home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



14

Я остаюсь одна. Больше мне не надо сдерживать себя. Я могу отдаться своему горю. Господи! Я даже не спросила, кто моя соперница, не облекла мое несчастье в реальный образ.

Но на этот вопрос я очень скоро получаю ответ. Многочисленные знакомые, которые присутствовали на бракосочетании, спешат рассказать мне все в подробностях — одни из сочувствия ко мне, другие — возмущаясь, завидуя матери Бинету, которая так выгодно пристроила свою дочь.

Они не могли понять, зачем Моду, «такой солидный человек», связал себя с нищей семьей.

Так, значит, Бинету, ровесница моей дочери Дабы, и есть вторая жена моего мужа, моя соперница! Застенчивая Бинету. А старикан, который покупал ей новые платья, не кто иной, как Моду. И она простодушно поверяла свои секреты дочери соперницы, полагая, что эта безумная затея никогда не осуществится. Она рассказала обо всем: о вилле, о ежемесячной ренте, о путешествии в Мекку, обещанном ее родителям. Она считала себя сильней Моду, ей казалось, что она с легкостью возьмет над ним верх. Она не знала непреклонной воли Моду, ломающей все преграды на своем пути, его гордости, жаждущей побед, упорства, с каким он бросается на новый приступ при каждом поражении.

Даба была возмущена до глубины души. Она повторяла все прозвища, которыми Бинету награждала ее отца: «Пузан! Старикан!..» Ее отец, человек, давший ей жизнь, терпеливо сносил все эти насмешки. Даба кипела яростью. Она знала, что ее лучшая подруга говорила чистую правду, что она действительно не смогла сладить с матерью, обезумевшей от желания пожить «красивой жизнью».

Бинету — очередной ягненок, принесенный в жертву на алтарь семейного благополучия. По мере того как Даба осознавала случившееся, она распалялась все больше и больше.

— Мама, порви с ним! Выгони его! Он ведь не посчитался ни с тобой, ни со мной. Сделай так, как тетя Аиссату, порви с ним. Обещай мне! Не можешь же ты стать соперницей девчонки, моей ровесницы!

Я уже успокаивала себя тем, чем обычно успокаивают себя обманутые женщины: «Все сливки сняла я. А то, что осталось, полноте! Вода, чуть разбавленная молоком».

И все же я должна была что-то решить. Моду не пришел ночевать (очевидно, он вкушал радости первой брачной ночи), одиночество располагает к размышлению, и я смогла как следует все обдумать.

Уйти? Начать с начала, прожив с человеком двадцать пять лет, родив ему двенадцать детей? Хватит ли у меня сил одной нести груз ответственности и моральной, и материальной?

Уйти! Зачеркнуть прошлое. Перевернуть страницу жизни, может, не самой спокойной, но зато ясной, понятной. А что будет дальше, на следующей странице: любовь, благородство, доверие, надежды остались позади. До сих пор оборотная сторона замужества была мне не знакома. Да я и не хочу ее узнавать! Только начни прощать, и лавина обрушится тебе на голову — придется прощать бесконечно. Бежать, бежать отсюда! И спокойно спать по ночам, не мучаясь вопросами, не прислушиваясь к шуму шагов, в ожидании мужа, которого делишь с другой.

Я вспоминала знакомых женщин моего возраста, которых бросили мужья.

Некоторые вновь вышли замуж, хотя от их былой красоты остались одни воспоминания, их новые мужья, солидные, порядочные люди с хорошим положением, по всеобщему мнению, были в тысячу раз лучше прежних. Эти женщины избегли нищеты, новое счастье округлило их щеки, придало блеск их глазам. Другие потеряли всякую надежду, и одиночество раньше времени свело их в могилу.

