нейронную сеть, пялясь в пространство, окутавшись молчанием, на время отключившись от связности с происходящим.

- Ну ладно, - говорит Трельч, - тогда блиц-викторина. Блиц-тест. Самое критическое отличие, для Лита завтра, между историческим телевидением и картриджным ТП.

Дисней Р. Лит преподает в ЭТА «Историю культуры» I и II, как и определенные темы из эзотерической оптики высшего уровня, но для этих курсов сперва нужно получить его допуск.

- Катодолюминесцентная панель. Нет электронно-лучевой трубки. Нет фосфенного экрана. Вдвое больше диагональ в твл/см[71], ровно.

- А ты про HD-систему в общем или ТП-компонент в частности?

- Не аналоговый, - говорит Сбит.

- Нет мороза, не бывает слабых странных как бы двойников у УВЧ-изображений, не прыгает вертикально, когда взлетают самолеты.

- Аналог против цифры.

- Ты спрашиваешь телевидении в смысле эфирном против ТП или об эфирном-плюс-кабельном против ТП?

- А кабельные каналы были аналоговыми? Что, как дооптоволоконные телефоны?

- Дело в цифре. У Лита есть какое-то слово, которым он называет переход от аналога к цифре. Слово, которое он употребляет по одиннадцать раз в час.

- А как, кстати, работали дооптоволоконные телефоны?

- Старый добрый принцип банок на нитке.

- «Прорыв». Он все время это твердит. «Прорыв, прорыв».

- Говорит, самое важное достижение в бытовых коммуникациях со времен телефона.

- В домашнем энтертейнменте - со времен самого ТВ.

- А Лит тебе скажет: а как же перезаписываемый CD, если речь об энтертейнменте?

- А от него вообще трудно добиться конкретики, если прижать по энтертейнменту в плане энтертейнмента.

- Диз скажет – сами думайте, - говорит Пемулис. - Аксфорд сдавал в прошлом году. Дизу нужны рассуждения. Он будет валить, если отнесетесь к вопросу так, будто есть очевидный ответ.

- Плюс де-дигитайзер ИнтерЛейса вместо антенны, у ТП, - говорит Джим Сбит, выдавливая что-то за ухом. Грэм («Отрава») Рейдер смотрит, сколько под мышкой волос. Фрир и Шоу, кажется, спят.

Стайс медленно стянул полотенце и ковыряет глубокую красную полоску, оставшуюся на талии от трусов-джока.

- Парни, если стану президентом - первым делом отменю резинки.

Трельч делает вид, что тасует карты.

- Следующий вопрос. Как билеты. Определение четкости. Кто?

- Мера разрешения, прямо пропорциональная обработанному соотношению цифрового кода данного пульса, - говорит Хэл.

- И снова последнее слово за Инкстером, - говорит Сбит. Это приглашение хору:

- Хэлстер.

- Халорама.

- Халацион.

- Халацион, - говорит Рейдер, - проявочный артефакт в форме гало вокруг источников света, видимый на химической пленке при низкой скорости.

- Самый ангельский из глюков.

- Завтра просто все будем бороться за места вокруг Инка, - говорит Сбит. Хэл закрывает глаза: он видит страницу с текстом прямо перед собой, все нужное подчеркнуто, выделено желтым маркером.

- Он может просканировать страницу, вращать ее, загнуть уголок и почистить им под ногтем, и все мысленно.

- Отстаньте вы от него, - говорит Пемулис.

Фрир открывает глаза.

- Зачитай-ка нам словарь, чувак, Инк.

Сбит говорит:

- Отвяжитесь.

Это все только в шутку. Хэл безмятежен, когда ему трахают мозг; как и любой из них. Он и сам не против постебать. Некоторые ребята помладше, принимающие душ после старшеклассников, болтаются рядом и слушают. Хэл сидит на полу, в покое, подбородок на груди, просто думает, как здорово наконец надышаться вволю.

Температура опустилась с солнцем. Марат слушал, как ветер прохладного вечера скатывается по склону на дно пустыни. Марат чувствовал или ощущал, как начинают медленно открываться многие миллионы цветочных пор в надеждах на росы. Американский Стипли выпускал сквозь зубы чуть пара, исследуя расчес руки. Последние один-два кончика пальчатых шипов радиальных лучей солнца отыскали расщелины между пиками Тортолиты и ощупывали крышу неба. Вокруг царствовал легкий и сухой вездесущий шорох маленьких животных, что желают выходить во время ночи, в просыпе. Небо было фиолетовое.

