home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Xудья-Мбайя

Тростинки господа бога

За изгородью стоял длинный желтый дом на кирпичном фундаменте. Это была усадьба Ндьяйен, в которой жила Раматулайя, -— отчий дом всего ее рода. К черепичной крыше примыкала крытая оцинкованным железом веранда. Главный дом состоял из трех комнат, по обе его стороны протянулись галереи. На участке находились еще две, крытые соломой, хибарки с потрескавшимися саманными стенами, которые для прочности были стянуты старыми рыболовными сетями, и пять хижин из досок и просмоленного картона. У входа в усадьбу было устроено что-то вроде перегородки из сложенной крест-накрест дранки — так называемый мбаг-гатье[28], мешавший прохожим наблюдать за тем, что делается на переднем дворе. Позади дома находился небольшой дворик, специально для женщин. Там стоял навес, под которым готовилась пища, защищенный от солнца тремя филаосами и большой древней папайей, уже давно не дававшей плодов. Между деревьями были протянуты веревки для сушки белья.

В одной из комнат главного дома Худья-Мбайя, мать маленькой Анты, закрепляла на талии узел набедренной повязки. Рядом на железной кровати барахтался Стачка, ее младшенький. Кроме кровати, покрытой одеялом из всевозможных пестрых лоскутков, на которой спали дети, в комнате стояли два деревянных сундука, несколько больших калебас и шкаф. Над дверью висели на гвоздиках пояски, браслеты, рога с оставшимися на них пучками шерсти, вырезанные из бумаги фигурки — фетиши, преграждающие доступ в комнату беде и дурному глазу.

Взяв Стачку на руки, Худья-Мбайя прошла в большую комнату, в которой жила Ндейя Тути. Здесь во всем чувствовалась девичья рука: на стенах иллюстрации из журналов, кровать застлана красивым полосатым покрывалом, на столе стопка книг. Свет проникал из двух дверей, одна из которых выходила на передний двор усадьбы, а другая вела на дворик позади дома.

Худья-Мбайя прошла через столовую, мимо занавески, отделявшей комнату Раматулайи, и уселась на веранде. Частые беременности сделали ее грузной. Она одна принесла мужу девять тростинок господних. А теперь она вдова — ее мужа Бадиана убили во время стычки с войсками, в первый день забастовки. Остальные его жены уехали к родителям, а ей, несмотря на горячее желание вернуться в родную деревню, ехать нельзя было, так как она со дня на день ждала ребенка. Так появился на свет божий Бадиан-младший, которого Мам Софи прозвала Стачкой; имя это, созвучное событиям, так за ним и осталось.

Белоголовая кошка подошла к Худье-Мбайе и, выгнув спину, стала тереться у ее ног. Женщина ее отогнала. Кошка потянулась и лениво посмотрела круглыми желтыми глазами на высыпавшую во двор детвору. Ребятишки и сегодня были неумытые, сухая кожа на их личиках потрескалась, ресницы слиплись. Худья-Мбайя тоже взглянула на детей, ища глазами своего предпоследнего сынишку Ндоля. Малыш топал на кривых ножках, его огромный, вздутый и блестящий животик выпирал, словно шествовал впереди ребенка, казалось, он вот-вот лопнет, как чрезмерно надутый пузырь.

— Ты опять ел землю! — с укором сказала Худья-Мбайя.

Ндоль поковырял пальцем в носу, потом засунул замусоленный палец в рот, предусмотрительно держась на почтительном расстоянии от матери.

— Не смей больше этого делать!

— Я хочу есть! — пронзительно крикнул ребенок.

— Подождите, вернется Раматулайя, вам всем будет что поесть... А почему вы не умылись?

— Нет воды, мама, — ответил старший мальчик Абду, пытаясь поймать кошку за хвост.

— Оставь ее в покое, Абду, она тебя поцарапает. Кроме того, Раматулайя не любит, когда дразнят ее кошку.

Абду послушно присоединился к братьям и сестрам, усевшимся в сторонке. Младенец на руках у Худьи-Мбайи притих, она задумалась. Голод, от которого пухли животы детей, высыхали их ручки и ножки, сгибались плечики, вызывал в ее памяти картины прошлого, картины прежней, благополучной жизни. Она прожила со своим мужем восемь лет, за все эти годы он лишь раз, всего только раз огорчил ее — это ведь так немного. И хотя у Бадиана были еще две жены, в доме всегда царили мир и согласие. Неприятный случай, о котором она сейчас вспомнила, произошел месяцев через десять или двенадцать после того, как она вошла в семью Ндьяйя. В тот день была ее очередь готовить пищу, и это как раз совпало с получкой мужа.