Превратности судьбы предугадать невозможно. Ракушки, которые бросает передо мной соседка, не вселяют в меня оптимизма: раскрывают ли они передо мной свои створки, и их черная пустота предсказывает веселье, поворачиваются ли они ко мне другой стороной, возвещая о приближении «мужчины с мошной». «Ты только принеси в жертву красный и белый орехи кола, — уговаривает меня соседка Фармата. — Знаешь пословицу: не было бы счастья, да несчастье помогло, — наступает она. — Что ты сомневаешься? Почему не хочешь уйти? Женщина — она как мяч, кто бросает его, не может предсказать, сколько раз он подскочит. И не может проследить, куда этот мяч закатится и, тем более, кто им завладеет. Иногда его похватывает нежданная рука...»

Но я не слушаю разглагольствований моей соседки, которая уже видит себя в роли удачной свахи, получающей вознаграждение. Я рассматриваю себя в зеркало, оно красноречиво отвечает мне: фигура моя расплылась, движения перестали быть уверенными и быстрыми, живот выпирает, икры натруженные, мускулистые — сколько километров я отмерила с самого своего рождения! Груди из-за частого кормления потеряли округлость и упругость. Я старею, сомнений быть не может.

Женщина со временем все больше и больше привязывается к своему спутнику, а мужчина постепенно утрачивает свою нежность. Его самовлюбленный взгляд рыщет по сторонам. Сравнивает то, что имел, с тем, чего больше нет, то, что имеет, с тем, что мог бы иметь.

Много раз я была свидетельницей таких драм и теперь прекрасно понимаю, что происходит со мной. Я помню твое горе, Аиссату, горе многих других женщин, которых отодвинули на задний план, отшвырнули, выкинули, как изношенный, отслуживший свое бубу.

Нет сил бороться с отчаянием! Сколько мужества надо иметь, чтобы его победить? Каждая прожитая секунда укорачивает жизнь, и потому каждую секунду надо ценить, использовать до конца, ведь как раз из суммы вот таких потерянных и спасенных секунд складывается удавшаяся или загубленная жизнь. Собрать все свои силы, сжаться в кулак, трезво оценить свое положение. Не поддаться тоске, иначе неминуемо скатишься в нервную депрессию. Потихоньку, постепенно она подберется к тебе.

Нервная депрессия! Врачи говорят о ней равнодушно, с иронией, подчеркивая, что жизненно важные органы не задеты. Хорошо еще, если они не попрекнут вас: надоели ваши бесконечные недомогания, головные боли, горло, теснота в груди, сердце, печень, — все равно никакие анализы и рентгены их не подтверждают. Но как ужасно страдает человек!

Я вспоминаю Жаклин, вспоминаю, как она болела. Жаклин — уроженка Берега Слоновой Кости. Она из протестантской семьи и против воли родителей вышла замуж за Самбу Диака, который учился вместе с Мавдо Ба и после окончания Национального института медицины и фармакологии несколько лет работал в Абиджане. Наши мужья дружили, и Жаклин тоже бывала у нас. Сенегал показался ей другим миром, непохожим на тот, где она жила раньше: другие нравы, обычаи, ритм, отношение к жизни. Родители мужа — снова родители! — были ею недовольны, тем более что она никак не хотела принять мусульманство и ходила каждое воскресенье в протестантскую церковь.

Черная, африканка, она должна была бы без особых трудностей приспособиться к обществу таких же черных, как она, африканцев, тем более что и у Сенегала, и у Берега Слоновой Кости долгое время были одни и те же господа — французы. Но Африка разнолика, Африка разодрана на части. Да и одна страна на пути от севера к югу и с востока на запад не раз меняет свое лицо.

Жаклин очень хотела стать настоящей сенегалкой, но повсюду натыкалась на насмешки. Ее звали «дикаркой» — прозвище довольно обидное.

Ее муж, вернувшись из дальних краев, соскучился по чистокровным сенегалкам и даже не прилагал усилий, чтобы скрыть свои похождения от жены и детей. Он настолько обнаглел, что бросал где попало любовные записки, корешки чеков с фамилиями тех, на кого они выписаны, счета из ресторанов и гостиниц — неопровержимые свидетельства измен. Жаклин плакала, Самба Диак кутил, Жаклин худела, Самба Диак продолжал кутить. И вот однажды Жаклин почувствовала тяжесть слева в груди, ей казалось, что ее насквозь прошили большой иглой. Она стонала от боли. Мавдо послушал ее: с сердцем все в порядке, сказал он. И прописал успокаивающее. Жаклин, мучимая непонятной болью, набросилась на таблетки. Опустошив флакон, она обнаружила, что тяжесть не исчезла и боль не потеряла своей остроты.

