home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Лагерь

Тростинки господа бога

Подойти к лагерю незамеченным было невозможно: расположенный посреди огромной голой равнины, он охранялся днем и ночью часовыми, стоявшими на четырех сторожевых вышках. Два ряда колючей проволоки оцепляли единственный вход в лагерь, у которого дежурили наемники из вспомогательных частей. Выходцы из Центральной Африки, они не говорили ни на одном из суданских наречий.

В центре лагеря стояло три строения: дом жандарма, казарма охраны и тюрьма для уголовников. Впрочем, уголовников никогда не было видно. На рассвете охрана уводила их на строительство дороги, и они возвращались только с наступлением темноты — те, кто еще мог возвратиться.

В стороне от главных зданий, окруженное колючей проволокой, стояло низкое строение с плоской крышей, на которой торчала саманная будка часового, крытая сухими ветками,

В это строение и привели Фа Кейта. У входа ему развязали руки и, открыв дверь, втолкнули в темную яму. Ему в нос сразу ударил резкий запах аммиака.

Он хотел сделать несколько шагов, но тут же упал, наткнувшись на какую-то металлическую посудину, которая с грохотом опрокинулась, образовав лужу. Он поднялся, ощупью пытаясь определить, где он, и почувствовал, что набедренная повязка его вся намокла.

— Что это за жидкость, которая так плохо пахнет? — спросил он тихим голосом.

— Ты что же, ничего не видишь? — послышалось в ответ.

— Бог свидетель, я ничего не вижу, а ведь я не слепой.

— Ты опрокинул парашу, — сказал другой голос. — Что у тебя на месте носа?

Фа Кейта ничего не ответил, ему стало нестерпимо стыдно. Во время своего уединения он очистился не только душой, но и телом, и чувствовал себя точно невинный младенец, и вот теперь он весь изгажен, осквернен. Он начал быстро повторять молитву:

— Всемогущий аллах!

Его прервало чье-то блеяние:

— В-в-вы слышите эт-т-т-того свя-т-того, который сошел к нам с неба и на-а-ступает нам на ноги!

— Если я наступил вам на ногу, прошу извинить меня, — сказал Фа Кейта.

Он понимал, что в помещении находится много людей, они привыкли к темноте — свет проникал сюда только через два маленьких глазка — и видели друг друга, в то время как он не различал даже фигур.

— Нет ли где свободного места?.. — спросил он.

— Есть только рядом с парашей, которую ты опрокинул. Оставайся там, — послышался грубый ответ.

«Здесь помещены, наверно, забытые аллахом люди. О аллах всемогущий, протяни мне руку, я прошу тебя о защите и милосердии! Что я сделал? За что ты меня так караешь?» Слезы текли по его щекам. Он хотел сделать шаг и опять наступил на чью-то ногу.

— Человек, тебе же сказали, чтобы ты там стоял. Если ты еще вздумаешь топтать нас, то тебе несдобровать.

Фа Кейта призвал на помощь всю свою смелость:

— Я старый Фа Кейта. Из «Дыма саванны». Наши сейчас бастуют, и я тоже. Я не знаю, за что тубабы арестовали меня, когда я был поглощен молитвами, и привели сюда. Я очень устал.

— Почему же ты сразу не назвал себя?

Несколько человек окружили старика. Люди касались его рук в знак уважения и дружбы.

— Здесь все суданцы сидят из-за забастовки. Я из Сана.

— Я сразу понял это по твоему говору.

— А я из-з-з-з Hy-ну...

— Он из Нуамина. Скажи нам, Старик, это правда, что все вышли на работу?

— Люди, никто не вышел на работу.

— А что говорят о нас?

— Я слышал только о том, что некоторые забастовщики брошены в тюрьмы и что с ними очень жестоко обращаются.

— Слышите! Они знают, на воле, как над нами издеваются, — сказал житель города Сана, которого звали Салифу. — Я же говорил вам, что Бакайоко все знает. Он настоящий сын племени бамбара.

— А тубабы? Как они ведут себя?

— О них никто не говорит.

— Бакайоко вернулся в Бамако?

