home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Поход в Дакар

Тростинки господа бога

Толпа заполнила площадь Али Нгер. Устав от томительного ожидания, большинство людей сидели прямо на пыльной земле, другие стояли небольшими группами, оживленно переговариваясь. Солнце безжалостно палило огненными лучами головы, плечи и руки, по которым обильно струился пот. Пенда, Аби и Марьям Сонко старались по мере сил поддерживать хоть видимость порядка среди возбужденных женщин. Наконец гул стих: на площадь вышли делегаты.

Первым говорил Лахбиб. Он изложил суть переговоров с Дежаном, но, будучи неважным оратором и сознавая это, очень скоро передал слово Бакайоко. Ибрагим выждал, пока наступила полная тишина. Его громкий, ясный голос не нуждался в микрофоне, и собравшиеся слушали его, не прерывая.

Бакайоко начал с экскурса в прошлое: напомнил историю строительства железной дороги, рассказал, как укладывались первые рельсы, говорил о сентябрьской забастовке тысяча девятьсот тридцать восьмого года и погибших в борьбе рабочих.

— А сегодня, — воскликнул он, — они отказываются удовлетворить наши требования, ссылаясь на то, что наши матери и наши жены — это просто наши сожительницы, а мы сами и наши сыновья — незаконнорожденные!

При этих словах толпа яростно загудела.

Свою речь Бакайоко закончил так:

— Мы не выйдем на работу до полного удовлетворения наших требований. Именно здесь, в Тиесе, должна быть выиграна забастовка. Повсюду, где я побывал, на всех станциях мне говорили одно и то же: «Если Тиес выдержит, мы выстоим тоже!» Рабочие Тиеса! Помните, что в вашем городе есть площадь имени Первого сентября! И именно поэтому вы не можете покориться! Вы знаете, что вас поддерживают рабочие от Каолака до Сен-Луи, от Гвинеи до Дагомеи и в самой Франции! Помощь организовывают повсюду. Это новое доказательство того, что прошли те времена, когда хозяева могли победить, внося раскол в наши ряды. Мы будем бастовать до полного удовлетворения наших требований! Забастовка до победного конца!

Крики, возгласы, приветствия всколыхнули площадь. Сидевшие на земле встали, все руки потянулись вверх. Шум все нарастал. Небольшая группа женщин пробивалась сквозь толпу, прямо к делегации.

Бакайоко поднял руки, призывая людей успокоиться.

— Внимание! Наши доблестные подруги просят слово. Они заслужили право говорить во весь голос.

Пенда вышла первая. Сначала она говорила нерешительно, затем все более уверенно:

— Я выступаю от имени всех женщин, я выражаю только их мысли. Забастовка мужчин вселяет надежду на лучшую жизнь и для нас, женщин. Вчера мы были вместе с вами в радости, сегодня мы плачем вместе с голодными детьми у пустых мисок. Но мы должны держать голову высоко и не сдаваться. Мы решили завтра выступить в поход на Дакар!

На какое-то мгновение ропот удивления, одобрения и осуждения покрыл голос Пенды. Но она продолжала:

— Да, мы дойдем до Дакара и там послушаем, что тубабы нам скажут. Пусть узнают, какие мы жены — законные или нет! Мужчины, я призываю вас, отпустите ваших жен в поход! Пусть дома останутся только беременные, кормящие матери и старухи.

Площадь аплодировала, шумела, кричала. В общем шуме раздавались и возгласы протеста. Бакайоко взял Пенду за руку и сказал:

— Пойдем в профсоюз, там поговорим. Идея- то у тебя отличная, но надо все хорошенько обдумать.

Стемнело. Толпа начала понемногу расходиться. Люди оживленно спорили: впервые женщина выступала публично в Тиесе — событие не могло не взволновать всех.

Не менее острые споры разгорелись и в самом профсоюзе. Первым возразил Балла, но было ясно, что он не одинок.

