home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



18

Вчера, как положено, я отмечала сорок дней. Я простила Моду и все время молюсь за него! Только бы Аллах внял моим молитвам! Весь день я думала о боге. Святые люди читали Коран. Их страстные голоса возносились к небу. Аллах должен принять тебя в число избранных, Моду Фалль!

Отдав дань благочестию, Тамзир уселся в глубокое кресло в моей комнате, в то самое кресло, которое ты так любил, Моду Фалль! Он подозвал Мавдо и имама местной мечети. На этот раз говорил один Тамзир. Поразительное сходство между Моду и Тамзиром — нервный тик, это у них наследственное. Голос его звучит уверенно: он вспоминает (в который раз) годы моего замужества и заканчивает совершенно неожиданно: «Как только окончится траур, я женюсь на тебе, ты мне подходишь. Все останется по- прежнему, ты будешь жить в своем доме. По обычаю, вдову брата наследует младший брат. Но на сей раз я, старший брат, женюсь на тебе. Сама судьба послала мне тебя. Ты нравишься мне гораздо больше, чем его вторая жена, она слишком молода и легкомысленна. Я был против, когда Моду решил жениться на ней».

Как же он смеет объясняться в любви в доме, где царит траур. Да еще с каким самомнением, с каким апломбом! Я смотрю Тамзиру прямо в глаза. Я смотрю па Мавдо.

Смотрю на имама. Я стягиваю на груди свою черную шаль. Перебираю четки. На этот раз я не смолчу.

Мой голос молчал тридцать лет, тридцать лет он терпел несправедливость. И вот он яростно вырывается на волю, насмешливый, презрительный:

— Тамзир, ты когда-нибудь любил своего брата? Его тело еще не остыло, а ты уже женишься на его вдове? Пока мы молились за Моду, ты мечтал о будущей свадьбе? Ну что ж, ты, видно, все рассчитал, постарался опередить всех возможных претендентов, небось боялся, что у Мавдо больше шансов, чем у тебя, а он тоже как близкий друг покойного имеет право наследовать его жену. Но ты забыл, Тамзир, что у меня есть сердце, голова на плечах, что я не предмет, который можно передать из рук в руки. Я выйду замуж только за человека, которого полюблю, которого сама выберу (я сделала ударение на последнем слове), и ему я отдам себя целиком.

У тебя ведь несколько жен, Тамзир? И ты не в состоянии обеспечить ни их, ни своих десятерых детей. Чтобы помочь тебе, одна из твоих жен занимается окраской тканей, другая продает фрукты, а третья как заводная крутит ручку швейной машины. А ты, ты властвуешь над ними, тебя почитают, любое твое желание беспрекословно исполняется. Но не надейся, я не пополню твою коллекцию. Я вижу, куда ты метишь: не принимая на себя никаких обязательств, ты получаешь тихий уголок, куда будешь являться ежедневно и нежиться в чистоте и уюте, в довольстве и покое. К тому же еще Даба с мужем оказались кредитоспособными и приобрели все имущество твоего брата. Полное благополучие! С какой же завистью будут глядеть на тебя друзья.

Мавдо делал мне знаки рукой:

— Замолчи! Замолчи! Остановись! Остановись!

Но разве остановишь разъярившуюся фурию! Не помня себя, я закричала:

— Тамзир, ты не получишь меня. Напрасно ты тешил себя дурацкими надеждами целых сорок дней. Я никогда, никогда не буду твоей женой.

Имам призывал в свидетели бога:

— Ты кощунствуешь, да еще в траурной одежде!..

Ни слова не сказав, Тамзир встал. Он прекрасно понял,

что проиграл.

Я взяла реванш за тот день, когда эти трое без всякого стеснения явились объявить мне о свадьбе Моду Фалля и Бинету.

Лиссату, даже в траурных одеждах я не знаю покоя. После Тамзира — Дауда Дьенг... Ты, наверно, помнишь его, Дауда Дьенг, мой первый жених. Его зрелости я предпочла молодость и неопытность, его богатству — бедность, уравновешенности — непосредственность, устроенному существованию — неизвестность.

