home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Маймуна

Тростинки господа бога

Штаб забастовки расположился в помещении инспекции по труду, в небольшой комнате, где царила невероятная сутолока. Вся профсоюзная верхушка была налицо — по крайней мере все те, кто не особенно сильно пострадал в стычке с войсками. Самба Ндулугу с увлечением рассказывал, как ему удалось вырвать из рук солдата гранату со слезоточивым газом и как он, отбежав, запустил ею в того же солдата. Кузнец Бубакар, на шее у которого подсыхала струйка крови, стекавшая от правого уха, восторженно следил за каждым жестом приятеля. Пришел сюда и старый, больной Бакари. Веки у него припухли, грудь разрывал непрерывный кашель. По лицу обильно струился пот, смешанный со слезами, выступавшими всякий раз, когда он начинал задыхаться.

Озабоченный этими событиями, Дуду перебрасывался отрывочными фразами со своим заместителем Лахбибом. Ему было явно не по себе. Широко раскрытыми глазами он то смотрел на окружающих, то устремлял взор в окно, на группы рабочих, которые о чем-то спорили в тени деревьев, на ограды и крыши депо, на высокие трубы, на рельсы, сверкающие, как серебро, на жалкие хижины. Дуду понимал, что все ждут от него дальнейших распоряжений. В его душе, как свернувшийся комочком зверь, дремал страх. Он боялся разбудить этот страх. Мысли витали далеко от комнаты, заполненной неумолчным шумом людских голосов.

Он вспомнил первый послевоенный год, когда свирепствовал голод и продукты выдавались по карточкам. Именно тогда рабочие решили создать профсоюз и предъявить свои требования железнодорожной компании. Душою движения были он, Лахбиб и Бакайоко, пользовавшийся большим авторитетом среди машинистов. Работая токарем- наладчиком в депо, Дуду всегда был на месте, и потому его избрали председателем. Администрация с самого начала воспротивилась организации профсоюза, а когда по единодушному требованию рабочих он все-таки был создан, она отказалась его признать. Дуду отчетливо помнил события того времени. Помнил и о том, что в кассе союза всегда было пусто, потому что никто не платил членских взносов. Но в конце концов дела наладились, и, как говорят, машина завертелась. Сейчас наступил момент проверить, как она действует. Именно этого хотел и опасался Дуду.

Очнувшись от задумчивости, он огляделся. Рядом сидел, покусывая усы, Лахбиб. Неподвижно застыл огромный кузнец, похожий на глыбу антрацита. По-прежнему ораторствовал Самба:

— Да, друзья мои, этот день, девятое октября тысяча девятьсот сорок седьмого года, войдет в историю...

— Не девятое, а десятое октября, — прервал его Баширу.

Самба Ндулугу посмотрел на канцеляриста.

— Уж не беседовал ли ты с самим господином Дежаном, Баширу, или, может быть, успел побывать в Мекке?[16]

— Брось препираться, положение сейчас серьезное, — отпарировал Баширу.

— Народ ждет, Дуду. — Лахбиб толкнул председателя в бок.

Дуду встал.

— Мне кажется, что будет лучше, если мы созовем митинг завтра утром, как, впрочем, и было решено вначале. Администрация не склонна пока идти на уступки, по крайней мере сегодня. — Помолчав с минуту, он добавил: — Сейчас надо всем спокойно разойтись по домам. Здесь войска и полиция. Избегайте столкновения с ними... Сколько у нас раненых и убитых?

— Восемь убитых, много раненых среди мужчин, женщин и детей.

— Завтра после похорон организуем митинг... Лахбиб, сегодня вечером мы пойдем вместе со стариками к вдовам. Есть какие-нибудь известия с других станций?

— В Дакаре тоже было столкновение с войсками.

— Фа Кейта, ты знаешь что-нибудь о племяннике?

— Перед отъездом из Бамако он писал, что вернется сюда, но вчера оттуда приехал родственник, говорит, что Ибрагима Бакайоко там давно нет. Поезда больше не ходят, одному аллаху известно, когда мы увидим его.

— Будем ждать Ибрагима, — решил Дуду. — Надо установить дежурства. Сегодня вечером Самба и ты, Бубакар, будете дежурить вместе с Лахбибом. Забастовочный комитет соберется здесь завтра в шесть утра.

Через несколько минут рабочие разошлись. В душе у каждого звучали отклики великого ропота, поднявшегося из глубин Тиеса.