Она всю ночь думала о том, как приготовить что-нибудь повкуснее, а утром, вернувшись с рынка, привела остальных женщин в восторг от невероятного количества всяких специй и пряностей, которые принесла; весь день прошел в хлопотах по приготовлению вкусного и сочного кускуса. Соседки то и дело приходили к забору, протягивали мисочку, прося дать попробовать соус, а детишки сгрудились вокруг, с нетерпением поджидая момент, когда им можно будет соскрести остатки со стенок котелка. Наконец наступил вечер, вернулись с работы мужья. Уже на пороге дома они учуяли необычно приятный запах и со смехом и шутками расселись вокруг большой посудины и широкой миски, в которой медленно кипел соус.

— Замечательное блюдо, — заметил Дэн, славившийся своим аппетитом, — такое бедняку не по карману. Сегодня, женщина, я готов стать нищим, выпрашивающим у тебя подаяние.

Молча, словно роскошное блюдо лишило их дара слова, мужчины погрузили руки в общую миску, а вознагражденная за свои труды Худья-Мбайя наблюдала за тем, как ловко скатывают они пальцами шарики и отправляют их в рот. После каждого куска следовали одобрительные возгласы и комплименты, и восхищенная повариха думала про себя, что в этот вечер она наверняка будет счастливейшей из жен. Неожиданно раздался голос Бадиана:

— Это очень вкусно, жена. — Он повернулся к соседу. — Но скажи, Дэн, тебе не кажется, что тут чего-то не хватает?..

Худья-Мбайя почувствовала себя униженной и не стала слушать, что муж скажет дальше. Она убежала к себе в комнату и всю ночь напролет обиженно думала о том, чтобы вернуться в родную деревню Каолак. «Никогда больше не буду стараться для него, никогда!» Только много времени спустя она поняла, что это была лишь шутка, которая, кстати сказать, вошла в усадьбе в поговорку: «О, тут чего-то не хватает». Но все это — в прошлом, а сейчас такая шутка приобретала страшный смысл: не хватало не только «чего- то» — не было даже хлеба насущного. Худье-Мбайе вспомнились суровые слова Раматулайи, сказанные утром: «Мы действительно очень несчастны, потому что беда не только в том, что ты голоден, беда еще в том, что есть на свете люди, которые хотят, чтобы ты подох с голоду».

Заплакал Стачка. Худья-Мбайя прервала свое мысленное путешествие в прошлое и обнажила плоскую и дряблую грудь. Ребенок жадно схватил ее сжатыми ручонками. Закрыв глаза, он стал яростно сосать, прикусывая грудь деснами: матери казалось, что ее тычут булавками. Худья-Мбайя переменила грудь, но все повторилось снова. Она прекрасно знала, что молоко у нее перегорело: уж слишком много горя причинила забастовка. Она крикнула детям:

— Не ешьте больше землю!

Ребятишки молча уставились на нее ввалившимися глазенками. Шара становилась невыносимой, кошка заснула. Стачка тихо плакал. Издалека донесся шум грузовой машины, с трудом выбравшейся из песка, затем где-то ближе послышалось блеяние Пятницы, барана Эль Хаджи Мабиге, и, наконец, у самой ограды раздался крик разносчика воды:

— Кому воды? Кому воды?

— Абду, — сказала Худья-Мбайя, — позови сюда тукулёра[29].

Абду бросился бежать и у порога чуть не сбил с ног Ндейю Тути и маленькую Анту.

— Сумасшедший! — заметила, входя, девушка.

Она взяла в руки крошечные кулачки Стачки, поднесла их к губам, легонько свистнула, чтобы заставить его улыбнуться.

— У меня для тебя есть кое-что, — сказала она и, протянув Худье-Мбайе банку сгущенного молока, попыталась успокоить раскричавшегося ребенка: — Хорошо, хорошо, не буду тебя трогать, злюка!

— Милостиво ли было сегодня к вам провидение? — спросила Худья-Мбайя.

— Да, мы привезли риса, жмыхов и эту банку сгущенного молока.

— Где же Раматулайя?

— Она идет сюда с тетей Бинтой, — сообщила Анта.

