home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Самба Ндулугу

Тростинки господа бога

Занимающаяся заря постепенно, одну за другой, гасила звезды на небосклоне, все вокруг оживало под первыми лучами солнца.

В это утро рабочие проснулись раньше обычного. Вернее, они всю ночь не сомкнули глаз. Накануне вечером они приняли серьезное решение, сегодня надо было его осуществить, и каждый из них испытывал в глубине души томящее чувство.

Вставшие пораньше выходили на улицу, легонько стучали в деревянную или цинковую стенку соседней хижины, им отвечал сонный голос, и вслед за тем еще один человек выходил из своего жилища. Вереницей, как муравьи, потянулись люди по дорогам и тропкам. Встречаясь, они пожимали друг другу руку, обменивались обычными словами приветствия. Притихла молодежь, обычно шумная и говорливая, раздававшийся изредка смех звучал принужденно. Никто не решался произнести вслух сверливший мозг вопрос: «Что ты думаешь о забастовке?» — ибо ни у кого не хватило бы духу ответить.

Дойдя до шлагбаума, кузнец Бубакар остановился.

— Глядите-ка, — сказал он, — вот и Живая газета!

Во главе небольшой группы людей к шлагбауму приближался Самба Ндулугу, прозванный Шивой газетой, потому что он и в самом деле был ходячим источником новостей. Забавный человек Самба Ндулугу, один его вид вызывает улыбку: на нем старая форма американского солдата, рубашка надета поверх необычайно широких брюк, гармошкой ниспадающих на самара[13]. Самба теребит в руках фуражку со сломанным козырьком.

— Не пойму, почему вы растерялись! — сказал он, подходя. — Вчера вечером надо было высказывать свое мнение. Сейчас менять решение уже поздно.

Он сказал это, глядя на тревожные лица стоявших перед ним людей. «Бюрократ» Баширу, штатный служащий на железной дороге, возразил:

— А может, утро вечера мудренее. Надо смотреть на вещи прямо: наш профсоюз еще недостаточно силен, чтобы предпринимать забастовку. Мы, возможно, не учли всех последствий.

— Как это так? Ведь вчера вечером все обсудили, обдумали! Ты говоришь, надо смотреть на вещи прямо? Ну что ж, прямо перед нами находится депо. Кто страшится крови, тот не в состоянии перерезать барану горло, а если хочешь мяса к обеду, без этого не обойтись.

— Пустая болтовня!

— А ты не болтовней занимаешься?..

Самба разгорячился. Вокруг него и Баширу собрались рабочие, они понимали, что завязавшийся спор отражает их собственную растерянность.

— Надо было выступать вчера вечером, а не сейчас! — продолжал Самба. — Но дело в том, что вчера тебя не было на собрании. А почему? Могу тебе объяснить: потому что ты сидишь в конторе, считаешь себя французом. Ты и так везде хвастаешь: «Я числюсь в штатах метрополии». И потому тебе бы хотелось, чтобы забастовка провалилась.

— А, так? Ты за мной шпионишь? Меня не было вчера на собрании только потому, что...

— Брось, Баширу! Ведь в глубине души ты сам не знаешь, с кем тебе быть заодно. С рабочими? Но тогда тебя вышвырнут из штатов управления. С начальством? Тогда ты окажешься чужим среди нас. Ты чужак! Ты более чужд этой забастовке, чем сам директор железной дороги!

Продолжая спорить, группа рабочих дошла до рынка.

Рынок раскинулся на привокзальной площади, занял перекресток у шлагбаума и площадь Али Нгер. Ровным гулом гудела густая толпа, в воздухе носились облака сухой пыли. На рынке можно было приобрести все: буханку хлеба — целую или разрезанную на части, сигареты любой марки, пачками и поштучно, нюхательный табак и махорку, кремни и зажигалки, изготовленные каким-нибудь токарем из депо, сахар кусковой и песок, любое местное лакомство. На площади Али Нгер стояли навесы, под которыми расположились торговки готовой пищей. Опрятно одетые, они зазывали клиентов, соблазняя их различными блюдами, расставленными на лотках. Тут красовались галеты, рыбные и мясные фрикадельки, жареные и вареные бататы, дымящаяся похлебка из маиса и сорго: здесь можно было полакомиться клубнями маниоки, испеченными в золе или залитыми соусом, которые торговки подавали в мисках, так же, как белую фасоль, арахис и бататы. Любое блюдо можно было приобрести в долг, «в счет будущего месяца», как обычно говорили. Здесь неизменно присутствовали постоянные обитатели рынка — нищие и мухи. Рынок кишел ими. Нищие всех возрастов жаловались на свою судьбу. Большие зеленовато-синие мухи кружили в воздухе, перелетали с изъязвленных лиц, рук, ног нищих и калек на сосуды с пищей. Их отгоняли, они целыми роями перелетали на другое место.