— Я против того, чтобы женщины шли в поход. То, что они нас поддерживают, вполне понятно: жена должна помогать своему мужу. Но что общего между помощью и походом в Дакар? Я голосую против. Шара и гнев затуманили им головы. А ты, Лахбиб, возьмешь на себя ответственность отпустить женщин одних?

— Мы здесь собрались не для обсуждения наших чувств. Но если ты хочешь, можно и проголосовать...

Бакайоко резко перебил их, боясь, что спор может разгореться:

— Мы не имеем права останавливать тех, кто хочет действовать. Если женщины решили идти в поход, мы должны помочь им. Пусть представитель Дакара немедленно едет туда и предупредит местный профсоюзный комитет... Ты из Дакара? — обратился он к Дауда. — Сколько, по-твоему, надо времени, чтобы дойти туда пешком?

— Я никогда не ходил в Дакар пешком, — ответил по-французски Красавчик. — И считаю, что вообще это не женское дело. Кроме того, в городе нет воды. Когда я уезжал, Алиун и другие товарищи из профсоюза бегали по городу в поисках воды, а это не мужское занятие. Я хочу напомнить, что за историю с бараном Эль Хаджи Мабиге мы уже поплатились пожаром и стычкой с войсками. Солдаты и полиция патрулируют город. Вы хотите послать женщин прямо в волчью пасть?

— Твой французский язык ты мог бы поберечь для себя, — заметил Бакайоко. — Люди здесь лучше понимают волоф, бамбара или тукулёр. А что касается профсоюзных деятелей Дакара, которым приходится самим таскать воду, то кончились времена, когда наши отцы считали эту работу зазорной. Если бы у всех рабочих были твои настроения, тогда прощай забастовка!

— Ладно, Бакайоко, успокойся, — заговорил Лахбиб. — Давай лучше подумаем о практической стороне вопроса. Если женщины решили идти, мы должны им помочь, организовать охрану. Надо подумать о детях, которые остаются здесь. Я предлагаю достать грузовики и отправить детишек в деревни. У всех найдется там родня. Что же касается тебя, Пенда, ты должна следить за тем, чтобы мужчины, которые будут вас сопровождать, не приставали к вам, и если увидишь, что поход слишком тяжел для женщин, останови их, поверни обратно. В этом нет ничего постыдного, и никто вас ни в чем не упрекнет.

Если Бакайоко, бросивший вызов судьбе, был душой забастовки, то Лахбиб, серьезный, рассудительный, спокойный Лахбиб, был ее мозгом. Лахбиб умел считать тростинки господа бога, он уважал их, но семена в душах людей были посеяны, конечно, Бакайоко.

Пока мужчины обсуждали вопрос в профсоюзе, женщины, разойдясь по домам, готовились в поход. Черная маслянистая ночь нависла над городом, точно небо решило вылить на землю тонны сырой нефти. Только изредка, как сполохи молний, прорезали темноту отдельные голоса. Зазвучали тамтамы, возвещая о скором рассвете.

Усадьба Дьейнабы стала центром сбора. Люди сновали по двору, перекликаясь, слышались тонкие голоса и мужские басы, и плач детей, и быстрый лепет, и звонкий смех.

Еще одна группа готовилась в поход на площади Первого сентября. Слабый свет фонарей едва освещал полицейских, стоявших на часах. Они застыли на месте и глядели в недоумении на это сборище теней.

Около двух часов ночи две большие группы слились в одну. Редкие звезды прорезали пустую черноту неба, тучи белой пыли, подгоняемые легким ветерком, поднялись навстречу ночи.

— В путь! В путь! — звала Пенда.

Словно тысячное эхо, сотни голосов повторяли: «В путь, в путь, в путь, в путь, в путь...»

Впереди, по бокам и завершая шествие, шли музыканты с тамтамами.

При первых лучах солнца мужчины, которые вышли проводить колонну и посмотреть, как двинется шествие, уже вернулись в Тиес.

— Ты думаешь, они дойдут? — спросил у Бакайоко старый Бакари.

— Да, отец. Можешь не сомневаться. — Красноватый отсвет трубки Бакайоко казался особенно ярким на сером фоне рассвета.