У всех в раздевалке на талии килтом полотенце. У всех, кроме Стайса, - белое полотенце ЭТА; Стайс вытирался собственными полотенцами, черного цвета. После паузы Стайс выстреливает воздухом из носа. Джим Сбит вовсю ковыряет лицо и шею. Один или два вздоха. Питер Бик, Эван Ингерсол и Кент Блотт, двенадцать, одиннадцать, десять, сидят на светлых деревянных скамьях вдоль рядов шкафчиков, в полотенцах, локти на коленях, не принимают участие. Как и Золтан Чиксентмихайи, которому шестнадцать, но он плохо говорит по-английски. Идрис Арсланян, новенький этого года, - этнически неопределенный, четырнадцать, сплошные ноги и зубы, -мрачное рыскает за дверями раздевалки, изредка засовывает неевропеоидный шнобель и тут же удаляется, ужасно смущаясь.

У каждого теннисиста ЭТА из до-18 есть где-то от четырех до шести ребят из до-14, которые якобы находятся под его более опытным крылом, за которыми он приглядывает. Чем больше администрация ЭТА тебе доверяет, тем моложе и в целом бестолковей дети под твоим началом. Чарльз Тэвис ввел эту практику и зовет ее в литературе, которую рассылает родителям детей, системой «Старшего товарища». Так что родители знают, что их ребенок не потеряется в институционной суете. Бик, Блотт и Арсланян на ГВБВД в группе Старшего товарища Хэла. Также в итоге он получил Ингерсолла, неформально обменяв его с Аксфордом его на Тодда («Полтергейста») Поттлергетса, потому что Тревор Аксфорд обнаружил, что по каким-то неанализируемым причинам так ненавидит Ингерсолла, что борется с ужасным побуждением засунуть маленькие пальчики Ингерсолла в щель у петлей двери и затем медленно дверь закрыть, и пришел к Хэлу едва ли не в слезах, Аксфорд. Хотя технически Ингерсолл еще у Аксфорда, а Поттлергетс - все еще Хэлов. У Поттлергетса, мастера свечей, странное старо-молодое лицо и маленькие влажные губешки, которые при стрессе поддаются рефлексу всасывания. В теории Старший товарищ - где-то между студентом-завхозом в общежитии и проректором. Он отвечает на вопросы, подстилает соломку, обрисовывает картину, играет роль связного с Тони Нванги, Тексом Уотсоном и другими проректорами, которые специализируются на маленьких детях. Является тем, к кому можно прийти неофициально. Жилеткой, чтобы поплакаться, взобравшись на подставку. Если Старшим товарищем назначается до-16 - это почетно; значит, считается, что ты далеко пойдешь. Когда нет турнира или поездок и т.д., Старшие товарищи собираются со своими квар/секстетами дважды в неделю на маленьких закрытых свечках, в интервал между дневными матчами и ужином, обычно после сауны, душа и пары минут бездыханного валяния в раздевалке. Иногда Хэл садится с Младшими товарищами на ужине и ест с ними. Но нечасто. Старшие похитрее не слишком сближаются с МТ-эфебами, не дают забыть о непроходимой пропасти опыта, умений и общего статуса, которая разделяет эфебов и старшеклассников, тянущих лямку в ЭТА уже годами. Показывают, что тем есть к чему стремиться. Старший похитрее не торопится и не давит: не суется в каждую бочку затычкой и сперва дает просителям осознать, как им нужна его помощь. Надо знать, когда давить и участвовать активно, а когда отойти и дать мелким поучиться на собственном опыте, на котором неизбежно учиться надо, если им хочется дотянуть лямку живыми. Каждый год самый крупный отсев, не считая выпуска 18-летних, идет среди 13-15-летних, которые не выдержали и просто не в силах тянуть лямку. Бывает; администрация смирилась; учеба здесь - не для всех. Впрочем, Ч.Т. все же просит помощницу по административным вопросам Латеральную Алису Мур заставлять проректоров выведывать инфу по психическим состояниям детей, чтобы предугадать возможные потери и дезертирский процент, чтобы знать, сколько мест он с администрацией сможет предложить поступающим в следующем семестре. Старшие товарищи в непростой позиции: с одной стороны, их просят держать проректоров в курсе, кто среди подшефных шаток в плане решимости, сопротивления страданиям и стрессу, физическим наказаниям, ностальгии по дому, глубокой усталости, но, с другой стороны, хочется оставаться надежным конфиденциальным плечом и крылом для самых личных и деликатных проблем Младших товарищей.

Но - хотя Хэлу тоже приходилось бороться со странным позывом к насилию при виде Ингерсолла, который напоминал ему кого-то, кого он сильно не любит, но не может вспомнить, кого, - в целом ему нравится быть Старшим. Нравится, когда мелким есть к кому подойти, и нравится читать небольшие непретенциозные минилекции по теории тенниса, педагогике и традициям ЭТА, и быть добрым, но чтобы ему это ничего не стоило. Иногда он обнаруживает, что верит во что-то, во что даже сам не знал, что верит, пока не произносит это вслух перед пятью зашуганными безволосыми круглыми доверчивыми бестолковыми рожицами. Дваждынедельные (вернее, обычно выходит так, что еженедельные) свечки с квинтетом неприятны только после особенно неудачной дневной сессии на корте, когда он уставший, нервный и лучше бы побыл один и занимался кое-чем тайным в подземном проветриваемом безлюдном помещении.