Он пришел на похороны и вручил Фатиме конверт с большой суммой денег. И его настойчивый взгляд был красноречив...

Когда мы случайно встречались с ним на улице, он, смеясь, шутил: «Первую любовь не забывают», и мне кажется, в этой шутке была большая доля правды.

Значит, после Тамзира, который исчез с того памятного дня, когда я пресекла его донжуанские притязания, после Тамзира — Дауда Дьенг, новый претендент на мою руку. Дауда Дьенг был любимцем моей матери. Я вспоминаю, как решительно убеждала она меня: «Женщина должна выходить замуж за мужчину, который любит ее, а не за того, которого любит она, — в этом секрет счастливого брака».

Дауда Дьенг меньше постарел по сравнению с Мавдо и Моду. Он сумел устоять перед настойчивыми атаками времени. Его волосы чуть посеребрились, и это шло ему. В сером фланелевом костюме он выглядел очень элегантным — холеный, опрятный, тщательно выбритый мужчина. Дауда многого достиг и имел все основания этим гордиться. Однако, даже когда его избрали депутатом Национальной ассамблеи, он остался простым, открытым человеком, каждое свое заявление он подкреплял реальными делами.

Вот уже три года он участвовал в политической борьбе и выгодно отличался от других деятелей серьезностью и честностью.

И вот теперь его машина, украшенная национальным флажком, стоит у тротуара напротив моего дома. Насколько приятней мне волнение Дауды, чем надменная уверенность Тамзира. Губы его чуть заметно дрожат. Он пристально смотрит мне в лицо. Я засыпаю его банальными вопросами: «Как поживает Амината (его жена)? Как дети? Ведешь ли ты прием больных? А как Национальная ассамблея?»

Я стараюсь дать ему время успокоиться, отвлечься, ведь после долгой разлуки всегда трудно начать разговор. Он отвечает кратко. По мой последний вопрос озадачил его, он глядит на меня насмешливо:

— Национальная ассамблея чувствует себя прекрасно.

Я тут же подхватываю:

— А с чего вашей мужской ассамблее плохо себя чувствовать?

Игривый тон, кокетливая улыбка — женская натура неисправима. Даже в траурных одеждах женщина остается женщиной, ей хочется уколоть, привлечь, заинтересовать.

По Дауду не проведешь. Он все понимает. Понимает, что я помогаю ему преодолеть неловкость и стараюсь пробиться сквозь занавес молчания и смущения, который разделил нас еще со времени моего отказа выйти за него замуж.

— Ты все такая же насмешница, Раматулай! Зачем ты издеваешься над нашей ассамблеей, ведь сама прекрасно знаешь, что в ней есть и женщины.

— Четыре женщины, Дауда, четыре на сто депутатов. Смех, да и только! И заметь, ни одной областной представительницы!

Дауда смеется весело, заразительно, и я следую его примеру.

Мы оба хохочем во все горло. Я вижу четкий ряд блестящих зубов, а над ними аккуратный треугольник черных причесанных усов. Вот эти зубы без единого просвета и завоевали доверие моей матери. «Да вы, женщины, просто взрывоопасны. Вы разрушительницы, бунтарки. Если пустить вас в ассамблею... Вы устроите пожар. Все взлетит на воздух!»

И мы продолжаем хохотать.

Немного успокоившись, сосредоточенно наморщив лоб, я произношу целую речь в защиту женщин: «Никакие мы не разрушительницы, Дауда, мы только не хотим давать себя в обиду. Во многих областях жизни мы теперь свободно пользуемся правами, которые женщины других стран отвоевали у истории. Так же как и вы, мужчины, мы имеем право на образование, нам открыт путь в науку — все теперь зависит только от наших способностей. Нам не чинят препятствий при приеме на работу, труд наш оплачивается по справедливости. Мы участвуем в выборах — это очень серьезное достижение. Недавно узаконенный «Устав семьи» закрепил за всеми женщинами без исключения право на уважение. Но, Дауда, мы все-таки не равны с мужчинами, пережитки живы, и как только заходит речь о политике, мужчины вновь полны иронии и скепсиса. Запретная зона, обнесенная колючей проволокой! А ведь прошло уже почти двадцать лет с тех пор, как наша страна добилась независимости. Сколько же лет должно еще пройти, пока женщина станет министром, пока с ней начнут советоваться при решении важных проблем, пока ей доверят будущность нашей страны? А ведь женщины активны, целеустремленны, бескорыстно преданы делу — и это давно доказано. Женщина сильнее, чем мужчина, тянется к власти.

