home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



3

На третий день снова нашествие: друзья, родственники, совершенно незнакомые люди, нищие. Жужжащая толпа, привлеченная громким именем покойного, заполнила мой дом и унесла с собой все, что попалось под руку, разрушила все, что смогла. Повсюду валяются циновки. Железные стулья, взятые напрокат, отсвечивают на солнце синевой.

Но вот началось умиротворяющее чтение Корана; боговдохновенные слова, напутствия свыше, торжественные посулы кары или блаженства, призывы к добру, предостережения против зла, прославление кротости и веры. Меня пробирает дрожь. Глаза наполняются слезами, и мой голос еле слышно сливается с ревностными «аминь», которые пылко провозглашает вся толпа в конце каждого стиха.

В калебасах — теплый лах[2]. Его дразнящий аромат плывет над нами. Женщины разносят огромные тазы, полные красным и белым рисом, приготовить его помогали нам соседи. Фруктовый сок, воду и простоквашу подают с кусочками льда в пластиковых стаканчиках. Мужчины едят молча. Видно, они еще помнят, как зарыли в яму окаменевшее запеленатое тело.

А женщины не стесняются: громкие голоса, звонкий смех, шлепки, пронзительные окрики. Подружки шумно приветствуют друг друга — наконец-то свиделись. Толкуют о модной ткани, только что появившейся в продаже. Рассказывают, как вязали свои шали. Обмениваются последними сплетнями. Одна прыскает со смеху, другая таращит глаза, третья восхищается бубу[3] своей собеседницы или тем, как искусно разрисовала она себе ногти на руках и ногах, украсив их геометрическими фигурами.

Время от времени усталый мужской голос призывает их к порядку, напоминает о том, что они присутствуют на церемонии искупления грехов. Но предостережение тут же забыто, и шум возобновляется с новой силой.

А вечером — самый неприятный ритуал третьего дня. Народ все прибывает, начинается страшная толчея, каждый хочет получше увидеть и побольше услышать. Группы друзей, родственников, соседей, коллег демонстрируют свои пожертвования. Раньше жертвовали продукты: ячмень, мясо, рис, муку, масло, сахар, молоко. Теперь дают только деньги, и никто не хочет ударить в грязь лицом. Сокровенные чувства выставляются напоказ и измеряются во франках. Интересно, сколько покойников наслаждались бы сейчас жизнью, если бы их родственники и друзья, вместо того чтобы устраивать им роскошные поминки, вовремя дали деньги на спасительное лекарство или заплатили за лечение в больнице.

Все пожертвования надо аккуратно записывать. Это вроде долга, который придется вернуть при соответствующих обстоятельствах. Родители Моду открывают тетрадь. У второй тещи Моду и ее дочери отдельная записная книжка. Фатима, моя младшая сестра, аккуратно записывает пожертвованные мне суммы в блокнот.

Я прожила с Моду тридцать лет, знакома с половиной города, всегда была в прекрасных отношениях с родителями моих учеников, да к тому же и семья моих родителей пользуется в городе уважением — неудивительно, что объемистые конверты с деньгами сыплются на меня со всех сторон. Внимание, которым я окружена, придает мне вес в глазах других, и теперь уже очередь мадам тещи дрожать от негодования. Совсем недавно и только благодаря замужеству дочери она заняла видное положение в нашем городе. Тем не менее кое-что перепадает и ей, а дочь се стоит рядом растерянная, чуждая всей этой суете.

Наши золовки выводят ее из оцепенения. Они посоветовались и спешат объявить нам свое решение. Они жертвуют огромную сумму в двести тысяч франков на наши траурные одежды. У них много дел: вчера они готовили нам тиакри[4], им же надлежит позаботиться и о наших траурных одеждах. Теперь очередь гриотов — вперед выступает женщина из потомственной семьи гриотов, она с гордостью выполняет свои обязанности:

— Сто тысяч франков — с отцовской стороны.