Джим Трельч щупает гланды. Джон Уэйн следует школе мысли «носок-ботинок на одну ногу, носок-ботинок на вторую».

- Устал, - снова вздыхает Орто Стайс. Из-за акцента получается «Уста». Все до единого старшеклассники теперь свалились на синий палас раздевалки, вытянув ноги, пальцы торчат под характерным для морга углом, спины прижаты к синей стали шкафчиков, старательно избегая шесть острых противоплесенных вентиляционных щелей у основания каждого шкафчика. Голыми все выглядят смешно из-за теннисного загара: ноги и руки - глубокой сиены перчатки кэтчера, еще с лета, загар начал блекнуть только сейчас, но при этом ступни и лодыжки - белого цвета лягушачьего брюшка, могильно-белого, а груди, плечи и предплечья скорее белесого - на турнирах игрокам можно сидеть, когда они не играют, на трибунах без рубашек, чтобы поймать хоть немного солнца грудью. Лица, наверное, хуже всего - в основном красные и блестящие, некоторые еще шелушатся после трех недель кряду турниров на открытом воздухе в августе-сентябре. Не считая Хэла - который и так атавистически темной комплекции, - игроки с наименее пегой расцветкой - те, кто может вытерпеть и обрызгаться перед игрой полиролью Lemon Pledge. Оказывается, полироль, если наложить ее в предыгровом стазисе и дать высохнуть до корочки, - феноменальная защита от солнца, с ультрафиолетовым рейтингом где-то под 40+, и только она одна-единственная в мире выдерживает трехсетовый пот. Никто не знает, какой юниор и в какой академии в далеком прошлом впервые обнаружил это свойство полироли, или как: в воображении рисовались на редкость причудливые обстоятельства. Но некоторых ребят с тонкой конституцией от запаха влажной от пота полироли на корте тошнит. А кое-кому кажется, что любая защита от солнца подсознательно феминизируется другими игроками, как и белые козырьки или темные очки на корте. Так что у большинства старшеклассников ЭТА яркий загар ног и рук, от чего они приобретают классический вид наспех слепленных из разных кусков тел кадавров, особенно если добавить к этому перекачанные ноги, обычно впалые груди и руки разных размеров.

- Уста-уста-уста, - говорит Стайс.

Эмпатия группы выражается во вздохах, еще большем съезжании к полу, слабых судорожных жестах изнеможения, мягких стуках затылков по тонкой стали дверец.

- У меня кости звенят, как, бывает, уши звенят, вот как я устал.

- Я даже до последнего терплю перед вдохом. Не собираюсь расширять грудную клетку, пока не понадобится воздух.

- Так устал, что слова «устал» не хватает, - говорит Пемулис, - «Устал» - не то слово.

- Изнеможен, измучен, истощен, - говорит Джим Сбит, потирая закрытый глаз ладонью. – В мыле. И без задних ног.

- Смотрите, - Пемулис тыкает пальцем в Сбита. - Оно пытается думать.

- Как это трогательно.

- Вырублен. Задолбан.

- Скорее где-то «задолбан нахрен».

- Выжат. Измотан. Вывернут наизнанку. Скорее мертв, чем жив.

- И все это даже не близко, слова.

- Инфляция слов, - говорит Стайс, потирая ежик так, что на лбу появляются и разглаживаются морщинки. - Больше и лучше. Хорошо - лучше - лучшей - ваще великолепно. Гипербольно и гиперболичней. Как инфляция оценок[72].

- Если бы, - говорит Сбит - на академическом испытательном сроке где-то с пятнадцати.

Стайс из той части юго-западного Канзаса, что почти уже Оклахома. Он просит компании, которые обеспечивают его одеждой и экипировкой, обеспечивать только черными одеждой и экипировкой, отсюда его прозвище в ЭТА - «Тьма».

Хэл поднимает брови при словах Стайса и улыбается.

- Гиперболичней?

- Мой папка в детстве - ему бы и «вывернут наизнанку» хватило.

- Тогда как мы сидим тут с дефицитом новых слов и терминов.

- Фраз и оборотов, шаблонов и структур, - говорит Трельч, снова ссылаясь на экзамен по нормативной грамматике, о котором все, кроме Хэла, хотят уже забыть. - Нам нужна порождающая инфляцию грамматика.

Кит Фрир изображает, как достает из-под полотенца свой блок и протягивает Трельчу:

- Породи вот это.

- В такие дни нужен целый новый язык для усталости, - говорит Сбит. - Лучшие умы ЭТА бьются над проблемой. Перевариваются и анализируются целые тезаурусы, - с широким саркастичным жестом. - Хэл?