Когда наступило затишье, Маймуна побрела вперед, разыскивая на ощупь утерянного младенца. Она не могла знать, что когда подбирали убитых и раненых, то унесли и крошечный детский трупик. Во время столкновения с войсками Маймуну избили, опрокинули наземь, истоптали ногами. Все ее тело онемело, одежда свисала клочьями, разодранная сверху донизу рубаха держалась только на завязке у шеи; капельки крови стекали по обнаженной груди к ногам. Косынка с головы свалилась, короткие волосы были всклокочены и спутаны, как поле фонио[17] после урагана. Она прижимала к себе ребенка, время от времени наклоняясь к маленькому личику и прислушиваясь к его дыханию. Она шла, спотыкаясь на каждом шагу об обломки лотков и прилавков. Услышав где-то близко разговор солдат, она по их произношению поняла, что они не из здешних мест. Шатаясь как пьяная, Маймуна, наконец вышла за пределы рынка и побрела в сторону города.

— Ребята, идите сюда, здесь нет солдат, — услышала Маймуна молодой звонкий голос Магата.

Расположившись по обе стороны оврага, мальчики играли в войну. Предводительствовал Магат.

— Куда ты, Маймуна? — начальническим тоном спросил он.

— Я узнаю тебя по голосу. Ты из депо.

— Да, я ученик председателя Дуду. — Магат при этих словах гордо поглядел на товарищей.

— Я хотела бы пройти к Дьейнабе... Ты знаешь ее?

— Еще бы!.. Тетушка Дьейнаба... Капрал Горги!

Один из мальчишек вышел вперед.

— Слушаю, енерал!

— Не енерал, а генерал.

— Да, генерал! — повторил Торги, чеканя слова и высоко подняв голову, покрытую багровыми пятнами лишаев.

— Выполняй приказ; отведешь Маймуну к своей матери. Смотри не попадись неприятелю. Понятно? Через два часа выступаем. — Магат поднес к глазам кисть руки, словно сверяя по часам время.

— Слушаю, енерал. — Торги стоял навытяжку.

— Генерал! — снова поправил его Магат.

— Нельзя ли поскорее, дети мои? — со слезами в голосе попросила Маймуна.

— Без меня не начинайте! — Торги потянул Маймуну за конец разодранной рубашки.

Дьейнаба жила за городом, в хижине, приютившейся на опушке леса. Окруженная изгородью из стеблей сорго, лачуга была незаметна со стороны. Вернувшись с рынка после сражения, Дьейнаба устроила у себя лазарет. Она разорвала на ленты все имеющиеся в доме тряпки и перевязывала раненых, обмывая раны соленой водой. Ей помогала Марьям Сонко.

— Вылей эту воду в яму, принеси свежую, нарви зеленых листьев, не забудь положить в воду побольше соли, прежде чем опустишь в нее листья.

На пригорке, защищавшем хижину от посторонних взглядов, показалась слепая в сопровождении Торги.

— Что я вижу! Скорее идите сюда, скорее! Да простит всевышний мои прегрешения, я забыла о Маймуне! — Дьейнаба с криком побежала навстречу слепой. — Как я могла оставить тебя там, сама не понимаю! Торги, беги к товарищам.

Дьейнаба взяла за руку Маймуну и заботливо ввела ее в дом. Слепая что-то бессвязно пролепетала, и Дьейнаба догадалась, что один из близнецов остался на рынке. Женщины ошеломленно глядели на слепую, сильно пострадавшую в недавнем сражении. Дьейнаба усадила ее на опрокинутую вверх дном деревянную ступу.

— Дай мне ребенка!

— Нет, нет! — зарыдала слепая.

Марьям Сонко принесла миску с водой, в которой плавали зеленые листья.

— Поставь здесь и ступай ко мне в комнату, принеси мою старую рубашку, ту, что с красножелтыми полосами, и захвати набедренную повязку в мелкую клетку. — Обращаясь к Маймуне, Дьейнаба повторила: — Дай мне ребенка!

— Нет, не хочу!

— Знаю, что не хочешь, а все-таки дай мне его, ты же вся в крови... Да что я с тобой разговариваю!.. Ты вся в крови, понимаешь? Тебя надо обмыть. А с ребенком не знаю что случилось. Торги, Торги! Куда этот чертенок девался? Ведь все бастуют, не работают, он должен быть дома!