Желая хоть как-нибудь отметить начало похода, старик покрыл свои руки от кисти до плеча, точно броней, различными амулетами: здесь были кольца из красной, черной и желтой кожи, браслеты из рогов антилопы, обмотанные конским волосом, браслеты, обшитые красными лоскутиками и украшенные маленькими ракушками, которые служили когда-то монетами. На указательный палец правой руки было надето грубое металлическое кольцо. Старик не снимал амулетов до самого конца похода женщин.

Вернувшись домой, Бакари нашел письмо из Бамако. Прочитав его, он бросился, насколько позволяли его дырявые легкие, назад, в профсоюз к Бакайоко.

— Плохие вести из Бамако! Читай, это письмо от Асситан. Жандармы арестовали Фа Кейта, мать умерла и маленькая Аджибиджи больна.

Бакайоко узнал почерк Тьемоко: Асситан, должно быть, продиктовала ему письмо.

— Ты поедешь к ним, сын мой?

— Отец, я должен ехать в Дакар. Надо подготовить митинг, чтобы встретить там женщин.

— Сын мой, ты читал, в твоем доме нет больше мужчин! Твоя семья нуждается в тебе.

— Отец, сейчас много таких семей. В наши дома пришел траур, как в тридцать восьмом году. Но нам нельзя сейчас думать о мертвых, нам надо бороться за живых.

Бакари тихо пробормотал:

— Я иногда спрашиваю себя, есть ли у тебя сердце...

Старик долго глядел на стройную фигуру Бакайоко, на его точеное лицо, на котором не было заметно никаких признаков волнения. Затем проворным жестом он вытащил из-под бубу кинжал. Это был очень красивый клинок, острый, как лезвие бритвы, с рукояткой, покрытой костяной резьбой. Ножны были слегка загнуты вниз.

— Возьми, тебе может пригодиться.

— Что ты, отец! Я еду в Дакар, и если меня захватят с кинжалом, мне не миновать тюрьмы.

— Сын мой! Вот уже скоро пятьдесят лет, как я храню его. Каждую пятницу он встречает солнце, когда я брею им голову. На нем нет человеческой крови. Если кто-нибудь из тубабов спросит тебя, откуда этот кинжал, ты дашь ему мое имя, мой адрес, и я сам все объясню.

Бакайоко принял подарок. Затем они пошли с Лахбибом к торговцу Азизу попросить грузовик для отправки детей в деревню. Сговориться с сирийцем оказалось не просто. Лахбибу, который раз в неделю вел у коммерсанта бухгалтерский учет, пришлось намекнуть, что ему известны некоторые не совсем законные делишки Азиза. Короче говоря, обещаниями и угрозами им удалось уломать торговца.

На обратном пути, проходя через базарную площадь, они увидели автобусы, только что прибывшие из Дакара. Многочисленная и взволнованная толпа окружила щоферов.

— Где вы их встретили?

— Они шли все вместе?

— Никто не заболел в пути?

— Ты не видел моей матери?

— Они пели?

Шоферы с трудом выбрались из тесно окружившей их толпы.

Наконец Бакайоко и Лахбиб дошли до дома Дьейнабы. Улицы, казалось, совсем вымерли — больше не слышно было ни женского говора, ни детского гомона.

Дьейнаба сидела с потухшей трубкой в руках и глядела прямо перед собой. Скрип сандалий по песку заставил ее повернуть голову.

— Да будет мир с тобой, Дьейнаба! — произнес Лахбиб.

Женщина ничего не ответила. Она смотрела на них, но взгляд ее был устремлен куда-то вдаль. Глаза покраснели. Наконец, точно выдохнув слова из самой глубины души, она прошептала:

— Горги умер. У него загнила от раны нога, и гниль пошла по всему телу.

Бакайоко подошел ближе.

— Где твоя трубка?

— У меня больше нет табака.

Бакайоко поднял валявшуюся у ног женщины трубку, вынул из кармана лист табака, тщательно растер его между ладонями, плотно набил трубку, сам зажег ее, сделал несколько затяжек, затем протянул трубку Дьейнабе. После этого он прошел в хижину Пенды.

