home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Митинг

Тростинки господа бога

Весть о возвращении Дауда из Тиеса быстро разнеслась по городу. На площади Мбот, перед зданием профсоюза, стал собираться народ. Делегаты проходили в комитет, где Дауда должен был сделать отчет о встрече в Тиесе. Все уже знали, что договориться с дирекцией железной дороги не удалось. Толпа шумела, лица хмурились, кулаки сжимались от гнева.

За последние дни обстановка в Дакаре заметно осложнилась. После пожара в бараках и столкновения с войсками власти приняли меры для поддержания порядка: патрули полиции, жандармов, морской пехоты и зуавов обходили все улицы города. Между жалкими туземными кварталами и центральной торговой частью города были установлены настоящие защитные заграждения, и это только усиливало, как с одной, так и с другой стороны, чувство тревоги и неуверенности.

Бастующие и их семьи переживали тяжелые дни. Истощенные, с ввалившимися глазами и изможденными лицами, люди все больше слабели. Эти страдания на многих наложили гораздо больший отпечаток, чем обрядовые испытания, которые они прошли в юности, чтобы, согласно традиции, быть принятыми в число взрослых мужчин племени.

Алиуну удалось убедить многих мужчин, что пришло время кончать со старыми феодальными обычаями. Мужья, сыновья, даже отцы ходили сами за водой. Мужчины нашли себе еще одно занятие, которое позволило им хоть как-то убить время и одновременно пополнить нехватку продуктов. Они отправлялись рыбачить к океану. Рыба заменила в пустующих котелках мясо и скудные порции риса, распределенные стачечным комитетом.

Между тем перед Алиуном и его товарищами возникали все новые трудности. Имамы и священники — «духовные отцы» различных сект — предприняли настоящую кампанию по деморализации бастующих и особенно их жен. После молитв они произносили однотипную проповедь: «Мы не способны создать даже самый маленький полезный предмет, даже иголку. А хотим тягаться с белыми, которые принесли нам все. Это безумие! Лучше возблагодарим бога за то, что он ниспослал нам белых, которые облегчают наше существование своими изобретениями и благодеяниями».

Но рабочие не поддавались увещеваниям. Возмущенные имамы ополчились на членов забастовочного комитета, обвиняя их во всех смертных грехах: в безбожии, в алкоголизме, в поощрении проституции, даже в детской смертности. Они предсказывали, что из-за этих нечестивцев скоро наступит конец света.

Так шли дни.

Дом и двор профсоюза были погружены в темноту, когда приехал Бакайоко. Члены забастовочного комитета спали прямо на полу. В углу, куда не достигал свет от самодельной лампы, краснел огонек сигареты. Бакайоко сел на железную койку Алиуна, который еще разувался. Он внимательно выслушал его рассказ о последних событиях.

— Наша сила заключалась в том, — сказал Ибрагим, — что все эти месяцы мы руководили событиями, а теперь выходит, что события руководят нами. Но ничего! Зато мы сохранили веру в будущее. Нынешняя забастовка — только первый этап нашей борьбы, и мы добьемся удовлетворения всех наших требований. А сейчас пора спать. Я не смыкал глаз уже двое суток.

Кто-то, согнувшись пополам, прополз рядом с кроватью. Дэн, по обыкновению, собирал валявшиеся окурки.

— Не стоит огорчаться, — сказал он. — Не получится на этот раз — начнем снова!

Алиун лежал рядом с Бакайоко, слышал его спокойное дыхание, но сам не мог заснуть. Снова и снова в памяти возникала тягостная утренняя сцена, когда Красавчик Дауда вошел в комитет и. не здороваясь, несколько смущенно заявил:

— Я ухожу из вашего профсоюза. Больше на меня не рассчитывайте!

Сначала все приняли это за шутку: Красавчик любил иногда подурачиться.

— Ну и шутник! — сказал Дэн, хлопнув его по плечу.

— Я не шучу. Я действительно ухожу. Буду работать кладовщиком на складе в порту.

— В чем дело? — спросил Косой Идрисса. — Ведь ты только что приехал из Тиеса, ты принимал участие в переговорах с дирекцией, ты выступал перед товарищами... Ты нам нужен. Среди нас не так уж много грамотных. Я не понимаю тебя...