Детишки, увидев сгущенное молоко, подошли ближе к матери.

— Это для вашего братика, — сказала она, — но и вам скоро дадут поесть.

На пороге показался Абду, за ним шел разносчик воды. Рослый тукулёр казался еще выше благодаря жбану, который нес на голове. Его фуфайка была пропитана потом, широкие брюки продырявились на коленях.

— Почем продаешь кувшин воды? — спросила Худья-Мбайя.

— За пять монет по пять франков.

— Пять монет? Опять цена повысилась!

— Чтобы достать воду, женщина, теперь надо идти до Пикина, а Пикин далеко.

— За один месяц ты дважды повышал цену на воду. Это слишком дорого. Дай мне полкувшина за две монеты.

— Но я не могу продавать воду частями.

Подошли остальные женщины. Усталая, запыхавшаяся Раматулайя поставила корзину в углу веранды, уселась и принялась гладить кошку.

Бинта вошла в свою хижину. Внимательно посмотрев на разносчика, Мам Софи сказала ему:

— Иди за мной.

Чтобы пройти по веранде, тукулёру пришлось согнуться чуть ли не вдвое. Направо, в столовой, в миске с песком стоял большой кувшин. Мам Софи подняла плетеную крышку:

— Лей сюда.

Тукулёр легко поднял высокий жбан, вода блестящей струей полилась в кувшин. Обступившие разносчика дети не могли оторвать глаз от воды. Разинув рты, высунув языки, они толпились вокруг и ждали.

— Спокойнее, дети, спокойнее, сейчас напьетесь.

Разносчик наконец выпрямился.

— Подожди меня минуту... Нет, не здесь, во дворе, — сказала Мам Софи. — Я сейчас выйду. Подождите, дети.

Мам Софи дала всем по очереди напиться. Старая выщербленная кружка путешествовала от кувшина к жадно раскрытым ртам. Потом Мам Софи вышла на веранду и дала напиться изумленным женщинам. Когда все получили свою долю, она повернулась к тукулёру и серьезно, без тени лукавства, спросила:

— Ты веришь в бога?

— Кто, я? — Тукулёр был явно обескуражен неожиданным вопросом.

— Да, ты.

— Верю... — произнес ошеломленный тукулёр.

— Слава аллаху, — с большим облегчением вздохнула Мам Софи, — так вот, я должна тебе пять монет по пять франков.

— Да, да... — машинально произнес разносчик и тут же растерянно пролепетал: — Послушай, женщина, я ведь не говорил, что дам тебе воду в долг!

— Правда, ты этого не говорил, но правда и то, что я должна тебе за воду. Я живу здесь, так что ты меня всегда можешь найти. Кроме того, если я не уплачу тебе при жизни, заплачу после смерти, перед тем как попаду в рай.

Торговец водой вконец расстроился.

— Если это шутка, то она мне не по душе. Не заставляй меня тратить время попусту, женщина, отдай мои деньги, и кончим на этом разговор.

Мам Софи рассердилась. Ее лицо побагровело. Раматулайя, подперев подбородок рукой и машинально гладя кошку, наблюдала за происходящим, спрашивая себя, чем все это может кончиться. Она в душе не одобряла поступка Мам Софи, но в то же время не могла не думать о том, что теперь есть возможность, хотя бы на сегодня, сварить еду. Ндейя Тути, успевшая переодеться и накинуть халат, безучастно присутствовала при споре, ее совершенно не интересовала история с водой. Перепуганная Худья-Мбайя, не отрывая глаз, следила за увесистой рукой тукулёра; ей казалось, что эта рука вот-вот обрушится на лицо Мам Софи. Она крепче прижала к себе младенца. Появилась из своей комнаты Бинта с комочком жевательного табаку во рту, она встала рядом с Мам Софи, старшей женой. А та продолжала бушевать:

— Клянусь могилой моей матери и моих предков, что я тебе уплачу! Но не сегодня — у меня не осталось ни гроша. И клянусь шнуром моего отца[30], лучшего из людей, что воду ты обратно не получишь. Ты утверждаешь, что веришь в бога. Так как же ты можешь допустить, чтобы эти дети умирали от жажды? — Она протянула руку в сторону детворы, державшейся на почтительном расстоянии.