Дьейнаба установила свой лоток чуть в стороне от рынка, на углу возле депо. Усевшись на низкой скамеечке, она курила длинную глиняную трубку, внимательно наблюдая за толпой из-под полуопущенных век. Справа от нее громоздились калебасы, впереди стоял огромный котел, до краев наполненный горячей похлебкой, а налево — миска, в которой мокли ложки в помутневшей и покрытой пузырями воде. Дьейнаба не зазывала покупателей. Попыхивая трубкой, она спокойно поджидала своих постоянных клиентов. Подходил рабочий, ел свой обед, она отмечала его имя в долговой тетрадке и ждала следующего.

По соседству с Дьейнабой сидела слепая Маймуна. Обе женщины хорошо ладили между собой. Маймуна не казалась несчастной. Наоборот. Словно богиня ночи, она величаво несла свое черное тело с гордой головой и невидящим взором, устремленным ввысь, поверх людей, поверх окружавшего ее мира. Сейчас она сидела, скрестив ноги, и, приоткрыв заплатанную кофту, кормила грудью одного из своих близнецов; второй копошился у ее ног, гребя ручонками землю. Никто не знал историю этой женщины, но все знали ее голос. Целыми днями она что-то напевала, и люди останавливались, чтобы послушать ее. Сейчас она пела легенду о Гумба Ндие — о женщине, которая ослепла после того, как решила поравняться в силах с мужчиной. Скорбное пение Маймуны покрывал царивший кругом шум.

Подошел Самба Ндулугу с группой рабочих.

— Наконец-то, Самба! — встретила его Дьейнаба. — Ты сегодня запоздал. Я уже накормила кузнецов и литейщиков. Возьми-ка тетрадку, отмечай, кто будет есть.

Самба взял тетрадь и стал ей помогать.

— Ты, кажется, не столько пишешь, сколько черкаешь, — заметил ему Баширу, жадно уплетая похлебку, капли которой стекали у него по подбородку.

— Еще бы, у них такие имена, что руку вывихнешь.

— Могу тебя заменить, — предложил кузнец Бубакар, делая вид, что берет карандаш.

— Ну, твои каракули наверняка никто не прочтет, — засмеялся Самба. Он прекрасно знал, что Бубакар неграмотен. — Постойте, вот идет Магат. Замени-ка старика, сынок.

Самба с минуту поглядел, как ловко и быстро пишет Магат, затем, услышав, что его товарищи заняты разговором о забастовке, подошел к Маймуне.

Слепая, почувствовав его шаги, сразу съежилась, на гладком лице появилась гримаса, из глазных впадин потекли слезы.

— Не трогай детей, — коротко сказала она.

Самба, не произнеся ни слова, отошел. Дьейнаба удивленно наблюдала за этой сценой. Но промолчала. Как и все остальные, она понятия не имела о том, кто отец близнецов.

Покончив с едой, мужчины собрались у ограды депо, где грудой лежали велосипеды. Обычно рабочие, не задерживаясь, проходили в свои цехи, но теперь они остановились у главных ворот; здесь стояли путевые рабочие, машинисты, чернорабочие, стрелочники, служащие — словом, все люди, занятые на железной дороге, включая и тех, кому не надо было работать в утреннюю смену.

Ворота главного входа были широко раскрыты, но на центральном дворе депо находился только один человек: старый сторож Сункаре. Он удивленно смотрел на толпу, потом, ковыляя, направился к группе стариков, державшихся в стороне.

— Странно все это, — заметил Сункаре, поздоровавшись.

— Да, странно, конечно, — ответил Бакари, задыхаясь от кашля, — но через несколько минут станет ясно, как нам быть.