— Ты же сама велела ему вернуться к товарищам, — заметила Марьям, входя с одеждой в руках.

— Вот так всегда, когда нужны мужчины, их вечно нет дома!

— Не суетись, Дьейнаба, была бы ты спокойнее, мы бы уже все сделали.

— Кто нервничает? Я? Сама не знаешь, что говоришь. Женщины, помогите мне, а ты, Маймуна, дай ребенка, не то отберем его у тебя силой.

Маймуна позволила забрать младенца. Передав его одной из женщин, Дьейнаба занялась слепой.

На втором этаже здания дирекции железной дороги находится кабинет господина Дежана: просторная комната со светлыми стенами, на которых развешаны фотографии под стеклом. Из шести окон открывается вид на депо и мастерские. Под потолком тихо жужжит вентилятор с широкими лопастями. На столе в углу — макет железной дороги с миниатюрным поездом.

Дежан шагал взад и вперед по кабинету, то нервно закладывая руки за спину, то засовывая их в карманы. Маленький человечек на коротких ногах, с заостренной лысой макушкой и большими очками на толстом носу. В петлице — узкая красная ленточка ордена Почетного легиона.

Двадцать лет тому назад Дежан приехал в колонию, рассчитывая нажить здесь состояние. Собирался даже создать собственное дело. Он быстро одолел первые ступени служебной лестницы. В то время лишь немногие европейцы соглашались долго жить в колонии, а Дежан за все эти годы только дважды ездил в метрополию и лишь раз задержался там на два месяца, да и то из-за женитьбы. К тому же он не пил. В 1938 году, когда он занимал пост помощника начальника отдела, рабочие депо впервые организовали стачку. Дежану удалось быстро подавить ее, после чего его назначили начальником отдела. Когда наступила вторая мировая война, французская колония, как и сама Франция, разделилась на два лагеря. Директор железной дороги был противником Петэна, и, когда вишисты оказались у власти, он исчез. Его заменил Дежан, сумевший удержать за собой этот пост.

...Дежан продолжал кружить по комнате, как медведь в клетке. Его душила злоба. Утром он отказался принять рабочую делегацию, в ее составе были сыновья тех самых негров, которых он усмирил девять лет назад. Теперь он твердо решил не уступать.

Зазвенел телефон. Дежан поспешил к письменному столу, взял трубку и уселся в кожаное кресло.

— Алло, алло!.. Да, я у телефона... Нет, они еще не приступили. Нет, я их не приму ни сегодня, ни завтра... Чего они хотят? Повышения зарплаты, четырех тысяч подсобных рабочих, пособий многосемейным, пенсий... Простите, я не расслышал... Согласиться на пособия многосемейным, этим многоженцам? Да как только у них заведутся деньги, они купят себе еще жен, а дети плодятся у них, как муравьи... Уверяю вас... — По любезному тону Дежана было ясно, что он говорит с важной персоной. — Войска? Да, здесь... Убитые? Нет, убитых нет, ведь солдаты получили приказ только попугать их... Военные подкрепления?.. Хорошая мысль, благодарю вас... Ну, с неграми я справлюсь... Спасибо за доверие... Можете не опасаться, все обойдется как нельзя лучше. Как в прошлый раз... Если они станут упорствовать? У нас есть надежный союзник — голод! Я послал своих сотрудников выяснить обстановку, жду их, и мы выработаем план... Пардон, я не понял?.. О, я их хорошо знаю, это же сущие младенцы, уверяю вас. Я же двадцать лет работаю в колонии... Да, да, вы правы, конечно, за всем этим скрываются несколько молодчиков, которые их подстрекают... Эти типы на деньги не падки, им нужны права... Своих африканцев я вижу насквозь, гордецы страшные... Да, конечно, буду звонить вам завтра в это же время... Это не распространится за пределы Тиеса, можете быть спокойны... Договорились, еще раз благодарю за доверие... Нижайший поклон вашей супруге... Да, да, как только покончим с этой историей, обязательно поедем ловить тунцов... Благодарю!..

Дежан положил трубку и глубже уселся в кресло. Его взор блуждал по квадрату неба за окном. Снизу глухо доносились шаги часовых. Стражник поливал сад, в брызгах струи переливалась крошечная радуга. Солнце медленно опускалось за линию горизонта, словно сожалея о том, что вынуждено покинуть расстилавшуюся перед ним мирную картину, которую являл собой европейский квартал с белыми виллами, окруженными цветниками, и с розовощекими детишками, игравшими на ступеньках веранд.