Дауда слушал меня. Правда, его, кажется, больше волновал мой голос, чем мои идеи.

Я не унималась:

— Когда же цивилизованное общество начнет оценивать человека не по принадлежности к мужскому или женскому полу, а по его действительным достоинствам?

Дауда Дьенг, сидя рядом со мной, грезил наяву. А я воспламенялась все больше и больше — застоявшаяся в стойле лошадка наконец вырвалась на волю и опьянела от воздуха и простора. Ах, какая же радость иметь рядом собеседника, да к тому же влюбленного!

Дауда прав, да, я осталась прежней Раматулай...

Я все же увлекла Дауду Дьенга своими речами. Как честный человек, он во всем стоял за справедливость. Не из корысти или амбиции, а чтобы помочь людям, занимался он политикой.

— В чем ты упрекаешь меня, Раматулай? Ты что, не слышала о моих выступлениях в Национальной ассамблее, ведь меня там уже прозвали «феминистом». Впрочем, я не одинок, очень многие, так же как и я, хотят изменить теперешнее положение вещей. Женщина не декорация, не предмет, который можно переставить с места на место, она не должна быть только женой, нельзя всю жизнь кормить ее одними обещаниями. Женщина — это основа основ нации, с нее начинается все новое, она питает животворными соками цветок. Женщины должны интересоваться судьбой своей страны. Сейчас ты мечешь громы и молнии, но ведь даже ты предпочла мужа, работу, детей любой общественной деятельности. Если женщины не желают участвовать активно в общественной деятельности, на что же они надеются? Сама знаешь, когда идет дележка, всякий хочет большего...

И вообще, не будь эгоисткой. Прежде всего надо думать о судьбе всей страны. Наша страна еще очень бедна. Мы, например, слывем богачами — мол, денег у нас считать не пересчитать, а ведь все они уходят на предвыборные кампании, попадают в алчные руки избирателей, — а те снисходительно вершат наши судьбы. Очень трудно преодолеть отсталость страны, и чем больше ты на себя берешь, том острее это ощущаешь, нищета наступает на тебя со всех сторон, нищета и материальная, и духовная, и у тебя нет оружия для борьбы с ней. Нам нужны дороги, жилье, колодцы, больницы, лекарства, зерно. Очень важно, например, ввести правильный севооборот — это будет выгодно, привлечет капиталы и, думаю, принесет хорошие результаты.

Нам нужны деньги, горы денег, и мы должны добыть их за границей. В Сенегале один сезон дождей и одна сельскохозяйственная культура, при всем желании далеко не уедешь.

С неба быстро спускалась ночь, она обволакивала людей, предметы, прокралась сквозь занавески и ко мне в гостиную. Муэдзин настойчиво приглашал к вечерней молитве; Усман поднялся на цыпочки и щелкнул выключателем. Брызнул яркий свет.

Дауда, помня о моем особом положении, встал. Он схватил Усмана и подбросил его высоко, к самой люстре, Усман загоготал, размахивая руками. Дауда бережно опустил его на пол. «До завтра, — сказал Дауда. — Я пришел к тебе по делу. Ты устроила политический диспут. Ну что же, всякий разговор полезен. До завтра», — повторил он.

Он улыбнулся, блеснув ровными красивыми зубами. Еще раз улыбнулся, открыл дверь. Шаги его стихли. Еще мгновение, он завел мотор своей мощной машины, и вот он уже на дороге к своему дому...

Интересно, что скажет он Аминате, своей жене и двоюродной сестре? Как объяснит ей, почему возвращается так поздно?..

Дауда Дьенг действительно пришел на следующий день. Но, к счастью для меня и к несчастью для него, присутствие моих тетушек с материнской стороны помешало ему объясниться со мной. Он не решился остаться после их ухода.


предыдущая глава | Такое длинное письмо | cледующая глава