Бакари болел туберкулезом, это было видно каждому. За долгие годы работы в кочегарке его лицо стало пепельно-серым.

— Значит, — продолжал сторож, — они не хотят работать? Ох, коротка память у ребят! Но вы-то по крайней мере не намерены идти за ними?

— Об этом и речь. Сегодня утром они приходили к нам, старикам, выяснять, согласны ли мы с предъявленными требованиями.

— Какие там требования! Я лично ни о чем не просил, мне ведь недолго тянуть осталось.

— Во мне хвори больше, чем в тебе, — возразил Бакари, — она прочно засела у меня вот тут! — Он постучал себя по груди. — Я присутствовал при их спорах, сначала думал, что они ставят вопрос только о подсобных рабочих, а они, оказывается, говорят и о пенсии — такой пенсии, которая распространится не только на них, но и на нас, стариков. Гляди, — он кашлянул и отвернулся, чтобы сплюнуть; упавший на землю плевок превратился в темный круглый комочек, — ведь нас, стариков, уже немного осталось. Где Фузейну, Давид из Горе, Алиу Самба, Абдулай, Кулибали? Они не получили пенсии и умерли раньше времени. Скоро и нам придется уходить с работы. Но разве у нас есть какие-нибудь сбережения? А как живут сейчас старые рабочие-европейцы, те самые, которые обучали нас ремеслу, где Анри, Делаколлин и прочие? Они получили пенсию и вернулись к себе. Почему же мы лишены пенсий? Вот об этом и говорит молодежь.

— Эге, видно, здорово тебя обработали сосунки! Да поможет тебе аллах в своем великодушии, Бакари, но тубабы ведь могут и отказать. Железная дорога, отсюда и до Куликоро, принадлежит им. Все принадлежит им — даже наша жизнь.

— Аллах тут ни при чем. Возможно, такова его воля, но жить-то нам надо. И в коране сказано; «Позаботься о себе, и я позабочусь о тебе...»

Новый приступ кашля прервал Бакари. Он присел на корточки, в изнеможении прижал руки к вискам.

К старикам подошел и поздоровался кузнец Бубакар.

— Неужели правда, Бубакар, что вы не хотите сегодня работать? — спросил сторож.

— Разве ты не заметил, папаша Сункаре, что ни один человек не вошел в твои ворота?

— Но если вы не хотите работать, зачем вы пришли сюда?

Неожиданный вопрос озадачил Бубакара не меньше, чем стариков.

Началось долгое и томительное ожидание. Медленно тянулись секунды и минуты. Каждый перебирал в мыслях свои слова, обдумывал услышанное от других. Постепенно людей охватила тревога, опасения росли, щемило сердце. К страху примешивалось тайное чувство надежды, как это бывает с людьми, которые в бога не верят, но в глубине души рассчитывают на вмешательство свыше. Время текло, власть бегущих минут захватывала их все сильнее, перед глазами маячили широко распахнутые ворота главного входа, как бы приглашая войти.

Тягостное молчание нарушил бюрократ Баширу.

— Мы много думали, — сказал он. — Момент выбран неудачно. Нельзя начинать забастовку в середине месяца.

— Правильно, — подхватил Сов, только что вставший после болезни, — я, например, даже долги не могу уплатить — болел четыре месяца.

— К тому же не забывайте, вчера нам повезло: войска не вмешались, но сейчас они могут окружить весь квартал, и будет потасовка! — подлил масла в огонь рабочий, стоявший опершись на раму своего велосипеда.

Люди волновались, высказывали свои опасения, засыпали друг друга вопросами. Самба Ндулугу переходил от одной группы к другой, подбадривая колеблющихся, одергивая трусов. Он подошёл к Бубакару, стоявшему у ворот. Толстый кузнец и маленький столяр были большими друзьями.

— Знаешь, старина, я за версту чую предателей. Шаль, что Бакайоко далеко. Будь он сейчас здесь, они бы прикусили языки.

Баширу продолжал разглагольствовать:

— Что будет, если администрация откажет по всем пунктам? И насчет увеличения зарплаты, и насчет пенсий, и подсобных рабочих? Что мы станем тогда делать? С нашей стороны безумие упорствовать, просто сумасшествие!