Семион, который даже сейчас не теряет своей силы, - поднять кулак и выкрутить второй рукой средний палец, как подъемный мост. Хотя, конечно, при этом Хэл прикалывается и над собой. Все согласны, что этот жест красноречивей тысячи слов. В пару у двери снова кратко возникают кроссовки и резцы Идриса Арсланяна, затем удаляются. Отражение на блестящем кафеле стены у всех какое-то кубистское. Фамилия Хэла пришла по отцовской линии из Умбрии пять поколений назад, и сейчас итальянская кровь сильно разбавлена новоанглийской кровью янки, примесью юго-западной индейской от пра-прабабушки из племени Пима и канадским кровосмешением, и Хэл - единственный живой Инканденца, который выглядит хоть как-то этнически. Его покойный отец в молодости был смугло-высоким, с высокими плоскими скулами Пима и очень черными волосами, зализанными назад «Брилкримом» так, что образовывался мыс вдовы. Сам он тоже выглядел этнически, но он уже не живой. Хэл - лоснящийся, едва ли не лучезарно смуглый, почти как выдра, ростом чуть выше среднего, глаза голубые, но темные, и несгораемый даже без защиты от солнца: его незагорелые ноги - цвета разбавленного чая, нос не шелушится, но слегка блестит. Лоснится он не столько маслянисто, сколько влажно, молочно; Хэл втайне переживает, что выглядит отчасти женственно. Связь его родителей, наверное, оказалась полномасштабной хромосоматической войной: старший брат Хэла унаследовал мамин англо-нордо-канадский фенотип, глубоко посаженные светло-голубые глаза, безупречную осанку и невероятную гибкость (в ЭТА никто больше не мог вспомнить другого мужчину, который мог бы так сесть на чирлидерский шпагат до упора), более округлые и более выдающиеся скуловые кости.

Средний брат, Марио, не похож ни на кого, кого бы они знали.

Часто в невыездные дни, когда он не старшинствует над подшефными, Хэл дожидается, пока все уйдут в сауну и душ, укладывает ракетки в шкафчик и небрежно прогуливается по цементным ступеням в систему туннелей и залов ЭТА. Он умеет незаметно сплыть и кайфовать себе в удовольствие, прежде чем кто-нибудь заметит его отсутствие. Часто он непринужденно возвращается в раздевалку с сумкой с экипировкой и в существенно измененном настроении как раз тогда, когда все валятся на пол в полотенцах, обсуждая изнеможение, и заходит, уже когда приходит черед мелких отдирать от конечностей полирольную шелуху и принимать по очереди душ, и сам принимает душ с шампунем мелких из бутылки в форме мультяшного персонажа, затем закручивает голову шампуня и в свободной от Шахта кабинке закапывает в глаза Визин, полощет рот, чистит зубы щеткой, потом нитью, и одевается, - обычно даже причесываться не надо. У него всегда с собой в кармане спортивной сумки «Данлоп» Визин AC, зубная нить со вкусом мяты и зубная щетка для путешествий. Тед Шахт, фанат оральной гигиены, всегда ставит нить и щетку из кармана Хэла всем в пример.

- Так устал, что почти под кайфом.

- Но под кайфом без кайфа, - говорит Трельч.

- Эт даж был бы кайфовый кайф, если б в 1900 не надо было еще учицца, - говорит Стайс.

- Штитт мог бы и не напрягать нас так за неделю до промежуточной сессии.

- Тренеры и учителя могли бы сами как-то напрячься и согласовать расписания.

- Это была бы кайфовая изнуренность, если б после ужина можно было пойти, присесть, поставить мозг на нейтралку и посмотреть что-нибудь несложное.

- Не волноваться насчет нормативных форм глагола или четкости.

- Откинуться.

- Посмотреть что-нибудь со сценами погонь и где все взрывается.

- Расслабиться, покурить бонг, полистать каталоги чулок, пожевать гранолы большой деревянной ложкой, - мечтательно говорит Сбит.

- Переспать.

- Свалить на вечерок в самоволку.

- Натянуть старый скафандр и слушать атональный джаз.

- Секс. Переспать.

- Пежиться. Погрешить. Перепихнуться.

- Найти официантку из киоска в драйв-ине в сеэро-восточной Оклахоме с бальшими сиськами.

- Такие огромные розово-белые сиськи, как с французских картин, когда сами вываливаются.

- Такой здоровой деревянной ложкой, что в рот не вломишь.

- Просто вечерком расслабиться вволю.

Пемулис отрыгивает два куплета из «Chances Are» Джонни Мэтиса, недорыганных в душе, затем углубляется в изучение чего-то на левом бедре. Шоу надул пузырь из слюны, выросший до такого исключительного размера, что за ним наблюдает полкомнаты, пока он наконец не лопается в тот же момент, когда Пемулис дорыгивает.

