home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



21

Значит, уже завтра! Как мне трудно! Еще недавно я проливала горькие слезы отчаяния, а теперь должна принять решение, которое может круто повернуть мою жизнь. Я вижу перед собой умные глаза Дауды Дьенга, его волевой рот — он кажется неожиданным для этого мягкого и удивительно доброго человека, который и в других-то видит только одно хорошее. Мне все в нем понятно и ясно, я читаю в его душе, как в книге, где каждый знак легко расшифровать.

Но только сердце мое уже не кружит в водовороте нежных слов. Я тронута их искренностью, но больше не поддаюсь им; мое волнение, порожденное тоской и стремлением к нежности, постепенно утихает.

Мне нечего ликовать. Этот праздник не для меня. Мое сердце не любит Дауду Дьенга. Умом я ценю этого человека. Но сердце и ум не всегда согласны друг с другом.

Как бы я хотела полюбить его, сказать ему: да! Меня не тревожит воспоминание о покойном муже: мертвые не имеют власти над живыми, кроме той, которую добровольно даруют им память и благодарность. И не мои дети смущают меня; он вполне мог бы заменить отца, бросившего их. Тридцать лет спустя мое сердце, и только оно, вновь отвечает отказом. Я даже не могу объяснить себе почему. Мое сердце молчит — только и всего.

Дауда Дьенг давно приобрел репутацию серьезного человека. Хороший ли он муж? Да, хороший. За ним не числится даже невинных интрижек, а люди ведь так любят позлословить, посплетничать о тех, кто на виду. Пять лет спустя после моего замужества он женился на своей двоюродной сестре «но долгу, а не по любви» (еще одно типично мужское объяснение), обзавелся детьми. Дауда — человек долга, всегда проявляет к своей семье внимание и уважение, собственными руками он создал себе уютный семейный очаг.

На все торжественные церемонии он неизменно берет с собой супругу. Она вместе с ним ездит па собрания, диспуты, вместе с ним наносит благотворительные визиты, которые немало способствуют увеличению числа его избирателей.

Фармата, гадалка, сказала мне перед уходом: «Твоя мать была права. Дауда замечательный человек. Кто сегодня подарит пять тысяч франков? Дауда и не собирался бросать жену и детей, и если он пришел к тебе, старой, обремененной семьей, то только потому, что любит тебя. Он готов взять тебя вместе с детьми. Соглашайся!»

Как соблазнительно! Но что значат все соблазны, если нет любви! Чтобы избежать объяснения в моем доме, я вручила Фармате запечатанный конверт и отправила ее к Дауде с таким напутствием: письмо отдать только самому Дауде и так, чтобы ни жена, ни дети ничего не видели.

Впервые я прибегла к помощи Фарматы, и это смущало меня. Она же, с юности мечтавшая об этой роли, ликовала. Я всегда действовала самостоятельно, не посвящая ее в мои проблемы, разве что безразличным тоном сообщала ей о случившемся. «Можно подумать, что я тебе просто знакомая», — жаловалась она. Наконец-то сбылась ее мечта. Бедняжка, она и не подозревала, какую неприятную миссию я на нее возложила.

Дауда принимал больных в своем кабинете — всего несколько минут езды на автобусе от моего дома. Государство предоставляло заем всем врачам и фармацевтам; воспользовавшись этим, Дауда Дьенг оборудовал себе кабинет и продолжал заниматься врачебной практикой. Он считал, что врач не имеет права пренебрегать своей профессией: «Надо долго и упорно учиться, чтобы стать врачом, врачей всегда не хватает, врачи приносят гораздо больше пользы людям на своем месте. Если они могут сочетать свою работу с другой деятельностью, ну что же, тем лучше, но перестать лечить людей — это, мягко скажем, безответственно». Вот так Дауда объяснял нашим общим знакомым свою точку зрения, Мавдо Ба и Самба Диак были совершенно с ним согласны.

И вот Фармата, терпеливо дождавшись своей очереди, наконец предстала перед Даудой и передала ему мое письмо. Дауда разорвал конверт:

Дауда!

Ты добиваешься моей любви, но я все та же, я не изменилась, несмотря на все страдания, выпавшие на мою долю.

Дауда, ты любил меня, ты любишь меня до сих пор я не сомневаюсь в этом, — постарайся же понять меня.

Совесть не позволяет мне согласиться на твое предложение, я испытываю к тебе лишь уважение, которое ты вполне заслужил.

Больше мне предложить тебе нечего, а этого мало. На одном уважении не построишь семью; я на собственном опыте знаю, сколько ловушек и подводных камней таит семейная жизнь.

И потом, Дауда, у тебя есть жена, дети, и я не могу забыть об этом. Мой муж бросил меня ради другой женщины, так неужели же у меня хватит совести встать между тобой и твоей семьей?

Тебя не волнует проблема полигамии. Но те, кто сталкивается с ней непосредственно, знают, что за мимолетное удовольствие приходится жестоко расплачиваться: лгать, обманывать, кривить душой. Не подумай, Дауда, что я сомневаюсь в тебе, я знаю, что тобой движет только любовь, любовь, зародившаяся еще до твоей женитьбы, любовь, которой суждено остаться безответной.