— А тут нечего понимать! Ухожу, и все! Разве я не волен распоряжаться собой?

— Ты дурно поступаешь, мальчик, — сказал Дэн, подойдя вплотную к Красавчику. — Ты сеешь сомнения в наших умах, ведь мы не так умны, как ты. Ты рассказал нам всю правду о том, что произошло на переговорах в Тиесе?

— Я рассказал всю правду. Вы мне поручали это дело, я честно его выполнил. А ухожу я по личным мотивам.

— Ты предаешь нас! Вот что ты делаешь! — В низком голосе Дэна звучали высокие ноты. Он почти кричал: — А мы-то гордились тобой! Гордились тем, что могли говорить всем и каждому: «Вот посмотрите на него, он молод, образован, воспитан, и тем не менее он предпочитает хорошей жизни борьбу вместе с нами, с нашей нищетой!» А теперь ты нас покидаешь. Ведь получить место кладовщика в порту не так просто — ты, очевидно, ходил на поклон к тубабам?..

— Ну, это уж ты слишком, — вмешался Алиун.

— Нет, я же все равно скажу, что хочу сказать. Да, я верил Дауда, я голосовал за то, чтобы он представлял нас на переговорах в Тиесе. А теперь он бросает нас! Помните того типа, что ребята судили в Бамако? Тогда вы говорили, что ребята правильно поступили... Пусть вернет свой профсоюзный билет!

Красавчик, не говоря ни слова, полез в карман пиджака, достал холщовый бумажник, вынул из него серый билет, положил на стол и так же молча вышел.

— Не знаю, имею ли я право это делать, но не могу поступить иначе, — произнес Дэн и разорвал билет пополам.

Алиун понимал, какие личные мотивы заставили Красавчика предать товарищей. Но всегда ли и во всем прав Бакайоко? Он повернулся к нему.

— Знаешь, Ибрагим, с тобой очень трудно. Ты, безусловно, хорошо разбираешься в политических вопросах, но ты не понимаешь людей, а если понимаешь, то не показываешь виду. А сам хочешь, чтобы люди понимали тебя с полуслова, не то начинаешь сердиться. Это порождает у людей страх, они боятся твоей критики. Когда тебя нет, никто не смеет ничего предпринять, и потому вся ответственность падает на тебя...

Бакайоко помолчал, выбил о железную ножку кровати пепел из трубки, затем сказал:

— Ты тоже должен понять кое-что. Когда я нахожусь на моем паровозе, я как бы сливаюсь с поездом, будь то пассажирский состав или товарный. Я переживаю все, что происходит в пути, на станциях. Но как только паровоз приходит в движение, я обо всем забываю. Моя роль заключается только в том, чтобы довести машину до определенного пункта. И я уже не знаю, то ли мое сердце бьется единым ритмом с машиной, то ли машина отбивает ритм моего сердца. У меня такое же чувство и во время забастовки. Мы должны слиться с ней воедино...

Как только стало известно, что колонна женщин приближается, весь город забурлил. Мужчины притащили в бочках воду. В домах и на дворах чистили, подметали, готовили жилье гостям. Передний двор в усадьбе Раматулайи был превращен в общественную кухню: вооружившись большими ножами, хозяйки чистили, резали и варили рыбу.

— Мне начинает мерещиться, что рыбы плавают у меня в животе, — сказала Мам Софи. — Рыба на завтрак, рыба на обед... Если так будет продолжаться, то скоро у меня вырастет рыбье потомство.

— Как ты можешь жаловаться? — ответила Бинта. — Если бы не рыба, мы и наши дети давно бы уже подохли. А женщины из Тиеса, наверно, очень голодны. Говорят, что во главе их идет какая-то Пенда.

— О, я знаю ее, это девица легкого поведения она приезжала как-то сюда к Бадьяну. Нехорошо, когда такая особа стоит во главе порядочных женщин...

— Что ты говоришь, Мам Софи! У тебя язык чешется, как при чесотке!