Эван Ингерсолл говорит:

- В деканате сказали, что хотя бы в субботу на день Взаимозависимости у нас выходной.

Несколько голов старшеклассников поднимаются к Ингерсоллу. Пемулис двигает языком, тыкая им в щеку.

- Флабба-флабба, - трясет щеками Стайс.

- Отпустят только с уроков. А тренировки и матчи, как сказал Делинт, славно идут по плану, - поправляет Фрир.

- Но в воскресенье никаких тренировок, до концерта.

- Но все равно матчи.

Все юниоры, присутствующие в комнате, входят в континентальный топ-64, кроме Пемулиса, Ярдли и Блотта.

Всегда понятно издалека, сидит ли еще Шахт в туалетной кабинке у душевой, даже если Хэлу не видно носки шахтовых гигантских сиреневых шлепок под дверцей кабинки сразу от широкого прохода в душевую. Есть что-то смиренное, даже безмятежное в недвижных ногах под дверью. Ему приходит в голову мысль, что поза дефекации – поза покорности. Голова опущена, локти на коленях, пальцы сплетены между коленей. Какое-то скрюченное вечное тысячелетнее ожидание, почти религиозное. Лютеровские башмаки на полу у ночного горшка, безмятежные и, наверное, деревянные, лютеровские башмаки 16-го века, в ожидании откровения. Безмолвные пассивные муки многих поколений коммивояжеров на привокзальных толчках - головы опущены, пальцы сплетены, начищенные туфли недвижны, в ожидании едкого потока. Женские тапочки, пыльные сандалии центурионов, подкованные боты портовых грузчиков, тапочки Папы Римского. Все в ожидании, носки смотрят вперед, слегка притопывают. Здоровые мужики с кустистыми бровями в шкурах, скрюченные у круга света костра со скомканными листьями в руке, в ожидании. У Шахта болезнь Крона[73] - наследие от отца с язвенным колитом - и во время каждого приема пищи ему приходится принимать ветрогонные, и терпеть кучу подколок насчет проблем с пищеварением, и плюс ко всему он приобрел подагрический артрит, тоже каким-то образом из-за болезни Крона, который засел в правом колене и вызывает на корте жуткие боли.

Ракетки Фрира и Дылды Пола Шоу со стуком падают со скамьи и Бик и Блотт бросаются поднять и вернуть их на место, Бик - одной рукой, потому что второй придерживает полотенце.

- Потому что что у нас было, так, посмотрим, - говорит Сбит.

Пемулис любит петь в акустике кафеля.

Сбит тычет пальцем в ладонь то ли чтобы подчеркнуть важность, то ли для подсчета.

- Примерно, скажем, часовая пробежка у команд А, тренировка на час пятнадцать, два матча подряд.

- Я сыграл только один, - вставляет Трельч. - Утром была умеренная температура, Делинт разрешил на сегодня сбавить обороты.

- Народ, который после трех сетов, играли тока один матч, вот Сподек и Кент точно, - говорит Стайс.

- Забавно, как Трельч - как у него начинает скакать температура, как только начинаются утренние тренировки, - говорит Фрир.

- ...положим в среднем два часа на матчи. В среднем. Затем полчаса на тренажерах под надзором гребаных бусинок Лоуча с его планшетом. В общем, скажем, пять часов энергичного движения нон-стоп.

- Поступательных и напряженных усилий.

- Штитт решительно настроен в этом году, чтобы мы в Порт-Вашингтоне песенки не распевали.

Джон Уэйн за все время не произнес ни единого слова. Содержимое его шкафчика аккуратно и организовано. Он всегда застегивает рубашку снизу-вверх до последней пуговицы, словно собирается надеть галстук, которого у него даже нет. Ингерсолл тоже одевается из маленького квадратного шкафчика для старшеклассников.

Стайс говорит:

- Вот тока, кажется, они забыли, что у нас еще пубертатный период.

Ингерсолл, как кажется Хэлу, на вид полностью лишен бровей.

- Говори за себя, Тьма.

- Я грю, что напрягать наш пубертирующий скелет - очень недальновидно, - повышает голос Стайс. - Че мне делать, когда бует двадцать, а я играю нон-стоп, скелетно переутомленный и подверженный травмам?

- Темный прав.