— Нет, он еще на западе, в Сенегале. Он должен увидеть самого начальника «Дыма саванны».

Мамаду Кейта начал понемногу успокаиваться. Он уже стал различать людей. Он рассказал им все, что знал сам о контролере Диара и суде над ним. Все сразу оживились.

— Собачье отродье! Как он посмел это в то время, как мы здесь подыхаем без пищи, без воды, словно заживо замурованные. Тьемоко должен был растерзать его на месте!

Один из заключенных подошел к старику, взял его за руку.

— Пройдем ко мне, тут чище. Сядь вот здесь, ты сможешь опереться о стену.

После полудня стражники принесли еду. Лохань была разделена на две половины: в одной из них — какая-то черная клейкая масса, в другой — вода. Затыкая носы, стражники снова захлопнули дверь.

Так потекли дни. Мамаду Кейта принимал мало участия в беседах своих товарищей по Заключению. Все разговоры вертелись вокруг одного и того же: забастовка, еда, вши. Он снова погрузился в размышления, он даже попробовал выполнять обрядовые молитвы, но Салифу сказал ему:

— Здесь слишком грязно, чтобы ты мог касаться лбом земли. Аллах может подождать, пока ты попадешь в более чистое место.

— Сколько времени я нахожусь здесь? — спросил Мамаду Кейта, как бы разговаривая сам с собой.

— Ты можешь считать: когда стражники приносят лохань с едой, значит, прошел еще один день. Ты здесь десять дней, а мы гораздо больше.

Снова наступала тишина, лишь кто-то стонал во сне и кто-то скреб ногтями тело.

Однажды утром дверь тюрьмы открылась настежь. Резкий луч света ослепил узников. Но запах заставил стражников отступить назад. Жандарм приказал вывести заключенных на прогулку. Жандармом прозвали старшего надзирателя лагеря, бывшего старшего сержанта колониальной пехоты Бернадини. У него в подчинении находились туземные наемники из. вспомогательных частей.

Он стоял на самом солнцепеке, на голове у него торчал старомодный конусообразный шлем. Похлопывая себя хлыстом по голым икрам, он ожидал выхода заключенных. Они выстроились в ряд перед ним. Солнце беспощадно слепило глаза.

Люди опускали веки, и тогда перед глазами в красных полукружиях начинали танцевать черные точки.

Салифу наклонился к Фа Кейта и сказал:

— Это самый нечистый из всех. Он билакоро[51].

— Маку! — закричал капрал.

— Молчать! — повторил Бернадини. — Кто осмелился открыть рот? У меня за плечами лагерь Фодор в Мавритании — не забывайте этого! Те, кто прошел через мои руки, помнят это всю жизнь!

Он подошел к заике, который шевелил губами, хлестнул его плеткой по лицу.

— Это ты, поганец? Если ты еще раз откроешь рот, выбью зубы! Ну, пошел!

Прогулка началась. Люди шли по кругу, один за другим, точно лошади на манеже. Их было человек сорок. После каждого круга колея в песке все более углублялась. Солнце разъедало исцарапанные тела, вызывая нестерпимый зуд.

В центре круга, который они образовали, находилась яма длиной в человеческий рост. Над ямой деревянные колья сантиметров двенадцать высотой поддерживали лист железа, в котором были проделаны дырки. Бернадини отошел в сторону с двумя стражниками. Салифу, которому удалось встать впереди Фа Кейта, повернул слегка голову.

— Старик, если ты хочешь разговаривать, стисни зубы и старайся не шевелить губами, тогда они не заметят.

— Зачем эта яма?

— Это для тех, кто устал и больше не может идти. Подумать только, ведь меня заставили рыть эту яму! Я же не знал, для чего она... А потом жандарм меня же и засадил в нее! Когда я вылез из нее, я мочился кровью.

— О люди! — воскликнул Фа Кейта.

— Так поступает билакоро. Сегодня он доволен: наверное, привезли новенького!

— Ты не знаешь, кто?

— Маку! — завопил начальник стражи, бросаясь на них с плетью.

В полном молчании круг людей продолжал вытаптывать горячий песок.