Стоял полдень, и солнце щедро отдавало свой жар земле. Из всех улиц и переулков валил народ. Удаляясь от европейских кварталов с их большими зданиями, люди шли к Медине. Проспект Гамбетты напоминал большую черную реку. Железнодорожники распространяли листовки, призывавшие рабочих прекратить сегодня работу и всем явиться на митинг. Полицейские пытались поймать агитаторов, но толпа всякий раз прятала их под носом у блюстителей порядка и открыто посмеивалась над их неудачами.

Колонна женщин вошла в город через мост у предместья Ханн. Бастующие образовали живую изгородь по обе стороны улицы.

— Это правда, что они шли без воды и без пищи?

— Бедняжки! Они сильнее мужчин!

— Говорят, что они пришли поговорить с депутатом, чтобы уладить историю с забастовкой?

— Я считаю, что забастовка — мужское дело.

— Ты прав, брат, все это политика. Эти женщины, наверное, коммунистки.

— Нет, они просто поддерживают своих мужей.

— А к чему это приведет? Прав верховный имам, когда говорит, что мы не способны сделать даже иголку. Смотри, повсюду стоят солдаты. Будет дело во время митинга! Я знаю, что говорю, я служу в государственном учреждении.

— Если ты говоришь правду, добрый человек, то я лучше поспешу домой, пока пуля не задела меня.

Толпа ждала, переговариваясь. А за мостом у шлагбаума выстроилась делегация по приему женщин. В нее входили Мам Софи и Бинта, а также Дэн, Арона, Идрисса, который от волнения косил более обычного, и Бакайоко в своей неизменной соломенной шляпе. Около него вертелась и без умолку болтала сухонькая старушка. Ее звали бабушка Фату Вад, никто не мог сказать, сколько ей лет, она и сама этого не знала, но ни одно событие не обходилось без ее участия.

— Знаешь ли ты, что эта набедренная повязка старше меня? Она мне досталась по наследству от моей матери, которая получила ее от своей бабушки. Ты видишь, она голубая в белые горошины, она сделана в старину, когда ткани красили сами. Женщин надо достойно принять: во времена моей бабушки, когда хотели уважить вновь прибывшего, перед ним расстилали самые дорогие ткани!

Со стороны улицы Эль Хаджи Малик Су, по которой должно было пройти шествие, послышались крики:

— Идут! Идут!

Поддерживавшие порядок железнодорожники, к которым присоединились каменщики и портовые рабочие, образовали цепь и, упираясь спинами и ногами, пытались сдержать натиск толпы. Раздались аплодисменты.

Во главе ходоков шли Марьям Сонко, державшая за руку слепую Маймуну, толстуха Ава, Сени и хохотушка Аби, налитые груди которой напоминали зеленые плоды манго. Их окружали велосипедисты во главе с Бубакаром.

Когда они подошли к шлагбауму, бабушка Фату Вад выбежала вперед, подняла высоко над головой свою набедренную повязку и затем расстелила ее прямо на шоссе, у ног Марьям Сонко. Та остановилась в нерешительности.

— Иди же, иди, — заговорила старуха, — ступай вперед! Так в стародавние времена встречали в деревнях победителей.

Все закричали от восторга, и вслед за Фату Вад женщины стали бросать на асфальт свои набедренные повязки, косынки, блузки и просто куски материи. Колонна вступила на роскошный цветной ковер, и это придало встрече большую торжественность.

Забастовочный комитет направил женщин к усадьбе Ндьяйен, где их ждали вода и пища, Бакайоко тем временем подошел к Марьям Сонко и Бубакару, чтобы разузнать подробнее о гибели Пенды и Самба Ндулугу.

— Возьми, — сказал один из подошедших, — это велосипед Самбы, мы сохраним его как память. Я не умею ездить на нем.

Бакайоко ничего не ответил. Смерть товарищей тяжело подействовала на него. Он опасался, что люди могут пасть духом. Он тихо прошептал: «Пенда...» Словно ястреб, нырнувший за своей добычей, отчаяние когтями вцепилось в его душу. Впервые в жизни он вдруг усомнился: а прав ли он? И все прочитанные книги, все уроки жизни, натренированная воля, сила мысли, верно служившая поставленной цели, — все вдруг показалось ничтожным перед лицом смерти...