Самба подтянул штаны и помял в руках кепку:

— Почему ты их отговариваешь, Баширу? Потому что тебя сводит судорога только при одной мысли, что и другие будут зачислены в штат? Завистник, эгоист, вот ты кто! Послушай, Сов, когда ты болел, кто тебе помог деньгами? Уж не твое ли начальство, Баширу? А ты знаешь, Сов, что делал Баширу, когда Лахбиб работал в ночь? Он недописывал ему часы! Он охотно раскошеливается, когда люди собираются почтить память покойника — еще бы, ведь тут он на виду! Мы решили провести забастовку и мы ее проведем! У Баширу просто от страха поджилки трясутся!

— Я трус? Ничего подобного! Просто не следует забывать о том, что произошло в тридцать восьмом году. Подождем, пусть явятся уполномоченные...

— А мы помним о тридцать восьмом годе, — вмешался в спор Бубакар, — но ведь это было еще до войны. Если бы ты пришел в профсоюз на собрание, ты бы знал, что и об этом был вчера разговор.

Кузнец говорил резко. Он до глубины души ненавидел Баширу, его кривлянье, его повадки преуспевшей канцелярской крысы.

Самба подошел к ним.

— Мы сумеем выстоять, так как мы знаем, чего хотим, а для этого нужно крепче держаться друг за друга.

— Нужно сперва крепче держать штаны, — громко рассмеялся Баширу.

Но Самбу трудно было сбить с толку. Он продолжал:

— Бакайоко недаром говорил, что раб не тот, кого силой схватили, заковали в цепи и продали в рабство; раб тот, кто душой и телом мирится с этим.

— Как же, как же! Твой Бакайоко очень силен в теории, а на деле? Он лишь подстрекает нас. Где он сейчас? Впрочем, меня, по правде говоря, все это не касается, я ведь не принадлежу к низшей касте. — Баширу при этих словах вызывающе посмотрел на Бубакара.

— По-твоему, я к ней принадлежу? Я — потомственный кузнец, но если жизнь принуждала моих отцов мириться с их жалким положением, то я ничьим рабом себя не считаю!

— Брось, — остановил его Самба, — разве не видишь, как он трусит, настоящая тряпка!

— Что вы ко мне пристали?! — крикнул Баширу.

Бубакар с угрожающим видом подошел к нему:

— Попробуй только мутить воду, от тебя останется мокрое место!

Доносившийся издалека неясный гул неожиданно вылился в четкий шаг. По дороге шли войска. Солнце играло на частоколе штыков, которые покачивались над сомкнутыми рядами. Рабочие не отрываясь смотрели на подходившую колонну. На рынке, у депо, на дороге — повсюду воцарилась непривычная тишина. Торговцы с испуганными лицами убирали свой товар. Не дожидаясь дальнейших событий, торопливо улепетывали нищие. Бакари внезапно исчез, а Магат увел молодежь к шлагбауму. Только Маймуна, скованная своей слепотой, осталась на месте. Она продолжала петь:

И сказал чужестранец:

«Пришел я, чтобы выбрать жену».

И ответила Гумба Ндие:

«Муж мой должен быть сильным,

Сильнее меня.

Посмотри: это поле отца моего,

Посмотри: это брошенный гоп»[14].

И тогда чужестранец взял гоп,

И работал он с девушкой в паре,

Но только не мог он ее одолеть

В состязании этом[15].

В полной тишине слышен был только ее голос. Ой заглушал стук подбитых гвоздями солдатских ботинок, топот босых ног. Как напуганное стадо, которое ведут на убой, люди метались, сбивались в кучу. Солдаты развернулись цепью.

— Идут уполномоченные! — вдруг выкрикнул Баширу, словно и он надеялся, что кто-то еще может спасти положение.

С появлением профсоюзных вожаков толпа немного успокоилась, лица прояснились, разжались кулаки.

Председатель профсоюза Дуду начал говорить, но его голос неожиданно был заглушен воем сирены. И снова всех охватила тревога. Люди стояли с открытыми ртами, взоры потухли, на лицах и ладонях выступил пот. Сирена выла долго, дольше обычного. Потом стало тихо, так тихо, что страшно было даже думать, не только пошевельнуться.