Вскоре Бернадини вернулся в центр круга, два его подручных толкали перед собой новенького. Руки у него были связаны за спиной. Это был Конатэ, председатель профсоюза в Бамако.

— Полюбуйся на своих «товарищей», горе- председатель! Хороши, а?! Уж я-то удовлетворяю все их требования, даже более того. Не хочешь ли получить в виде задатка, а?

Кулак жандарма обрушился на лицо Конатэ.

— Попробуй-ка устроить здесь собрание, и ты увидишь, какие у нас здесь порядки! Ты воображаешь себя сильным? А ты такой же идиот, как и они! И вашего Бакайоко мы тоже схватим, не будь я Бернадини. Уж он пополнит мою обязьянью коллекцию!

Конатэ не слушал надзирателя, он смотрел на людей, круживших вокруг него, и, когда заметил Фа Кейта, сердце его сжалось.

— Как идет твоя забастовка, председатель? Ты видишь, люди у меня имеют все: чистый воздух для прогулок, питание... А дома они жрут одних тараканов.

— Ты не имеешь права!.. — начал Конатэ, но плетка полоснула его по лицу.

— Ка-ак ты смеешь разговаривать с белым на «ты»?! Черномазая свинья! Здесь я решаю, у кого есть, а у кого нет права. И ты, грязная обезьяна, обязан подчиняться!

Конатэ рванулся вперед, но стражники успели схватить его и стянули ремнями.

— Капрал, — закричал Бернадини, — открой «могилу»!

Конатэ пытался сопротивляться. Стражники связали ему веревками ноги, сорвали с него одежду и швырнули в яму.

Бернадини приблизился:

— Очень скоро ты поймешь, кто здесь хозяин! Я усмирял и не таких!

Он наклонился, дотронулся до железа и сразу отдернул руку: металл обжигал.

— Начинай, капрал!

Свет, проникавший в отверстия железного листа, обозначил на животе лежащего два ряда желтоватых «пуговиц».

Стражник стал поливать на железо воду из фляги. Вода зашипела на металле, легкий пар поднялся вверх, струйки потекли по изгибам листа и через отверстия каплями падали одна за другой на тело Конатэ. Он молча терпел эти мучительные, обжигающие укусы.

— Ты не из трусливых, председатель, — сказал Бернадини, — ты держишься дольше других. Что ж, посмотрим, насколько тебя хватит. Этому трюку я научился у фрицев — они умели укрощать! Капрал, подлей воды!

Только последняя капля выдавила стон из сжатых губ Конатэ. Заключенные продолжали кружить на месте. Мамаду Кейта равнодушно смотрел на происходящее, его взгляд был устремлен на восток, за проволочные заграждения, поверх саванны и высоких деревьев, на которых, далеко на горизонте, покоилось небо. В его глазах светилась вера в бога, единственное, по его мнению, во имя чего можно переносить страдания. Унижение, которому подвергались человеческие существа, было для него невыносимо. Он, правда, не всегда разделял энтузиазм молодых, который довел их до тюрьмы, но подчас ему начинало казаться, что, может быть, молодые все же более правы, чем он со своей мудростью. Он прошел еще два круга и, наконец, решился: раз он не может молиться в загаженной тюрьме, он воспользуется прогулкой, чтобы прочитать молитвы. Медленно он вышел из круга и направился к ограде лагеря. Там он остановился, набрал в руки песку для омовения, выпрямился, подвязал повыше набедренную повязку. Раскрыв ладони, с лицом, обращенным к Мекке, он начал бормотать:

— Аллаху акабару...

— Что-о-о? — завопил Бернадини. — Это что еще за выдумки? Нет, оставьте его! — приказал он двум стражникам, бросившимся к старику, и, обращаясь к Фа Кейта, добавил: — Можешь продолжать!

Старик сделал еще несколько шагов к ограде.

— Ну, ты будешь молиться или нет, черт тебя побери!

Мамаду Кейта стал опускаться на колени, и в этот момент нога жандарма угодила ему в поясницу; старик от удара упал на двойной ряд колючей проволоки. Тело повисло на ней. Кровь начала сочиться с плеч, со спины, с боков.

Заключенные остановились, их ноги, казалось, засосал песок.