Никогда еще ипподром Дакара не видел такого скопления народа. К бастующим присоединились докеры, рыбаки Нгоры, Йоффа и Камбарены, рабочие и служащие предприятий города. Голубые традиционные шарфы, тюрбаны, белые и защитного цвета шлемы, квадратные тюбетейки, фески с кисточками и без них, пестрые косынки с накрахмаленными концами, которые торчали, точно навостренные уши, — все эти уборы образовывали над толпой яркую живую мозаику, из которой то там, то тут торчали черные, лиловые или белые зонтики.

У ворот стояли на страже солдаты и полицейские, внушительное число их было выстроено вдоль трибун. Все они были в парадной форме.

Начали прибывать делегации. Первыми появились высокие гости, во главе с верховным имамом. Имам шел в сопровождении Эль Хаджи Мабиге, вся грудь которого была увешана медалями. Он услужливо нес зонтик имама. Верховный имам шествовал чинно и медленно, как и подобает такому важному лицу, приветствуя свою паству. Полицейский офицер проводил их на почетную трибуну.

В это время толпа заволновалась, люди бросились к главным воротам. Входили женщины из Тиеса. Они успели умыться, поесть и отдохнуть.

Дни пути научили их маршу — они шли в безупречном порядке, по десять в ряд, на этот раз без мужского эскорта. Они несли плакаты и транспаранты с лозунгами:

«НАЦИСТСКИЕ ПУЛИ НЕ РАЗЛИЧАЛИ ЦВЕТА КОЖИ!»

«МЫ ТРЕБУЕМ ПОСОБИИ МНОГОДЕТНЫМ!»

Вслед за женщинами на ипподром вошли, во главе с профсоюзными делегатами, колонны бастующих — усталые, изможденные люди. Они тоже несли плакаты:

«РАВНАЯ ОПЛАТА ЗА РАВНЫЙ ТРУД!»

«ПЕНСИИ ПО СТАРОСТИ!»

«МЫ ТРЕБУЕМ ЖИЛИЩ!»

Бакайоко и Алиун стояли у будки тотализатора. К Бакайоко подошла бабушка Фату Вад:

— Я искала тебя, сын, чтобы спросить: жива ли еще твоя мать?

— Нет, бабушка, — ответил Бакайоко. — Ее убили жандармы, когда меня не было дома.

Фату Вад напомнила ему Ниакору, и сердце его сжалось от боли.

— Отныне я буду твоей матерью, — сказала Фату Вад и погладила его по руке. — Мой муж погиб на первой мировой войне, вторая война лишила меня старшего сына. Теперь они отняли у меня младшего. Гляди, вот все, что у меня осталось от них.

Она развязала узел на набедренной повязке и достала три небольших предмета: крест времен войны тысяча девятьсот четырнадцатого года, медаль за тяжелое ранение в тысяча девятьсот сороковом году и медаль участника колониальных войн.

— Лавочники не хотят их брать, а мне нечего есть. Зачем тубабы выдают их? Для меня это могильные кресты... Если ты останешься в Дакаре, приходи жить ко мне, для тебя всегда найдется свободная циновка.

Довольная и гордая тем, что у нее снова есть сын, Фату Вад пошла дальше, жуя щеки и поджав губы, точь-в-точь как Ниакора.

— Алиун, — обратился к другу Бакайоко, — на случай, если они вздумают помешать мне выступать, разыщи в толпе наших товарищей и организуйте такой гвалт, чтобы они вынуждены были выслушать меня.

Ндейя Тути тоже пришла на ипподром. На сердце у нее было неспокойно. У входа она встретила Мам Софи, которая не преминула спросить:

— Ты кого ищешь, Бакайоко или Красавчика? Они оба там!.. Если захочешь нам помочь, подойди после митинга, будешь держать мешок для сбора денег...

Девушка не переставала думать о Бакайоко. Она пыталась найти его в усадьбе, но он был целиком поглощен ходоками из Тиеса и слепой, которая пришла с ними. Правда, увидев ее, он положил ей руку на плечо и шепнул: «Твои глаза напоминают две луны в темную ночь». Она высвободилась и пошла вперед в надежде, что он последует за ней, но он не двинулся с места.

— Ты куда, Ндейя?

Она вздрогнула: ей показалось, что это его голос. Но голос принадлежал Красавчику.

— Я ищу свободное место.