Завитый клочок мутной полирольной шелухи и зеленая нитка спортивной ленты GauzeTex сложно переплелись с синими волокнами ковра у левой лодыжки Хэла, которая слегка раздута и синего оттенка. Он напрягает лодыжку каждый раз, как это замечает. Сбит и Трельч недолго спарингуются с открытыми ладонями, делая ложные выпады и дергая головами, не вставая с пола. Хэл, Стайс, Трельч, Сбит, Рейдер и Бик согласно предписанию академии ритмически сжимают игровыми руками теннисные мячики. На плечах и шее Сбита дикие сиреневые воспаления; Хэл также заметил фурункул на внутренней стороне бедра Шахта, когда Тед садился. Отражение лица Хэла умещается ровно в одну из плиток на стене напротив, и если он медленно двигает головой, лицо искажается и с оптическим звоном снова возвращается к норме в следующей плитке. Особое пост-душевое ощущение общности развеивается. Даже Эван Ингерсолл бросает быстрый взгляд на наручные часы и прочищает горло. Уэйн и Шоу оделись и ушли; Фрир, главный приверженец полироли, ковыряется в волосах у зеркала, Пемулис теперь тоже встает, чтобы отодвинуться от ног и руки Фрира. Глаза у Фрира выпученные и широкие, из-за чего, как говорит Аксхэндл, кажется, будто Фрира то ли бьют током, то ли душат.

А время в дневной раздевалке кажется безграничной глубины; все они были здесь раньше, точно так же, и снова будут завтра. Свет снаружи становится печальней, в костях отдается грусть, края удлиняющихся теней все четче.

- По-моему, это Тэвис, - говорит им всем в зеркало Фрир. - Всюду, где царят бесконечные труд и страдания, за всем стоит долбаный Тэвис.

- Не, это Штитт, - говорит Хэл.

- У Штитта не хватало калиток на крокетной площадке уже задолго до того, как ему попались мы, - говорит Пемулис.

- Пемстер и Хэл.

- Халацион и Пемарама.

Фрир складывает крошечные губки и выдыхает, словно задувает спичку, сдувая какой-то крошечный остаток после откалупывания со стекла большого зеркала.

- Штитт только делает, что ему говорят, как славный послушный фашист.

- Че за хайль ты несешь? - спрашивает Стайс, который хорошо известен тем, что спрашивает только «Как-высоко-сэр!», когда Штитт говорит «Прыгать!», нащупывая вокруг по ковру, чем бы кинуть во Фрира. Ингерсолл подбрасывает Стайсу взбученное полотенце, чтобы быть полезным, но Стайс не отрывается от глаз Фрира в зеркале и полотенце падает ему на голову и остается там висеть. Эмоции в комнате, кажется, инвертируются каждые пару секунд. Раздается полузлой смешок над Стайсом, пока Хэл вскарабкивается на ноги, аккуратно, поэтапно, перенося большую часть веса на здоровую лодыжку. Во время этой комбинации полотенце Хэла спадает. Сбит говорит что-то, что тонет в реве смыва.

Феминизированный американец стоял поверх утеса под небольшим ракурсом к Марату. Он всматривался в тень сумерек, которая накрыла их, и во все более сложное мерцание сшайского города Туксон, как завороженный, на манер того, как слишком большие для глаза виды завораживают людей до ошеломленного очевидения.

Марат, казалось, задремал.

Внутри тени даже у стипливского голоса был иной тембр.

- Говорят, это великая и, может, вечная любовь - у Рода Тана к вашей этой Лурии.

Марат хекнул, слегка повозившись в кресле.

Стипли сказал:

- Такая, о которой слагают песни, за которую умирают, а потом увековечиваются в песнях. Получаются баллады, оперы. Тристан и Изольда. Ланселот и как ее там. Агамемнон и Елена, Данте и Беатриче.

Вялая улыбка Марата росла, пока не стала гримасой.

- Нарцисс и Эхо. Кьеркегор и Регина. Кафка и та бедная девчушка, что страшилась получить у ящика почту.

- Интересный выбор примера - почта, - притворно хихикнул Стипли.

Марат проснулся.

- Сними свой парик и посри в него, Хью Стипли BSS. И меня устрашает твое невежество. Агамемнон не имел отношения с этой царицей. Муж был Менелай, что спартанский. А ты хотел говорить Парис. Елена и Парис. Что тройский.

Стипли словно будто придурошно веселился.

- Парис и Елена, лик, что тысячи судов гнал в путь. И конь: дар, который вовсе не дар. Анонимный подарок с доставкой на дом. Гибель Трои изнутри.

Марат слегка приподнялся в кресле на культях, проявляя эмоции по отношению к этому Стипли.

- Я усаженный здесь, ужаснутый na"ivet'e[74] истории твоей нации. Парис и Елена были лишь казус белли. Все греческие государства в дополнение к Спарте Менелая атаковали Трою потому, что Троя владела Дарданеллы и требовала разорительные дани за проплыв, которые греки, дорого желавшие простой морской проплыв к Восточному осту, гневно отвергали. Все из-за торговли, война. Цитирующий «любовь» не цитирует Париса к Елене, потому что они только казус.

Стипли, гений допросов, иногда при Марате разыгрывал более чем обычную дурость, потому что она провоцировала Марата.