С глубокой печалью и со слезами на глазах я вынуждена предложить тебе только мою дружбу. Прими ее, дорогой Дауда. Ты всегда будешь желанным гостем в моем доме.

До скорого свидания, ты придешь, я верю. Раматулай.

Фармата внимательно следила за Даудой, и постепенно улыбка сползла с ее лица. Она поняла, что ее не ждет ничего приятного. Дауда хмурил брови, морщил лоб, кусал губы, вздыхал.

Наконец, он положил мое письмо на стол. Спокойно набил тысячефранковыми купюрами конверт. И на одной из них написал те же самые ужасные слова, которые я уже слышала от него тридцать лет назад: «Все или ничего. Прощай».

Аиссату, я больше не видела Дауду Дьенга.

— Бисмиллахи! Бисмиллахи! Что ты там такое написала? И зачем только я согласилась нести твое письмо! Ты его убила. Видела бы ты его лицо! Аллах послал его тебе в утешение за твои страдания, а ты прогнала его. Ты не пошла дорогой мира, и Аллах покарает тебя за это. Ты отвергла благородное сердце! Не будет тебе счастья. Найдешь себе второго Моду и заплачешь кровавыми слезами.

И что ты о себе воображаешь? В пятьдесят-то лет! Ты разорвала старую дружбу! Ты растоптала свое счастье.

Дауда Дьенг, богатый человек, депутат, врач, твой ровесник, с одной-единственной женой, предлагает тебе спокойную жизнь, любовь, и ты отказываешься! Многие женщины, даже девушки возраста Дабы с удовольствием поменялись бы с тобой местами. Ты ищешь себе оправданий. Вместо того чтобы говорить о хлебе, говоришь о любви. Мадам хочет, чтобы у нее забилось сердце. Да еще цветочков, как в кино.

Бисмиллахи! Бисмиллахи! Вспомни, сколько тебе лет, и не капризничай, как восемнадцатилетняя девица. Жизнь делает тебе такой подарок. Подожди, Раматулай, ты еще будешь кусать себе локти. Я не знаю, что написал тебе Дауда. Но он положил в конверт деньги. Это по-настоящему благородный человек, таких теперь немного осталось. Да вознаградит тебя Аллах, Дауда Дьенг. Сердце мое с тобой.

Так причитала Фармата, вернувшись из своего похода. Я с огорчением слушала ее. Конечно, Фармата желала мне добра — мы выросли вместе, наши семьи были очень дружны — и все же я не могла с ней согласиться... В который раз я отказывалась идти легким путем. Я вновь погрузилась в темноту, которую лишь на мгновение озарил яркий свет. Я вновь закуталась в одиночество, как в давно привычную одежду. Эта одежда очень идет мне. В ней я чувствую себя свободно и приятно, да уж простит меня Фармата. Конечно, я хочу для себя другой жизни. Но на эту другую жизнь должно дать согласие и мое сердце.

* * *

Отвергнув Тамзира и Дауду, я очистила дорогу для других искателей моей руки. И они повели на меня осаду: тут были и старики, которые надеялись поживиться за мой счет, и молодые люди, которые от безделья просто не знали, куда себя девать. Я отказывала всем подряд, и в городе меня называли кто «львицей», а кто «старой дурой».

Почему же эта голодная свора бросилась в погоню за мной? Ведь красота моя увяла с детьми, с годами, с пролитыми слезами. Ах да! Наследство! Моя дочь Даба и ее муж добились, чтобы большая часть наследства отошла ко мне.

Они взяли на себя все переговоры по разделу имущества Моду. Мой зять выложил на стол аванс за виллу и издержки за пять лет, моя дочь, держа в руках протокол судебного исполнителя, перечислила все, что находилось на вилле, и все купила.

Что касается виллы «Фален», то с ней дело обстояло совсем просто: и участок, и сам дом мы приобрели десять лет назад под заем, предоставленный на нашу общую зарплату. Два года назад я сама сменила всю мебель, и у меня хранились все счета.

Оставалась одежда Моду, та, которую купила еще я и содержала в порядке, и та, которую он носил в другой своей жизни — одежда молодящегося волка. Всю его одежду роздали родственникам.

Драгоценности и другие подарки, которые он делал мадам теще и ее дочери, по праву принадлежали им.

Мадам теща визжала, заливаясь слезами. Ее раздевали, и она просила пощады. Она не хотела съезжать с виллы...

Но Даба, как все молодые, была неумолима: «Вспомни, я была лучшей подругой твоей дочери. Ты сделала из нее соперницу моей матери. Вспомни! Пять лет назад ты отняла мужа у матери двенадцати детей! Вспомни! Моя мать так страдала. Женщина, которая покушается на счастье другой женщины, не заслуживает никакого снисхождения. Уезжай отсюда. А Бинету мне жаль. Она твоя жертва».

Мадам теща рыдала. А Бинету? Оставалась совершенно равнодушной. Ей было все равно, что говорят вокруг. Душой она была давно мертва... с того самого дня, когда вышла замуж за Моду.


предыдущая глава | Такое длинное письмо | cледующая глава