Разносчик воды бормотал про себя ругательства, словно жующий жвачку козел. Его лицо сводила нервная судорога, а Мам Софи, чувствуя, что берет верх, подошла поближе. Подбоченясь, с засучившейся набедренной повязкой, из-под которой виднелись ее колени, похожие на две буханки плохо выпеченного хлеба, она продолжала:

— Говорю тебе, ты получишь свое, но, повторяю, не сегодня!

— Не оскорбляй меня, женщина, лучше уплати! Позволь мне забрать хотя бы остаток воды. У этой женщины, — он кивнул в сторону Худьи-Мбайи, — есть две монеты по пять франков. Пусть она отдаст их мне и возместит то, что вы выпили.

— Дать тебе две монеты по пять франков? А вечером ты явишься опять требовать деньги?

Мам Софи подошла еще ближе и хлопнула ладошами перед самым носом разносчика. Тот испуганно попятился назад.

— Обращаюсь к тебе, аллах всемогущий, — со злостью проговорил он, — пусть это будет последняя вода в вашей жизни, пусть она отравит весь ваш род на сто поколений вперед, пусть поразит ваших потомков проказа, пусть они ослепнут и охромеют!

— Ах ты ублюдок, сукин сын, подкидыш! Будь я тубабом, ты бы у меня каждый день ходил в упряжке! — не осталась в долгу Мам Софи.

На тукулёра набросились все: женщины и дети. Бинта схватила его за фуфайку, которая тут же треснула сверху донизу. Мам Софи, не в силах дольше сдерживаться, влепила ему звонкую пощечину и завопила:

— Сюда, скорее сюда, нас избивают!

На крик тотчас же сбежались соседи и соседки. Тукулёр поспешил убраться восвояси, оставив на поле боя фуфайку и кувшин.

В усадьбе Ндьяйен снова воцарился мир. Воды было достаточно для всех, и кружка снова стала путешествовать от жбана к алчущим ртам.

Приготовив по указанию Раматулайи молоко для Стачки, Ндейя Тути засучила рукава кофты, верх которой она оставила незастегнутым, и накинула на голову зеленую с темно-коричневыми горошинами косынку, завязав ее под подбородком. Затем завернулась поверх кофты в набедренную повязку и, задумчиво осмотрев свои сандалии, решила, что они слишком велики для ее ног, длинных и стройных. Ндейя, как ее называли окружающие, была красива и знала, что нравится всем парням в округе. До забастовки она посещала женское педагогическое училище; это давало ей явное превосходство над остальной молодежью, но зато ей приходилось постоянно выполнять роль общественного писца в своем квартале. Составляя любовные письма и жалобы для жителей квартала, заполняя их налоговые листки, она чувствовала, как постепенно отдаляется от них. Она как бы жила в стороне от этих людей; книги, которые она читала, фильмы, которые она смотрела, постоянно уносили ее в иной мир, где уже не было места для своих, — так же, как и в родном мире уже не было места для нее. Ее повседневная жизнь протекала, как во сне, в мечтах о прекрасном принце, о котором она начиталась в книгах. Ндейя не представляла себе ясно, кто окажется этим прекрасным принцем, она не думала о том, какого цвета кожи он будет, но твердо знала, что в один прекрасный день появится и принесет с собой любовь. Окружавшие ее мужчины были многоженцами; и Ндейя довольно быстро поняла, что мусульманские брачные обычаи исключают любовь, по крайней мере такую любовь, какой она ее себе представляла. Это «нецивилизованные браки», — говорила она. В книгах, которые она читала, любви сопутствовали празднества, балы, пикники в воскресные дни, прогулки в машине, пышные подарки ко дню рождения, салоны мод, каникулы на море, катанье на яхтах. Именно там, мерещилось ей, была настоящая жизнь, а не в убогом квартале, где на каждом шагу можно было встретить прокаженного, калеку или урода. Когда Ндейя, насмотревшись в кино на покрытые снегом домики в горах, на пляжи, где загорают знаменитости, возвращалась в свой квартал, ей становилось тошно: стыд и ярость раздирали ей сердце. Однажды, перепутав программу, она вошла в кино, где показывали фильм о пигмеях. Она почувствовала себя низведенной до уровня уродливых карликов, ей безумно захотелось выбежать из зала с криком: «Нет, нет, это не настоящие африканцы!» В другой раз, когда она смотрела картину о развалинах Парфенона, двое мужчин, сидевших позади нее, стали громко переговариваться. Разъяренная Ндейя вскочила и крикнула им по-французски: «Замолчите, невежды! Если вы ничего не понимаете, убирайтесь!» Фактически Ндейя Тути знала Европу лучше, чем Африку, еще в школе она не раз получала за это лучшие отметки по географии. Она не прочитала ни одной книги, написанной африканцем, так как была заранее уверена, что это чтение ей ничего не даст.