— Идем к нам. Господин Эдуард, вот та девушка, о которой я вам говорил. Иди сюда, я представлю тебя моим друзьям, они смогут помочь тебе.

Полицейский комиссар Медины подошел к ней.

— Мадемуазель, забудем о случившемся. Вы молодая и разумная девушка, а я не всегда нахожусь при исполнении служебных обязанностей...

— Я виделся с директором вашей школы, — заговорил Эдуард. — Решение о вашем исключении еще не утверждено. Конечно, директрисе было неприятно, когда вы обозвали ее отсталой колониалисткой, но это можно уладить. Я помогу вам, я обещал Дауде. Я рад, что вы остановили свой выбор на нем, он хороший парень, с большим будущим...

На ипподроме было три трибуны: одна для официальных лиц, вторая для европейцев и третья для рабочих делегаций. У центральных ворот раздались пронзительные свистки. На черных лошадях, в красных с белым бурнусах, развевавшихся на скаку, гвардейский взвод влетел крупной рысью на ипподром. На высоких фесках сияли золотые звезды. Вслед за всадниками на поле въехали машины с начальством.

Из первой машины вышли генерал-губернатор и мэр Дакара — местный депутат Национального собрания Франции. За ними следовали другие официальные лица. Они поднялись по ступеням и устроились перед целой батареей микрофонов.

Первым выступил в качестве духовного пастыря населения Серинь Ндакару. Он повторил свою обычную проповедь, предостерег паству от вредных влияний из-за границы, воздал хвалу губернатору и мэру города, которые, несмотря на свою огромную занятость, почтили это собрание своим присутствием. Желая придать больше веса своим словам, он в заключение громко прочитал две строфы из корана.

Генерал-губернатор говорил с отеческим снисхождением. Он сказал, что вот уже тридцать лет, как посвятил себя разрешению колониальных проблем, впрочем, тут же поправился: «африканских проблем». Он сообщил, что настоящая забастовка его очень огорчает, так как она свидетельствует о достойном сожаления недоразумении. Он пообещал тщательно изучить требования рабочих.

— Вы не можете отрицать, — заявил он, — что за время моего правления многое изменилось в лучшую для вас сторону. Многое еще должно измениться, и опять же для вашей пользы. Но для достижения прогресса, который был бы полезен и ясен для всех, необходимо время и терпение. Железнодорожники могут возобновить работу с завтрашнего дня. Вопреки слухам, которые распространяют недоброжелательные лица, против бастующих не будут приняты никакие меры, и я обещаю всем, что требования забастовщиков будут изучены и удовлетворены по мере возможности в самое короткое время!

Он закончил свою речь напоминанием, что узы, соединяющие метрополию и Африку, скреплены совместно пролитой кровью.

Речь была выслушана с большим почтением и встречена аплодисментами. Большая половина присутствующих ничего в ней не поняла.

Затем к микрофонам подошел руководитель профсоюза металлистов Гайе. Ему было поручено адресовать речь непосредственно рабочим. Сначала он напомнил о своей профсоюзной деятельности, затем указал, что несколько профессиональных союзов Дакара заняли выжидательную позицию по отношению к забастовке железнодорожников, считая, что эта забастовка носила политический характер.

Слово взял мэр города. Депутат был значительно более многословен. Он говорил целый час. Не спеша он посадил на свой коротенький нос очки в огромной роговой оправе. Едва он открыл рот, как все сразу увидели два сверкающих золотых зуба. Коротко остриженные седеющие волосы обрамляли круглое черное лицо. Он говорил, старательно подыскивая французские слова:

— Я приветствую вас, мирные люди, и благодарю за то, что вы слушаете меня... Когда ребенок взбирается на дерево, он не предупреждает об этом никого. Но когда он падает с дерева, то своими криками собирает народ. То же произошло и с забастовкой. Когда рабочие и служащие железнодорожной линии Дакар — Нигер решили начать забастовку, они не предупредили никого, даже людей, способных помочь им. Они не подумали о последствиях. И вот теперь вы видите результаты. В наших домах нет больше воды, нам нечего больше есть, торговцы не хотят больше отпускать нам в кредит. Забастовка — это дело рук нескольких паршивых овец, которые, должно быть, наслушались советов иностранцев, так как подобный метод действий не соответствует ни нашим обычаям, ни нашим нравам.