— Мы похороним его сегодня вечером, — сказал Лахбиб, положив руку на плечо бедной матери. — Я сам найду людей, которые обмоют его, прежде чем предать земле.

Дьейнаба беззвучно плакала. Слезы одна за другой катились из ее глаз. Она прошептала:

— Разве нельзя убить всех белых?

— Женщина, — ответил Лахбиб, — ты не должна позволить ненависти поселиться в твоем сердце. Мы не хотим больше кровопролитий, мы не хотим, чтобы убивали детей, нами должна руководить не ненависть... Я знаю, как тебе трудно...

Бакайоко вышел из хижины с узлом за плечами, с палкой в руке. Он бросил прощальный взгляд Дьейнабе, которая громко зарыдала.

У выхода Лахбиб нагнал его и положил руку ему на плечо.

— Напиши, как только будет время. И береги себя!

У Ибрагима неожиданно для него самого потеплело на сердце от этого скупого жеста.

Женщины не переставали петь с самого выхода из Тиеса. Как только одна группа кончала куплет, другая подхватывала его, рождались новые куплеты, одно слово влекло за собой другое, третье вставало в ряд, а там готова и вся строфа. Никто не мог сказать, где начиналась песня и когда она кончится. Песня вилась, как змея. Нескончаемая, как жизнь.

Наступил день. Дорога была слишком узкой, и шествие рассыпалось веером: одни шли по пыльной дороге, другие — по выгоревшей траве, третьи — вдоль путей, а самые молодые резвились, прыгая по шпалам. Разноцветные косынки, блузки и набедренные повязки горели яркими пятнами на фоне однообразного пейзажа. Одежда на женщинах была и из грубых тканей, и из джутового полотна, и из меланжевого тика. Поношенные хлопчатобумажные бубу были украшены вышивками. Круглые плечи и голые руки женщин покрывал белый пушок пыли. Из-под подоткнутых набедренных повязок были видны у одних стройные ноги, у других — толстые икры. Солнце, поднимавшееся все выше, палило спины. Но женщины не обращали на него внимания. Они привыкли к жаре. Ведь солнце было для них родным.

Во главе шествия шли — Пенда, перетянутая в талии солдатским ремнем, за ней Марьям Сонко, жена сварщика Балла, и слепая Маймуна, которая незаметно присоединилась к шествию, привязав младенца старой шалью к спине. Мужчины следовали далеко позади, и у многих из них были велосипеды. Кузнец Бубакар привязал к раме и рулю машины целую связку бидонов и фляжек с водой. Самба Ндулугу восседал на английском велосипеде. Он все время ерзал на сиденье, и ноги его то и дело соскакивали с педалей.

Люди шли по местам, сожженным солнцем. Потоки солнечных лучей высасывали соки из любого, даже самого маленького растения. Листья и стебли сникали, клонились вниз, затем падали, убитые зноем. Казалось, жизнь сохранилась только в колючих растениях — у них была сухая душа — и в выделявшихся на горизонте высокомерных баобабах, на которые не влияла смена времен года. Земля походила на затверделый струп: небольшие квадраты потрескавшейся почвы и ощетинившиеся, точно острые зубья, обломки стеблей проса или кукурузы. Где-то далеко, среди полос коричневой земли, вырастали соломенные крыши, и в жарком дневном мареве казалось, что они висят в воздухе. Повсюду вились тропки-малютки, неизвестно откуда берущиеся и неизвестно куда исчезающие, вились и перекрещивались с дорогой-матерью, на которой сотни ног поднимали красноватую пыль. В то время дорога на Дакар еще не была асфальтирована.

Ранним вечером шествие достигло первой деревни. Жители ее, пораженные приходом стольких женщин, засыпали их вопросами. Они встретили прибывших очень радушно, хотя несколько церемонно — так велико было удивление подвигом женщин. Утолив жажду, поев и дав отдых ногам, женщины на рассвете двинулись дальше. Их провожал хор добрых напутствий. Два часа спустя колонна встретила автобус, ехавший в Тиес, и в ответ на приветствие пассажиров многие женщины даже принялись танцевать.