Подходя к калитке, девушка вдруг услышала, что ее зовут. Ндейя Тути обернулась и увидела спешившую к ней Арам. Они были однолетки, но материнство огрубило Арам, резче стали черты лица, а небрежность в одежде совсем лишила ее привлекательности. На спине у молодой женщины, обхватив мать худыми ручонками, сидел верхом ребенок.

— Я пришла в Ндьяйен повидать тебя. Худья-Мбайя сказала, что ты собиралась в город. Возьми его, Анта, — обратилась она тут же к шедшей за ней девочке и, стараясь не отстать от подруги, принялась рассказывать:

— Ты должна написать мне ответ на письмо, которое я получила. Еще месяц назад муж прислал мне деньги и...

— Где он?

— На Мадам Каспаре[31]. Он получил чин старшего сержанта, и я должна поехать к нему с детьми.

— Почему же ты не едешь? — не без зависти спросила Ндейя Тути.

— Ты думаешь, что это так просто! Я пошла в канцелярию гарнизона получить документы, а они мне заявляют, что, по закону тубабов, я не считаюсь его женой. Брак господним путем[32] у них в счет не идет. Их послушаешь, так выходит, что я просто сожительствую с моим мужем. Посмотрела бы ты на меня! Мне было так стыдно перед тубабами, я вся потом обливалась! Придется идти в мэрию и в канцелярию штаба. Мне дали заполнить бумагу. Поэтому я и шла к тебе. Хочу, чтобы ты написала ему обо всем этом и еще, что детям нечего надеть, что они нездоровы, что я сама больна. И не забудь написать, что у нас забастовка, ужасная забастовка, что мы едим раз в три дня и что...

— Постой, Арам, не все сразу, я ведь еще не пишу письмо. Я сейчас приду к тебе.

— Нет, не надо, лучше я приду к тебе. Какой- то военный дал мне бумаги, а марку наклеивать мне, к счастью, не надо...

Ндейе начала надоедать болтовня Арам. Но та продолжала:

— Красавчика видела? Он приходил к тебе.

С удовольствием побываю на вашей свадьбе. О, это, наверно, будет шикарная свадьба. — Она широко раскрыла круглые глаза. — Ты знаешь, он такой нарядный!

— С чего ты взяла, что мы поженимся?

— Все знают, что он за тобой ухаживает. И, кроме того, он хорош собой, и у него водятся деньжата.

— Ты несешь чепуху, моя милая.

— Что ты сказала?

— Дара[33], — ответила Ндейя Тути на языке волоф. — Нужно еще, чтобы я была согласна выйти за него.

— Я бы на твоем месте стала его женой. Ты грамотная, умеешь читать и писать, будешь работать, он тоже. Как жалко, что я не ходила в школу. Когда, по-твоему, кончится забастовка? Они не собираются приступать к работе? А ты знаешь этого типа... ну, этого бамбара? Его имя вертится у меня на языке. Говорят, что если бы он захотел, тс мог бы положить конец забастовке. Это верно?

— Не думаю. Его зовут Бакайоко.

— Говорят, вы встречаетесь... Я бы лично не хотела выйти замуж за человека другого племени. — Арам пожала плечами. — Погляди-ка, кто идет! Да это же Красавчик! Ого, он очень интересен, правда?

— Хочешь, чтобы я ему об этом сказала?

Дауда был в новенькой рубашке в большую бело-красную клетку. Шлем он держал под мышкой.

— Привет, Красавчик! — Арам многозначительно улыбнулась, как бы говоря: «А вот и твоя возлюбленная», — затем произнесла, обращаясь к подруге: — Я займу тебе место у колонки.

Она поспешно ушла. Молодые люди остались вдвоем. Они машинально замедлили шаг. В небе по направлению к океану бежали лохматые тучки, было тепло, вдоль канавки тихо играли дети.

Ндейя Тути и Дауда прошли мимо колонки. Вокруг собрались женщины, молодые и старые: кто сидел на опрокинутых вверх дном ведрах, кто примостился на каменной кладке колонки, кто стоял. Молодые люди пошли быстрее, продолжая обмениваться ничего не значащими фразами. Они дошли до изгороди, окружавшей ипподром, и остановились у небольшого каменного мостика с перилами. Ндейя Тути уселась на перила, Дауда встал рядом.