— Сто тысяч франков — с материнской.

Она пересчитывает голубые и розовые купюры, показывает их присутствующим и приступает к делу.

— Многое могу я рассказать о вас, Фалли, внуки Дамеля Мадиодио, в жилах которого текла королевская кровь! Но одного из вас нет с нами. Сегодня день скорби. Вместе с вами оплакиваю я Моду, чьей щедростью я всегда восхищалась, потому что он часто дарил мне мешок риса. Так примите же деньги, достойные вдовы достойного человека.

Но и мы, вдовы, должны исполнить свой долг, отсчитать по тысяче франков нашим золовкам, и это еще не все, мы делаем подарки всему потомству кузенов и кузин Моду.

И наши золовки унесут отсюда целые связки тщательно сложенных купюр, лишив нас таким образом материальной опоры, в которой мы как раз очень нуждаемся.

Мимо нас проплывают родственники, друзья, гриоты, ювелиры. «До свидания, до свидания», — твердят они на все лады и так быстро сменяют друг друга, что меня невольно пробирает дрожь, с уходящими надо расплачиваться в зависимости от ранга либо монеткой, либо денежной купюрой.

Дом постепенно пустеет. Душно, тяжело, пахнет потом и едой. Повсюду валяются орехи кола, кафельный пол, который я мыла с таким старанием, весь заляпан. На стенах — жирные пятна, скомканные бумажки словно закружились в танце. Так кончается этот день.

Неожиданно передо мной возникает маленькая старушка. Кто она? Откуда? Завязав на спине полы бубу, она собирает в полиэтиленовый пакет остатки красного риса. Лицо ее сияет — она приятно провела день. И вероятно, хочет принести вещественное доказательство своей семье, живущей в Уакаме, Тиаруа или в Пикине[5].

Она выпрямляется и, встретив мой осуждающий взгляд, бормочет сквозь зубы, покрасневшие от кола:

— Мадам, его смерть так же прекрасна, как была его жизнь.

* * *

К сожалению, то же самое повторится на восьмой и на сороковой день, когда спохватятся еще и те, кто узнал о случившемся слишком поздно. И снова затянутые талии, тонкие платья, чтобы круче выпирала грудь и просвечивали модные лифчики, купленные в магазине или по случаю у старьевщика, терпкие духи, ароматы которых смешиваются с душным запахом пудры гонго, зычные голоса, звонкий смех, зубочистки во рту. А ведь в Коране говорится, что на третий день покойник разбухает и заполняет могилу, и еще говорится, что на восьмой день он лопается, а на сороковой день распадается на части. Что же означают эти веселые пиршества, возведенные в обычай, обильные трапезы, к которым свелись поминальные обряды? Как разобраться: кто пришел из корыстных соображений, кто — утолить жажду, кто — пришел из сочувствия, кто — горевать о покойнике?

Сегодня вечером Бинету, вторая жена, вернется на свою виллу, построенную СИКАПом1. Наконец-то! Слава богу!

Визиты продолжаются: те, кто был болен, в отъезде или просто опоздал по лености, считают себя обязанными все же выполнить свой священный долг. Можно пропустить крестины, но не поминки. В корзине для пожертвований прибывают монеты и бумажные купюры.

Я живу одинокой жизнью, ее монотонность нарушают лишь ванны и перемена одежды по понедельникам и пятницам.

Надеюсь, я сумею справиться со своими обязанностями. Сердцем я согласна с теми требованиями, которые предъявляет нам религия. Я с самого детства старательно исполняла их, исполню и теперь. То, что я заперта в доме на четыре месяца и десять дней, пожалуй, не тяготит меня. Во мне живет столько воспоминаний — есть над чем подумать. Правда, я немножко побаиваюсь их, уж слишком много в них горечи.

В эти дни моя душа должна быть спокойной и чистой. Я прощаюсь с тобой до завтра, Аиссату.


предыдущая глава | Такое длинное письмо | cледующая глава