Жаклин пошла к другому врачу, своему соотечественнику. Он заставил ее сделать электрокардиограмму и анализ крови. И все зря. Он тоже прописал успокоительное, какие-то огромные шипучие порошки, которые совершенно не помогали бедной Жаклин.

Жаклин мучила мысль о родителях, которые отказались благословить ее брак, она написала им трогательное письмо, умоляя о прощении. Родители благословили ее от всего сердца, по и это не помогло ей избавиться от странной тяжести в груди.

Жаклин положили в больницу Фаин, расположенную на Уакамской дорого, неподалеку от университета, там студенты обычно проходит практику. Когда Мавдо Ба и Самба Диак учились в Национальном институте медицины и фармакологии, этой больницы еще не существовало. В ней несколько отделений, размещенных в отдельных или сообщающихся друг с другом зданиях. Зданий много, но все же на территории, отведенной под больницу, остается довольно много свободного места. Попав в больницу, Жаклин начала бояться сумасшедших. Ей объяснили, что сумасшедшие находятся в психиатрическом отделении и называть их полагается душевнобольными. Кроме того, «буйных» здесь не принимают, а отправляют в психиатрическую больницу в Тиаруа. Жаклин поместили в неврологическое отделение. Придя ее навестить, мы узнали, что в больнице есть и туберкулезное, и инфекционное отделения.

Жаклин неподвижно лежала па кровати. С тех самых пор как она стала бегать по врачам, она ни разу не касалась расческой своих красивых черных волос, и теперь они, перепутавшись, всклокоченными прядями обрамляли ее лицо. Платок съехал набок, па волосах проступила мазь, которой мы усердно смазывали ей голову. Мы так стремились поскорее избавить нашу подругу от адских мук, что не брезговали и разными снадобьями. Как раз твоя мать, Аиссату, ходила по нашей просьбе к знахарям и возвратилась с баночкой зелья и указаниями по его применению.

Жаклин думала о смерти. Настрадавшаяся, измученная, ома ждала ее, прижав руку к груди, где неподвижно стоял невидимый ком, успешно противостоящий всем ухищрениям врачей и всевозможным транквилизаторам. Соседкой по комнате у Жаклин была преподавательница литературы из лицея Федерб. В Сен-Лун, рассказывала соседка, она успела увидеть только мост через реку. Она даже не приступила к работе, у нее совершенно неожиданно и очень сильно воспалилось горло, потом она попала сюда, а отсюда вернется на родину.

Я часто наблюдала за ней. Выглядит старой для своего возраста. Худая, даже тощая, лишена всякой женской привлекательности. Очевидно, всю свою молодость просидела над книжками. Озлобленная на весь мир, подавляла в себе все человеческие чувства. Ома была совершенно одинока и глубоко страдала. Получив назначение в Сенегал, она обрадовалась. Но приехав, сразу поняла, что напрасно надеялась на перемены, и тут все ее несбывшиеся мечты, долго подавляемое возмущение вылились в приступ острой боли. Она лежала, обвязав горло бирюзовым, в белый горошек, шарфиком, который ярким пятном выделялся на ее белой груди. Ей постоянно смазывали горло какими-то лекарствами, которые окрасили в синий цвет ее тонкие, судорожно сжатые губы. У нес были огромные светло-голубые глаза — единственное украшение, подачка этому обойденному божьей милостью лицу. Учительница смотрела на Жаклин. Жаклин смотрела на нее. Учительница трогала свое горло. Жаклин трогала свою грудь. Мы посмеивались над ними, особенно когда приходила поболтать больная из соседней палаты и сразу же подставляла свою спину под освежающие струп вентилятора. Она страдала от приливов крови.