— Ты что, вернулся домой? — спросила девушка.

— Да. С сегодняшнего утра я больше не дежурю в профсоюзе. — Красавчик говорил неуверенно. Потом замолчал, разглядывая выщербленную облицовку перил.

Ндейя Тути уселась поплотнее, одернула повязку.

— Какие новости? — спросила она, чтобы прервать молчание.

— Никаких. Вся история с забастовкой — сплошная чепуха! Вот уже два месяца, как она длится, а мы все еще на мертвой точке. Эх, если бы я знал... Я говорил об этом Алиуну... Да, я прочел в газете объявление — требуется грамотный африканец на должность кладовщика.

— Ты хочешь бежать сейчас? Что скажет Алиун?

— Видишь ли... на одной станции, не знаю точно, на какой, снова посадили в тюрьму рабочих. Кроме того, народ подыхает с голоду!

— Что слышно у Дуду в Тиесе и у Бакайоко?

— «Бакайоко, Бакайоко!» — резко произнес Дауда. — Этот тип начинает действовать мне на нервы!

— Как он может действовать тебе на нервы, если ты с ним даже незнаком? Интересно!

Услышав насмешливый тон девушки, Красавчик потерял самообладание.

— Ты мне так и не сказала, в каких вы отношениях!

Ндейя Тути подняла ноги на парапет, обхватив колени руками, косынка сбилась и небрежно упала на плечи, она смотрела вдаль, на горизонт, туда, где края небесного свода, спускаясь к земле, словно опирались на крыши домов. Над ее головой облака слились в длинное пепельное озеро, чуть подальше маленькие островки облаков, серые, с алой каймой, плыли к озеру, подгоняемые ветром. По дороге прошли две коровы, следом за ними шел человек, размахивая палкой, затем проехал автобус.

Ндейя Тути очнулась от своих мыслей.

— Что ты сказал?

— Я спросил, в каких ты отношениях с Бакайоко?

Девушка улыбнулась, глаза ее на мгновение засветились. Дауда испытывал уколы ревности.

— Знаешь, это трудно объяснить. Ты, например, хотел бы на мне жениться, ты сам мне об этом говорил. А он мне ничего не говорил. Как определить наши с ним отношения? Я хорошо знаю две вещи: я им восхищаюсь и побаиваюсь его. То ли это любовь, то ли болезнь какая-то, сама не знаю.

— Но ведь он уже женат, а ты сама мне не раз говорила, что многоженство внушает тебе отвращение.

Человек и коровы, которых он подгонял, скрылись из виду. Вместо них на дороге показался велосипедист в широком белом бубу, раздуваемом ветром, нажимавший на педали голыми пятками. Облака в небе уже слились в сплошное свинцовое море, как бы грозившее поглотить город.

— Я не уверена в своих чувствах к нему, — продолжала Ндейя Тути, — но твердо уверена в том, что никогда не соглашусь поделить своего мужа с другой женщиной.

Дауда вертел в руках шлем. Он уселся на перила моста, туфли девушки упирались носками в его ногу.

— Я не просила тебя жениться на мне, — говорила Ндейя Тути. — Но стоит вам, мужчинам, познакомиться с девушкай, как вы сразу начинаете добиваться близости. Если бы у нас с тобой это произошло, тебе, быть может, расхотелось бы жениться.

— Ты слишком много читала, в этом вся беда.

Ндейя Тути громко рассмеялась, обнажив крепкие белые зубы.

— По-твоему, я много читала? А Бакайоко утверждает, что я читаю мало, и притом плохие книги!

— Я говорю с тобой серьезно, а ты... ты издеваешься надо мной.

— Наоборот, я хочу тебе даже сказать... что ты мне нравишься.

— Я люблю тебя. Вот устроюсь на новую работу, и через два месяца поженимся. Тебя исключили из училища, так что...

— Не торопись. Ты мне нравишься, потому что ты красивый парень. Но надо немного подождать.

— Чего ждать? Пока он вернется?

— Это, конечно, глупо... но мне необходимо снова повидаться с ним.

— Чтобы выяснить, намерен ли он на тебе жениться?

— Он тоже против многоженства.

— Значит, он бросит свою жену?

— Насколько я его знаю, этого не случится.