- Все-то у вас сплошная политика, ребят. Разве эта война вообще не только в песнях? Она вообще была на самом деле?

- Суть такова, что в путь тысячи судов погнали государство, общество и их интересы, - сказал Марат без горячки, утомленно. - Ты только желаешь притвориться перед собой, что любовь одной женщины способна погнать столько судов альянсом.

Стипли оглаживал периметры мескитовых царапин, отчего его пожатие плеч было неуклюжим.

- Я бы не был так уверен. Приближенные к Богу Роду говорят, что он готов умереть за Лурию, дважды. Говорят, даже не задумался бы. Не то что дал бы рухнуть всей ОНАН к чертовой матери, если до такого дойдет. Но и умер бы.

Марат шмыгнул.

- Дважды.

- Даже не взяв время на размышления, - сказал Стипли, поглаживая электролитическую сыпь на губе на задумчивый манер. - Многие у нас считают, что именно поэтому он еще на своем месте, а президент Джентл к нему до сих пор прислушивается. Конфликт интересов - это одно. Но если он делает все это из любви - что ж, тогда есть трагический элемент, который даже затмевает политический, что скажешь? - Стипли широко улыбнулся на Марата.

Собственное предательство AFR Маратом: за медицинский уход за состоянием его жены; за (наверное, воображает Стипли) любовь человека, женщины.

- «Трагично» - значит, что Родни Тан из Неопределенности не отвечает за свой выбор, как не отвечают сумасшедшие, - тихо сказал Марат.

Стипли улыбался еще шире.

- Трагическая черта, вечная, музыкальная, ну как тут Джентлу было не поплыть?

Маратовый тон теперь стал насмешливый, вопреки его легендарному стылокровию перед лицом технических собеседований:

- И это сантименты человека, который позволяет посылать его в поле в форме огромной девушки с сиськами под косоглазым углом, который теперь рассуждает о трагической любви.

Стипли, невозмутительный и завороженно задумчивый, взирая с утеса гор, поковырял помаду уголка губы рта самым маленьким из пальчиков, удалил какую-то песчинку.

- Ну конечно. Фанатично патриотичные Убийцы-колясочники из южного Квебека презрительно фыркают при мысли о межличностных сантиментах между людьми, - теперь глядя на Марата. – Нет? Даже несмотря на то, что именно благодаря им Тан подался к вам, под каблук к Лурии, если уж говорить начистоту?

Марат осел на зад в кресле.

- Твое сшайское слово для фанатичного – «фанатичный», - вас учат, что оно произошло из латынского слова «святыня»? Оно значит, буквально, «поклоняющийся святыне».

- Ох ты господи, понесло, - сказал Стипли.

- Как, если дашь мне позволение сказать, любовь, о которой ты говоришь, - великая любовь мсье Тана. Она значит как раз привязанность. Тан привязан, фанатично. Наши привязанности – это наши святыни, которые мы поклоняем, нет? Чему мы себя отдаем, во что вкладываем веру.

Стипли сделал жест усталой привычности.

- И понесло-о-о.

Марат проигнорировал это.

- Разве все мы из нас не фанатики? Я говорю только лишь то, что твое США притворяется, будто не знает. Привязанности имеют великую серьезность. Выбирай привязанность заботливо. Выбирай святыню фанатичнизма с великой заботой. То, что ты желаешь воспеть трагической любовью, есть привязанность, выбранная без заботы. Умереть за одного человека? Это сумасшествие. Люди меняются, уходят, умирают, болеют. Они уходят, лгут, безумеют, заболевают, предают, умирают. А народ - переживет тебя. Дело - переживет тебя.

- Как там, кстати, твои жена и дети?

- Вы, сшайцы, будто не верите, что каждый вы может выбирать, за что умирать. Любовь женщины, сексуальная, она зацикливает себя на себя, делает тебя узким, может, сумасшедшим. Выбирать с заботой. Любовь же к нации, стране и народу – она увеличивает сердце. Что-то большее, чем «Я».

Стипли положил ладонь среди разнонаправленных грудей:

- О... Канада...

Марат приподнялся и прильнул вперед на культях.

- Фырчи в насмехании, сколько желаешь. Но выбирай с заботой. Ты – то, что ты любишь. Нет? Ты, целиком и в полноте, то, за что умрешь, как ты говоришь, не думая дважды. Ты, мсье Стипли: ты умрешь, не думая, за что?


Пространное досье AFR на Стипли включало упоминание о его недавнем разводе. Марат уже информировал Стипли о существовании досье. Он не знал, насколько Стипли сомневался в рапортах него, Марата, или же просто принимал их как чистые деньги. Хотя стипливская легенда часто менялась, его машина во всех полевых заданиях оставалась зеленым седаном, спонсированным страшной рекламой аспирина на крыле – досье имело эту глупость в себе, - Марат и сейчас был уверен, что седан с рекламой аспирина стоит где-то внизу, незримый ими. Фанатично любимая машина мсье Хью Стипли. Стипли наблюдал или взирал в темноту дна пустыни. Он не отвечал. Его выражение скуки могло быть как настоящим, так и тактическим.