Когда ко мне обратились с просьбой распутать роковой узел, я сначала хотел было отказаться, но, подумав, решил согласиться, так как мой долг обязывает меня помогать вам. Я внес на обсуждение соответствующие проекты законов, и я знаю, что мои старания не пропадут даром. Но для этого нужно время. Если бастующие не хотят с этим считаться, то не мешайте по крайней мере жить всем остальным, так как ваша забастовка грозит не только остановить прогресс, но даже отбросить нас назад. Администрация железной дороги уже дала согласие на удовлетворение некоторых требований, что же касается остальных, то они подлежат компетенции Национального собрания в Париже.

Депутат вытер пот со лба и протер очки.

— А почему он не говорит на языке волоф, как все люди? — спросила Фату Вад у Бакайоко. — Я ничего не понимаю из того, что он лопочет.

Бакайоко не ответил. Стиснув зубы, он слушал депутата, который заканчивал свою речь:

— Говорят, что некоторые из вас помышляют объявить всеобщую забастовку. Я запрещаю вам это делать. Это означало бы погубить все одним ударом. Я особенно обращаюсь к руководителям профсоюзов: вы знаете, что в Национальном собрании в Париже мы обладаем очень малым количеством голосов, и потому нам необходимо маневрировать. Мы все хотим вам добра. Тубабы тоже. Но не следует вам восстанавливать всех против себя. Я позволил себе заверить администрацию, что завтра все рабочие выйдут на работу, а затем мы продолжим переговоры. Остальное я беру на себя. Повторяю еще раз, положитесь на меня.

Депутат выждал, пока умолкнут аплодисменты, и, не выпуская из рук платка, стал подниматься к своему месту. Он еще не успел сесть, как перед микрофоном вырос Бакайоко. Его пытались остановить, но в толпе раздались крики:

— Пусть говорит! Пусть говорит!

Губернатор в замешательстве что-то шепнул на ухо депутату. Тот обратился к Бакайоко:

— Вы можете, говорить, молодой человек, но покороче.

Привычным жестом Бакайоко отбросил на спину соломенную шляпу, схватил одной рукой микрофон, точно это был рычаг паровоза, и начал медленно, как бы беря разбег.

— Я благодарю вас всех за то, что вы дали мне слово. — Он говорил на языке волоф. — Было бы неестественно, если бы все имели право выступать, кроме бастующих. Я буду говорить от их имени. Мы бастуем уже больше четырех месяцев. Мы знаем, почему мы начали забастовку. Нам живется очень тяжело — без воды, без огня, без пищи. Это трудно перенести мужчине, тем более женщине, еще страшнее ребенку. Тем не менее мы перенесем все это. Нет больше воды в Медине. А кто из выступавших здесь сказал вам: почему?

Я не ставлю под сомнение слова выступавших ораторов, но о чем они говорили? К кому они обращались на языке, который большинство из вас не понимает? Верховный имам Дакара говорил вам о боге. Неужели же он не знает, что голодные и жаждущие обходят дороги, которые ведут к мечети? Нам здесь сказали, что губернатор принес нам полезные перемены! Я, правда, еще молод, но что- то я не видел этих перемен, и я спрашиваю старых рабочих, видели ли они их? А мы не можем кормить свои семьи вашими проектами! Нам здесь обещали, что против бастующих не будут применены меры! А какие меры будут применены против тех, кто убивал наших женщин и детей?

Последние фразы Бакайоко повторил на бамбара, на тукулёр и по-французски. Он видел перед собой не толпу, а две сверкающие линий рельсов, которые вели в будущее. Голос его стал тверже.

— Здесь говорили, что забастовка — дело рук нескольких паршивых овец, наслушавшихся иностранцев. Надо полагать, что много развелось паршивых овец в нашей стране! Покажите, где они, эти иностранцы? На-с уверяют, что мы не способны ничего создать сами, но, по-видимому, и мы на что-то годимся, потому что с тех пор, как мы остановили поезда, железная дорога не действует! Нам обещают, что наши требования будут удовлетворены, но какие? Мы требуем пенсий, пособий многодетным, увеличения заработной платы, вспомогательных рабочих, мы требуем права иметь свой профсоюз. Ораторы, выступавшие до меня, ничего не сказали об этом! А ведь это очень простые истины. Наш депутат сообщил нам, что он находится здесь, чтобы нам помочь. Спросите у него, почему он голосует за принятие социальных законов в стране, которая находится за тридевять земель от нашей, и почему ничего не сделает, чтобы эти законы применялись в его родной стране! Спросите у него, как он живет? Сколько имеет денег? Или вам кажется, что это нескромные вопросы и вы предпочитаете, чтобы я замолчал?