Дежан протер очки и склонился над папкой, лежавшей на столе. В дверь постучали.

— Войдите! — Голос его звучал резко.

На пороге один за другим появились трое: первый помощник Дежана Виктор, начальник слесарной мастерской; «старый колониальный волк» Иснар и служащий конторы Леблан.

— Присаживайтесь, господа, — сказал Дежан, вертя в руках авторучку. — Что нового?

— Ничего особенного, — ответил Виктор. — Мы окончательно выяснили, что в профсоюзе главная фигура — Дуду, но денег за это он не получает.

— Плевать мне на то, платят ему рабочие или нет, это их дело!

Виктор продолжал, делая вид, что не расслышал:

— Они установили постоянные дежурства в помещении инспекции по труду. В профсоюзе есть еще один главарь, пожалуй, самый серьезный, это машинист Бакайоко. Он неплохой оратор. Разъезжает по линии и агитирует. Сейчас он в Кайесе...

— Господа, я только что говорил по телефону с Дакаром. Нам обещана поддержка. Но необходимо сделать все, чтобы эта история не затянулась. Мне нужны все сведения о забастовщиках. Я знаю негров. Уже через несколько дней, может быть, завтра, найдутся желающие приступить к работе. Но на случай, если эта история затянется, надо заранее подумать, какие принять меры. И прежде всего надо придержать все продовольственные товары: рис, просо, маис. Лавочники будут предупреждены. А от вас, господа, мне нужны сведения, как можно больше сведений!

Леблан, самый молодой из служащих, заметил:

— Я слышал, что многие негры против забастовки, но Дуду, Лахбиб и Бакайоко — честные люди, их не подкупишь.

Лицо Дежана вдруг побагровело, он крикнул срывающимся голосом:

— Не подкупишь? Да вы просто смешны, мой дорогой Леблан! Вы еще новичок в колонии. Всех негров можно купить. Слышите? Всех!

Леблан, как провинившийся школьник, съежился на стуле, в ожидании, когда минует гроза.

— А что вы об этом думаете, Иснар? Вы-то ведь их хорошо знаете! — В голосе Дежана звучали сердитые ноты.

На Иснаре была летняя куртка, расстегнутая у ворота. Она открывала почерневшую от солнца шею и кирпичного цвета руки, покрытые рыжей шерстью. Об этом «старом колониальном волке» рассказывали много анекдотов, причем он сам их усердно распространял. Когда-то с ним произошла история, в которую французы считали своим долгом посвятить всякого вновь прибывшего. Однажды вечером в дверь к Иснару кто-то постучался. На пороге дома оказалась негритянка, у которой начались роды. В то время акушерок в колонии не было, добраться до дому женщина тоже не успела бы. Иснар оказал ей необходимую помощь: перегрыз зубами пуповину, вымыл ребенка, помог женщине прийти в себя. Повествуя об этом случае, он неизменно добавлял: «...мать и ребенок здравствуют и поныне».

Иснар выпрямился в кресле.

— Я считаю, что мы не можем более действовать методами тридцать восьмого года. Их требования не лишены оснований. Да и линия железной дороги значительно удлинилась. К тому же они начали первые — в этом их преимущество. Действовать надо осторожно.

— И удовлетворить их требования? — сухо спросил Дежан.

— Разумеется, нет, но и к крутым мерам лучше не прибегать. Можно было бы подкупить их главарей, если не пожалеть на это денег, или же, обработав несколько человек, попытаться организовать параллельный профсоюз.

— Проще подкупить главарей, — заметил Виктор.

— Не думаю. Второй план лучше, кроме того, он выгоден еще тем, что годится и на будущее, — возразил Дежан. — А вы, Иснар, знаете кого-нибудь, с кем могли бы договориться о создании второго профсоюза?

— Двое у меня на примете, с одним я уже толковал. Не сомневаюсь, что он на это пойдет.

— Прекрасно. Второй вопрос: сколько раненых среди войск и полиции?

— Шесть человек, среди них два офицера, два сержанта-негра. Кроме того, один офицер убит.

— Дикари! Виктор, позвоните на другие станции, пусть ждут указаний. Иснар, свяжитесь поскорее с вашими двумя молодчиками. А сейчас, господа, прошу прощения, у меня много дел.

Не успели они выйти из кабинета, как Дежан схватил телефонную трубку.