Марат сказал:

- Это, разве это не выбор самой первой из всех важностей? Кто учит ваших сшайских детей выбирать святыню? Что надо любить так, чтобы не думать два раза?

- И это говорит человек, который…

Марат предпринял усилия, чтобы его голос не приподнимался.

- Ибо этот выбор определяет все иное. Нет? Все из наших, как ты говоришь, свободных выборов исходят из одного: что есть наша святыня. Что есть святыня, таким в итоге образом, США? Что это есть, если ты боишься, что должен защищать сшайцев от самих себя, когда злые квебекуа замыслили кознями привнести Развлечение в их уютные дома с очагом?

Стипливское лицо приобрело выражение открытой усмешки, которое, знал он, квебекцы находили в американцах отталкивающим.

- Но ты все про выбор, осознание, решение. Это ли не наивняк, Реми? Ты что, садишься за гроссбух и трезво высчитываешь, что любить? Всегда?

- Альтернативой является…

- А если иногда нет выбора, что любить? А если святыня сама приходит к Магомеду? А если просто берешь и любишь? без решений? Берешь и: вот видишь ее, и в тот же миг забываешь свой трезвый бухучет, и не можешь выбрать ничего, кроме любви?

Шмыг Марат выдавал презрение.

- Тогда в случае такого твоя святыня – «Я» и сантименты. Тогда в примере такого ты фанатик страсти, раб индивидуальных субъективных жмущих сантиментов «Я»; гражданин пустоты. Ты становишься гражданин пустоты. Ты сам по себе и одинокий, на коленях пред тобой.

За этим последовало молчание.

Марат повозился в кресле.

- В случае такого ты становишься раб, который верит, что он свободный. Самые жалкие оковы. Ни трагедий. Ни песен. Ты веришь, что умрешь дважды за иного, но в правде умрешь только за одного себя, свои сантименты.

Последовало еще молчание. Стипли, который рано поднялся на высоту в Неопределенных службах благодаря техническим собеседованиям[75], применял паузы молчания как важную часть техники допроса. Сейчас пауза разрядила Марата. Марат почувствовал иронию своей позиции. Бретелька стипливского бра протеза выскользнула с плеча на обозрение, где глубоко врезалась в мясо верхней доли руки. В воздухе был пролит слабый запах креозота, но куда не так сильно, как на шпалах железной дороги, который Марат нюхал не понаслышке. Стипливская спина была широкой и мягкой. Наконец Марат изрек:

- Ты, в случае такого, имеешь ничто. Опираешься на ничто. Ничто из камня или земли нет под твоими ногами. Ты падаешь; тебя носит туда и этак. Как они принимают говорить: «трагически, невольно, потерян».

Последовало еще молчание. Стипли мягко пукнул. Марат пожал плечи. Полевой оперативник BSS Стипли мог усмехаться не взаправду. Lume[76] города Туксон в невлажном воздухе казался выбеленным и призрачно-белым. Сумеречные звери шуршали и, вероятно, шмыгали туда и этак. Под утесом и другими выходами породы висели жесткие и непрекрасные паутины ядовитого вида сшайского паука «вдова в черном». И когда ветер бил по горе под определенным углом, гора стонала. Марат подумал о своей победе над поездом, который отнял его ноги.[77] Он предпринял попытку англоговоряще спеть:

- О скажи... Страна свободных...

И они оба почувствовали особый, странный, сухой пустынно-ночной холодок, спустившийся с горбатым подъемом луны, – мучнистый ветер внизу кружил пылью и свистел в иголках кактусов, звезды в небе настроились на цвет низкого пламени, – но им еще не было зябко, даже Стипли в платье без рукавов: они с Маратом стояли в облегающем астральном скафандре тепла их тел. Вот как бывает в сухих краях по ночам, запоминал Марат. Его умирающая жена ни разу не покидала юго-восточный Квебек. Отдаленная зачаточная перевалочная база Les Assassins des Fauteuils Roulents здесь, на юго-западе США казалась ему поселением на поверхности луны: четыре рифленых куонсетских ангара, запеченная до корочки земля и воздух, который плыл и волнился, как под реактивными двигателями. Пустые комнаты с грязными окнами, обжигающие дверные ручки и адская вонь в этих пустых комнатах.

Стипли продолжал не говорить, выстучав себе иную из длинных бельгийских сигарет. Марат продолжал мычать сшайскую песню так, словно ему по уху ступал медведь. 


30 апреля – Год Впитывающего Белья для Взрослых Depend  | Бесконечная шутка (перевод Карпов Сергей) | Сноска i