— Нет, нет! Продолжай! — закричали в толпе.

Губернатор и европейцы сидели молча: они не понимали языка, на котором говорил Бакайоко. Но депутат начал ерзать на своем месте.

— Итак, я продолжаю. Во время наших переговоров с дирекцией железной дороги нам заявили, что наши требования не могут быть удовлетворены, потому что наши жены фактически являются незаконными сожительницами. А когда надо было посылать наших отцов и братьев в качестве пушечного мяса на войну, никто не спрашивал у них, законные они дети или незаконные! Пусть депутат ответит на этот вопрос! И прежде чем закончить свою речь, так как мне не разрешили долго говорить, я должен выполнить одно поручение. Господин губернатор! Господин депутат! Вы видите здесь бабушку Фату Вад. Ее муж был убит во время первой мировой войны и сын — во время второй. Ей дали за них вот эти медали, она даже не знает, что это такое. Сейчас за участие в забастовке вы посадили в тюрьму ее младшего сына. У нее больше нет никого. Господин губернатор! Господин депутат! Возьмите Эти награды, верните ей сына и дайте порцию риса в день.

И снова он повторил последние фразы на трех языках: на бамбара, на тукулёр и по-французски. Вытянув руку, он разжал кулак и показал три медали. Лица на трибунах вытянулись, брови насупились. Бакайоко снова сжал кулаки.

— Мать, — сказал он на волоф, — я выполнил твое поручение. А теперь слушайте меня все: каменщики, столяры, слесари, рыбаки, докеры, государственные служащие, полицейские, служащие частных предприятий и городского хозяйства! Поймите, что наша забастовка — ваша тоже, как поняли это рабочие в Дагомее, на Берегу Слоновой Кости, в Гвинее и во Франции. От вас зависит, от вас, рабочих Дакара, узнают ли наши жены и дети лучшую жизнь! На нашем пути стоит скала, только все вместе мы сможем сдвинуть ее... Железнодорожники не выйдут на работу, пока не будут удовлетворены все их требования!

Бакайоко быстро сбежал вниз по ступенькам трибуны, ему хотелось побыть одному. Вокруг поднимался клич: «Каменщики выступают за забастовку!», «Докеры поддерживают забастовку!», «Металлисты за!», «Мы тоже!» И тогда раздался гимн женщин Тиеса:

Разгорается день...

Бакайоко наткнулся на Алиуна. Он взял Алиуна за руки и с волнением произнес:

— Прости меня, брат, если я что не так сказал. Но после их речей я не мог играть в честность. Мы создадим единый фронт. Так надо было! Да, так надо.

У ворот ипподрома женщины, и среди них Ндейя Тути, собирали деньги в фонд помощи забастовщикам.

— Железнодорожникам!

— Для женщин Тиеса! на обратную дорогу!

— На детей!

Мелочь, монеты, даже бумажки сыпались одна за другой в мешки сборщиц.

На следующий день в Дакаре была объявлена всеобщая забастовка. Она длилась десять дней. Железнодорожная компания вынуждена была возобновить переговоры с забастовочным комитетом.

Когда женщины Тиеса Двинулись в обратный путь, шоферы грузовиков посадили их в свои машины, а рыбаки побережья поднесли им дневной улов рыбы.

Слепая Маймуна осталась в усадьбе Ндьяйен. У нее еще было молоко, и она давала грудь Стачке.

— Я вскармливаю деревце будущего! — говорила она.

Там она осталась до конца дней своих. По вечерам она собирала детишек, пела им старинные легенды и рассказывала историю девушки Пенды и одного забавного человека, которые были убиты у ворот Дакара.


Поход в Дакар | Тростинки господа бога | На берегу моря