Странные и разнообразные проявления неврозов! Врачи, если вы плохо разбираетесь в психиатрии и невропатологии, будьте осторожны! Очень часто причиной болезней, на которые вам жалуются, является нервное расстройство. Неожиданные удары судьбы могут сразу подкосить человека, а иногда напряжение постепенно скапливается в организме и вдруг начинает душить больного.

Жаклин очень хотела жить и терпеливо сносила бесконечные анализы. Ей снова сделали кардиограмму и снимок легких. Потом электроэнцефалограмму, которая показала следы болезни. Тогда ей назначили пневмоэлектроэнцефалограмму. Это очень болезненная процедура, связанная с люмбальной пункцией. В тот день Жаклин в изнеможении лежала на постели, совсем жалкая и потерянная.

Самба Диак участливо и заботливо относился к своей больной жене.

Жаклин пролежала в больнице почти месяц, ее исследовали, лечили внутривенными вливаниями и транквилизаторами. Тем временем соседка по палате вернулась во Францию. И вот наконец Жаклин вызвал к себе заведующий неврологическим отделением. Перед ней сидел немолодой мужчина, зрелый возраст и благородство профессии придавали его облику какую-то особую приятность — он сумел не очерстветь душой, ежедневно соприкасаясь с одним из самых печальных недугов — душевным расстройством. Он впился своими проницательными, опытными глазами в Жаклин, стараясь отыскать в ее душе причину тех тревог, от которых страдает организм. Ласковым уверенным голосом, который сам по себе уже был как бальзам для этого измученного существа, он сказал:

— Госпожа Диак, уверяю вас, вы совершенно здоровы. У вас прекрасные анализы и рентген. Но вы в подавленном состоянии, вы несчастливы. Вас не устраивает жизнь, которой вы живете, вы мечтали совсем о другом — в этом причина вашего состояния. К тому же между вашими беременностями не было достаточных промежутков, вы теряли жизненные силы и не имели времени их восстановить. Короче говоря, вашей жизни ничто не угрожает. Вы должны взять себя в руки, почаще выходить из дома, и вы найдете смысл в жизни. Смелее! Не сразу, но вы победите. Мы сделаем вам серию шоков под наркозом, которые помогут вам успокоиться. Потом вы сможете вернуться домой.

В подтверждение своих слов он кивал, улыбался и вселил в Жаклин надежду на выздоровление. Она ожила и, пересказывая нам разговор с доктором, заявила, что сразу же почувствовала себя почти здоровой. Теперь она знала природу своей болезни и была готова сражаться с ней. Она сумеет справиться с собой. Откуда-то издалека Жаклин возвращалась к нам.

Почему я вспомнила о Жаклин? Потому что все кончилось благополучно? Или просто чтобы протянуть время и помедлить с окончательным ответом, хотя про себя я уже приняла решение, мой разум всеми силами противился ему, но зато оно подкреплялось той огромной нежностью, которую я испытывала к Моду Фаллю.

Да, я знала, где искать правильный и достойный выход из моего положения. И все же, хотя все мои родственники были в полном недоумении, а дети под влиянием Дабы единодушно осудили меня, я решила остаться. Удивленные Моду и Мавдо не знали, что и думать... Ты же, Аиссату, даже не сделала попытки переубедить меня, ты уважительно отнеслась к моему решению.

Каждый день я плакала.

Отныне все должно перемениться. Я приготовилась к новой жизни в соответствии с исламом, по законам полигамной семьи. Однако и тут у меня ничего не получилось.

Мои дети, недовольные моим решением, сердились на меня. Я осталась в одиночестве.

— Тебя ждет столько горя, — предсказывала мне Даба.

Я жила в пустыне. Моду избегал меня. Все попытки дружески, по-родственному вернуть его к семейному очагу ни к чему не привели. Их соседка как-то рассказала мне, что «малышка» моментально впадает в истерику, если Моду упоминает мое имя или говорит о желании повидать детей. Он больше не пришел; его новое счастье постепенно стерло воспоминания о нас. Он нас забыл.


предыдущая глава | Такое длинное письмо | cледующая глава