— Марш вперед! — закричал Бернадини.

Он смотрел на Фа Кейта. Окровавленными руками старик пытался высвободиться от десятка железных колючек, впившихся в его тело. Тонкие струйки крови медленно стекали вниз.

— Не хочешь ли попробовать еще раз? — спросил Бернадини.

Фа Кейта не понял вопроса. «Где же предел испытаний, ниспосланных нам господом?» — думал он. И, снова подняв ладони вверх, он стал опускаться на колени, и снова пинок жандарма швырнул его головой на колючую проволоку, и снова, на этот раз гораздо медленнее, он освободился от проволоки, не произнеся ни звука. Затем отошел на несколько шагов, встал на колени, протянул, руки вперед и коснулся лбом песка.

Бернадини подошел и поставил свою сандалию на склоненный затылок старика. Он точно позировал перед фотографом, изображая охотника с телом убитого зверя.

— Посмотрите только, как он хорошо молится, да это же просто святой!

У Бернадини неожиданно пропал интерес ко всему, ему не было больше дела ни до коленопреклоненного старика, ни до марширующих узников, ни даже до того, кто в глубине ямы кричал от боли.

— Они мне надоели, я достаточно на них насмотрелся. Отведите их обратно! — приказал он капралу и, зажав стек под мышкой, как это делали английские офицеры, зашагал к центральному двору.

После нескольких часов пребывания на солнце заключенные с трудом ориентировались в темной камере. Фа Кейта растянулся вдоль стены. Салифу, который подобрал во дворе одежду Конатэ, сказал:

— Они сейчас приведут его, надо приготовить место.

Фа Кейта тяжело вздохнул.

— Аллах свидетель, я не был согласен с забастовкой, я против всякого насилия. Но если бог справедлив, как может он допускать, чтобы так унижали людей? За всю свою жизнь ни я, ни мои родители никому не сделали никакого зла, и вот награда. Если забастовка не кончится, если нам суждено сидеть здесь, то надо что-нибудь сделать, я не знаю, что именно, но надо что-нибудь сделать, чтобы заставить их уважать нас.

А в это время в профсоюзном комитете в Бамако царило необычайное оживление. Тьемоко, окруженный небольшой группой бастующих, держал в руках телеграмму.

— Ну, прочтешь наконец бумажку или нет? Не тяни! Правда, что забастовка окончена?

— Думаю, что да, но мне надо пойти сначала к Бакайоко. Он, наверное, уже вернулся, и нужно чтобы он мне кое-что объяснил, мне здесь не все понятно. А пока никому ни слова!

Тьемоко в несколько минут добежал до дома Ибрагима. Тот сидел в большой комнате, рядом с ним была Аджибиджи. Тьемоко протянул телеграмму:

— Прочти!

— «Условия приняты. Забастовка окончена. Завтра выход на работу. Прямой поезд Бамако — Тиес. Направить машиниста Тиес распоряжение комитета. Лахбиб». Забастовка кончилась, -— повторил Бакайоко после небольшого молчания.

— Что значит «прямой поезд» и «машиниста в распоряжение»?

— Это значит, что завтра ты поедешь в Тиес на паровозе и получишь инструкции от забастовочного комитета. Я же еду в Куликоро. А теперь пошли в профсоюз! Аджибиджи, скажешь матери, что я ушел, а потом можешь тоже приходить.

Бакайоко вернулся из Дакара два дня назад и провел их дома с женой и приемной дочерью. В первый же вечер он спросил у Асситан:

— Хочешь обучаться языку тубабов?

Удивленная, она просто ответила:

— Если ты хочешь...

Трудно было уничтожить преграду, которая лежала между ними. Началось это давно, с первого дня их вынужденного союза. Прошел не один месяц, пока Бакайоко сумел заставить себя выполнять супружеские обязанности. Воспитанная в старых обычаях, Асситан была очень сдержанна и жила своей жизнью, наполненной трудом, молчанием и смирением. Занятия мужа и его частые отлучки ее не касались. Испытывал ли Бакайоко угрызения совести из-за своего отношения к жене? Никто этого не мог знать, мысли этого человека были тайной для всех.