— Соедините меня с Дакаром!

Солнце медленно садилось. Синеватая тень незаметно накрывала застывшие паровозы и вагоны, затихшие мастерские и депо, белые виллы и саманные дома, хижины и лачуги. Из казарм доносился звук горна.

В Тиесе началась забастовка. Никто не знал, сколько она продлится: она несла с собой тяжелые испытания и в то же время многих она заставила призадуматься. Когда по саванне перестал стлаться дым паровозов, люди поняли, что какая-то пора в их жизни безвозвратно ушла в прошлое, та пора, о которой рассказывали старики, та пора, когда Африка была лишь огромным огородом. Теперь к ним пришла техника. И, остановив по своей воле ее движение на расстоянии больше чем в полторы тысячи километров, они осознали не только свою силу, но и свою зависимость от Машины. Она сделала их новыми людьми. Не она им принадлежала, а они ей. Они это поняли, когда она остановилась.

Шли дни, и шли ночи. Никаких новостей, разве только те, что каждый истекший час приносил в каждый дом: продукты кончились, запасы съедены, в доме ни гроша. Бастующие пытались брать рис в долг, но лавочники твердили одно и то же: «Вы и так уже должны, мне нечем будет расплатиться за новую партию товаров. Почему вы не прислушаетесь к доброму совету? Почему не приступаете к работе?»

Рабочие закладывали велосипеды, часы. Потом наступила очередь дорогих бубу, которые надевали в самых торжественных случаях. Начался голод. Мужчины, женщины, дети худели на глазах. Но держались стойко. Чаще собирались митинги, где каждый клялся выстоять до конца.

Шли дни, и шли ночи. Неожиданно, к всеобщему удивлению, снова пошли поезда. Вызванные из Европы машинисты вели паровозы, солдаты и моряки работали на вокзалах, из них сформировали бригады и смены. Привокзальные площади превратились в укрепленные позиции, их окружили проволочными заграждениями, за которыми днем и ночью стояли часовые.

И тогда всех охватил страх. Бастующие испытывали чувство боязливого изумления перед силой, которую они сами привели в движение и которая пока что сулила только неизвестность — то ли надежду на успех, то ли необходимость смириться. Белых тоже преследовал страх. Как может чувствовать себя в безопасности ничтожное меньшинство, оказавшееся среди огромной враждебной массы людей? Европейцы и негры, поддерживавшие до тех пор между собой дружеские отношения, теперь избегали встречаться. Белые женщины появлялись на рынке только в сопровождении полицейского: нередко бывало, что негритянки отказывались продавать им продукты.

Шли дни, и шли ночи. Мужчины вначале и не думали о помощи, которую оказывают им женщины, — ведь у каждого было по нескольку жен. Но забастовка что-то изменила в их отношениях. Возвращаясь домой с собрания с опущенной головой и пустым карманом, муж замечал прежде всего потухший очаг, опрокинутую ступу, сваленные в углу пустые миски и калебасы. И жены, видя поникшие плечи мужа, его заплетающийся шаг, начали понимать, что в их жизни наступают какие-то перемены, что они стали нужны своим мужьям больше, чем раньше.

А дети? Здесь у всех очень много детей, их не принято даже считать. Но сейчас они были на виду, бродили по дворам, цеплялись за набедренные повязки матерей, похудевшие, с торчащими костями, с запавшими глазенками и с вечным вопросом на устах: «Мама, дашь нам сегодня поесть?»

Женщины собирались вместе, по три-четыре, а то и по десять человек, с привязанными на спине младенцами, окруженные бесчисленной детворой, и решали: «Сегодня пойдем к такой-то, может быть, у нее еще осталось немного проса». Начиналось шествие из дома в дом. Часто случалось, что они слышали в ответ: «У меня больше ничего нет, пойду с вами», — и, прижав к высохшей груди младенца, женщина присоединялась к шествию. Иногда у какой-нибудь хозяйки оказывалась вода. Она пускала бутыль по кругу, добавляя при этом: «Все не выпивайте, оставьте немного».

Печально текли дни, и печально текли ночи. Даже мяуканье кошек приводило людей в трепет.

Наконец однажды утром жена решительно встала и сказала:

— Сегодня я сама позабочусь о еде!

В этот день муж понял, что настали новые времена не только для них, мужчин, но и для женщин.


Самба Ндулугу | Тростинки господа бога | Красавчик Дауда