Ворота центрального входа все еще были широко раскрыты, но никто не тронулся с места. Когда сирена завыла снова, по толпе пробежала дрожь. Людям казалось, что ее вой проникает внутрь, вместе с кровью бежит по жилам. Всю Жизнь звук сирены был для них символом повиновения. Еще совсем маленькими они видели, как мчались на ее зов их отцы и деды. Да и сами они спешно покидали дом по первому ее сигналу. Она определяла ритм их жизни.

Сторож Сункаре скрылся во дворе депо. Бакари перестал кашлять, казалось, его болезнь как рукой сняло. Бюрократ Баширу, кузнец Бубакар, председатель Дуду молча застыли на месте. Магат и его приятели растерянно смотрели на кучи камней, которые они приготовили и сложили между рельсами. Только Маймуна, мать детей без отца, продолжала петь:

Два месяца в поле трудились они,

Но ни чужестранец,

Ни Гумба Ндие

Уступать не хотели друг другу.

Гремите, тамтамы, гремите!

«Скажи, чужестранец, откуда пришел ты?» —

Спросила Гумба Ндие.

И сказал чужестранец:

«Откуда бы я ни пришел,

Я такой же, как все, как другие мужчины».

«Неверно, — сказала ему Гумба Ндие, —

Не похожи мужчины один на другого.

Запомни: во время работ полевых

Я всегда заставляю мужчин разбегаться...»

Так пела Маймуна, прославляя жизнь, и не почувствовала, как один из близнецов сполз с ее колен и стал подбираться к велосипедам.

Первым очнулся от оцепенения Самба Ндулугу. Одним прыжком он вскочил на плечи Бубакара и крикнул:

— Да здравствует забастовка!

В этот момент солдаты двинулись на безоружных людей.

Схватка разгорелась сразу. Солдаты действовали прикладами, кололи бегущих штыками, топтали упавших тяжелыми башмаками, пускали в ход гранаты со слезоточивым газом. В едином вопле неслись крики ярости, гнева, боли. Толпа метнулась назад, разбилась на дрожащие от страха группки, перемешалась, подалась в разные стороны и отступила. С рынка подоспели женщины под водительством Дьейнабы. Подобно древним амазонкам, они поспешили на помощь, вооруженные палками, железными кольями, бутылками. Подростки, стоявшие во главе с Магатом у шлагбаума, встретили неприятеля градом камней. Все, что только можно было подобрать на земле, было пущено в ход. С головы офицера сбили каску, его лоб был в крови. Несколько рабочих окружили какого-то солдата, тот неистово орал. Дрались повсюду. На рынке были повалены прилавки и опрокинуты лотки.

Маймуна больше не пела. Малютка, который соскользнул у нее с колен, держал ручонками спицы велосипедного колеса. Пробегавший мимо человек схватил машину за руль и потянул ее к себе. Ребенок закричал, человек оттолкнул велосипед. Велосипед упал и придавил младенца. В то же мгновение рядом оказался Баширу, удиравший от преследовавших его солдат. Баширу легко перепрыгнул Через лежавший на земле велосипед, но солдат в тяжелых башмаках наступил на заднее колесо, под которым оказалась голова ребенка. Ребенок вскрикнул, как смертельно раненное животное, и затих. Держа в левой руке второго близнеца, шаря в воздухе правой рукой, Маймуна поспешила на жалобный крик, но в этот момент кто-то, пробегая мимо, сильно толкнул ее. Слепая упала, упершись в землю руками и коленями, прикрывая своим телом младенца. Выгнутая спина матери служила ему защитой, но ее голова судорожно дергалась из стороны в сторону, как у охваченного паническим ужасом животного. Рядом два солдата прижали к решетке литейщика Демба и били его прикладами по голове и низу живота.

Бежавший опрометью Баширу столкнулся с Дьейнабой.

— Куда несешься, трус? — Она протянула ему большой камень.

Он что-то невнятно пробормотал и помчался дальше.

Магат и его товарищи взобрались на железнодорожную насыпь и продолжали оттуда бросать камни в солдат. Во всем Тиесе стихийно возник бой. С рынка на помощь железнодорожникам пришли другие рабочие, а с аэродрома и из казармы спешили на выручку войскам подкрепления.

Ближе к полудню сражение наконец прекратилось, но волнение в городе улеглось не сразу. Бастующие занимали рыночную и привокзальную площади, переезд и подступы к депо. Депо и вокзал находились под охраной солдат,


Поселок | Тростинки господа бога | Маймуна