Заключенных выпустили к концу дня, и их возвращение было самым верным доказательством, что забастовка окончена. Радости не было конца. Фа Кейта пошел домой, остальные направились в профсоюз, где был устроен в их честь праздник. Старик не сказал ни слова женам о том, что с ним было в лагере, но велел им снять траур. Сам он заперся, чтобы совершить длительный и тщательный обряд омовения и очищения и облачиться в свое самое нарядное бубу. После этого он прошел в главную комнату, сел, скрестив ноги и с четками в руках, а все его жены и дети встали за его спиной.

По одному в комнату начали входить мужчины. Фа Кейта просил их зайти к нему с наступлением вечера, прежде чем они разойдутся по домам. Среди них было много его товарищей по заключению, в том числе Салифу из Сана, заика, Конатэ. Были здесь также Бакайоко и Тьемоко. Ибрагим спрятал трубку в карман, он не курил в присутствии старика.

— Я горжусь тем, что вы удостоили меня своим посещением, — сказал Фа Кейта. — У меня нет орехов кола, чтобы угостить вас. Этот долг за мной.

— Мы пришли не для этого, — сказал Салифу, — мы знаем, как тяжела жизнь, и отложим уплату долга до лучших времен.

— Ты действительно из Сана, ты знаешь, что такое гостеприимство. Я пригласил вас прийти ко мне прежде, чем вы вернетесь к своим семьям и к своей работе, чтобы сказать вам несколько слов. Когда мы расставались сегодня, я услышал слова, которые огорчили меня. Если я ошибаюсь, можете остановить меня. — Старик помолчал немного, перебирая в худых пальцах четки, и продолжал: — Убить человека по силам каждому. Когда я был там, я сам иногда желал смерти жандарму. Больше того, мне приходили в голову страшные мысли: я сомневался в существовании бога, и тогда я плакал от стыда. Я слышал, Бакайоко, что белый дал тебе пощечину. Конечно, это очень большое оскорбление. Не знаю, что ты делал в Сенегале, но мне известно, что это принесло сегодня большую радость многим семьям. На улицах люди кричат, смеются и прыгают от радости, а вы еще недовольны.

Бакайоко посмотрел на Аджибиджи, девочка свернулась калачиком на циновке и притворилась спящей, но он знал, что она внимательно слушает старика.

— Только что, — продолжал Фа Кейта, — я слышал, как Конатэ и Тьемоко говорили о том, что надо убить жандарма. Но если его убить, то надо убить и тех негров, которые ему подчиняются, и тех белых, кому он подчиняется. Где же конец?

Вы убьете одного такого человека, на его место сразу придет другой такой же. Важно не это. Надо сделать так, чтобы человек больше не посмел ударить вас по лицу за то, что ваши уста изрекают истину; надо сделать так, чтобы вас больше не могли засадить в тюрьму за то, что вы не хотите умереть с голоду; надо сделать так, чтобы всем несправедливостям наступил конец и здесь и повсюду — вот в чем состоит ваш долг, вот что вы должны объяснить другим, чтобы вам больше никогда не пришлось склоняться ни перед кем, но и чтобы никто другой не должен был склоняться перед вами. Я просил вас прийти, чтобы сказать вам об этом, ибо нельзя, чтобы ненависть поселилась в ваших сердцах.

Люди поднялись с опущенными головами, как заговорщики, планы которых вдруг оказались раскрытыми. Старик снова взял четки.

— Можете идти. Я же в большом долгу перед всемогущим. У меня осталось слишком мало времени, чтобы отблагодарить его. Люди, да будет мир с вами!

— Да будет мир с тобой! — ответили они, направляясь к выходу.

В раздумье провожал их Бакайоко. Он уже однажды слышал эту фразу: «Ненависть не должна поселиться в ваших сердцах». Ее произнес Лахбиб. Но как же бороться с несправедливостью без ненависти? Чтобы бороться, надо ненавидеть. Он обернулся.

— Аджибиджи!

— Да, папочка, я здесь.

— Где твоя мать? Позови ее! Сегодня на площади большой праздник, я беру вас с собой!


На берегу моря | Тростинки господа бога | Эпилог