— Но если он не хочет оставить свою жену, если он не хочет быть многоженцем и ты тоже возражаешь, как же будет в таком случае? Вы действительно странные люди!

Красавчик искренне страдал, к ревности примешивалась боязнь оказаться отвергнутым.

Ндейя Тути испытывала двоякое чувство: ее влекло к Бакайоко и в то же время ей очень не хотелось причинять огорчения Красавчику.

— Я познакомилась с Бакайоко раньше, чем с тобой, — снова заговорила она. — Это было в Сен- Луи, во время пасхальных каникул. Я поехала туда с школьными подругами на свадьбу одной из них. Кто его пригласил, понятия не имею, но он был там. Это своеобразный человек, его нельзя не заметить! Вечерами, когда все собирались, чтобы поболтать о пустяках, он заводил речь о положении трудящихся. Говорил о безработице, о просвещении, о войне в Индокитае, рассказывал о Франции, об Испании, о таких далеких странах, как Америка или Россия. Мы все заинтересовались, откуда он родом. Я спросила его: «Откуда вы явились?» А он ответил: «С вокзала!» На третий день свадьбы мы решили пойти на море всей компанией. А потом мне захотелось побыть одной, я отделилась от компании и ушла. Иду по дороге, вижу: он лежит на песке и забавляется с муравьями. Я машинально обрывала лепестки маргаритки. Он посмотрел немножко дерзко — мне так показалось по крайней мере — и вдруг говорит:

«Эй, сестрица, тебе известно, что в наших местах не принято обрывать лепестки у цветов».

«Что же приходится делать девушкам в таком Случае?» — спрашиваю я.

«Сказать сразу мужчине, будешь ты ему принадлежать или нет. Это честнее, не так ли?»

Он разговаривал со мной, растянувшись на животе, и даже не поднялся... Перед отъездом он мне говорит:

«У нас столько своих чудесных обычаев, что совсем незачем заимствовать чужие. Главным образом потому, что там, откуда приходят к нам эти обычаи, мы можем научиться многому другому, гораздо более полезному для нашей страны».

Я тогда не поняла, что именно он хотел сказать, но когда после этого видела где-нибудь маргаритку, будь то настоящий цветок или картинка в книге, мои мысли каждый раз возвращались к нему. Потом наступили летние каникулы, он появился у нас в доме в компании Тьемоко, грубияна, которого я не выношу. Ему нужен был Алиун. Но он меня узнал и сказал: «Смотри-ка, вот и моя девушка с маргариткой!» А Тьемоко добавил: «У нее глаза, как две луны на небе». Теперь мы часто видимся, когда он бывает в Дакаре... Не знаю, почему, но я в его присутствии не могу рта раскрыть.

Может быть, тут действует какой-нибудь амулет?

— Да нет же, Красавчик, ты просто глуп! Я несколько раз гуляла с ним вдвоем, но не скоро привыкла к его манере молчать, да и к его словам, острым как бритва, зато я многое узнала из его жизни, он объяснил, при каких обстоятельствах женился.

— Он, следовательно, жениться на тебе не может, как я и говорил... Чего ты смеешься? Тут нет ничего веселого.

— Смех не только признак веселья. Ты не обратил внимания на то, что за все время нашего разговора мы ни слова не произнесли на волоф?

— Ну?! Так что же?

Ндейя расхохоталась.

— Есть такая девчушка, Аджибиджи, она все время говорит «Ну?!» по-французски, а ее бабушка, мать Бакайоко, этим возмущается. Он, кстати, тоже не любит, когда все время говорят по-французски. Ох, знаешь, нелегкий он человек...

Скажи. Ндейя... — Дауда был в нерешительности. — Скажи...

— Что сказать?

— Ты с ним... в каких была отношениях?

— Хочешь знать, девушка ли я? А это имеет для тебя значение?

Дауда пожалел, что задал вопрос. Он смущенно помолчал с минуту, затем встал и, избегая взгляда Ндейи, сказал:

— Пора идти, надо предупредить Алиуна, что я не буду больше дежурить.

Юноша быстро зашагал прочь. «Что же представляет собой этот Бакайоко? — с грустью подумал он. — Можно подумать, что тень его витает в каждом доме, над каждой вещью. В словах людей узнаешь его слова, в их мыслях — его мысли, даже его имя повторяется всюду, словно эхо. Что он за человек?»,


Красавчик Дауда | Тростинки господа бога | Раматулайя