Второй день был похож на первый.

К середине третьего дня начала сказываться усталость. Утром прошли Пут. Его жители выстроились вдоль дороги, аплодируя мужеству женщин, которые шли в Дакар с песнями. Но постепенно колонна начала вытягиваться. Солнце опрокидывало на землю жаровни раскалённых углей. Суставы отказывались сгибаться. Боль сопровождала каждый шаг.

Как река, стремительно промчавшись по узкому ущелью, затем, обессилев, тихо течет по равнине, так и колонна женщин, слабея, растягивалась в длину...

— Я не слышу больше песен, — сказала Маймуна, дотронувшись рукой до плеча Пенды.

— Верно. А я не заметила. Давно умолкла песня?

— С той минуты, как мы увидели змею, раздавленную машиной, — ответила Марьям Сонко и села, вернее бессильно опустилась на край дороги.

— Встань, Марьям! — сказала Пенда. — Здесь не место для отдыха. Вон впереди есть деревья, там мы сделаем привал.

— А сколько до них идти, до твоих деревьев?

Они снова пошли. Но едва сделали несколько шагов, как их нагнали мужчины. Их было пятеро на велосипедах во главе с кузнецом Бубакаром.

— Целая группа женщин отказывается идти дальше, — Сообщил Бубакар.

Кузнец принимал обязанности помощника Пенды очень близко к сердцу и выполнял свои функции с таким рвением, что даже слепая Маймуна начинала задумываться над тайными причинами подобного усердия.

— Надо их заставить идти. Пусть мужчины едут вперед, к тем деревьям, и дадут пить только тем, кто дойдет до них. А мы, Бубакар, вернемся с тобой к отставшим.

Пенда потуже затянула свой солдатский ремень, уселась на раму велосипеда кузнеца, и они вдвоем поехали навстречу растянувшейся колонне.

Женщины шли гуськом, от усталости они не в силах были даже поддерживать разговор. Особенно страдали толстухи: пот струился ручьями по их лицам, рукам и бедрам. Иные шли точно старухи, опираясь на палки, сделанные из веток. Когда одна из групп проходила мимо рощицы кадов[48], оттуда с шумом взлетели грифы, и женщины, объятые страхом, столпились в кучу, не решаясь идти дальше. В старинных легендах кады и грифы олицетворяли злых духов. Не сулит ли эта встреча несчастья?

Вскоре Пенда и Бубакар встретили группу девушек. Они тоже устали, но их вела хохотушка Аби, и они шли, весело болтая. Бубакар остановил велосипед.

— А ну, побыстрей! — крикнула им Пенда. — Что вы плететесь, точно старухи!

— А мы не самые последние! — ответила Аби.

— Знаю. Но почему вы медлите? У деревьев сделаете остановку, это уже недалеко! Вы пойте, легче будет шагать.

Несколько голосов затянуло песню, но уже на втором куплете она стихла. Пенда и Бубакар продолжали свой путь вдоль колонны, которая иногда прерывалась, образуя на дороге небольшие островки. Наконец они добрались до отставших. Прошло более получаса с того момента, как они покинули головную группу.

По краю дороги и по склону насыпи сидели и лежали около сотни женщин. С помощью повязок и блузок, прикрепленных к веткам, они устроили себе неболыние-навесы, чтобы укрыться от солнца. Некоторые даже спали, положив голову в тень. Немного поодаль, усевшись на краю небольшого оврага, их ждали мужчины из отряда охраны.

— Вставайте, — сказала Пенда, слезая с велосипеда. — Вы достаточно отдохнули, пора в путь.

— Идти под таким палящим солнцем? Ты смерти, что ли, нашей хочешь?

Тон задавала толстая Ава, жена мастера Сен Масена. Удобно устроившись на склоне насыпи и спрятав голову под кустиком, она восседала, как матка, окруженная рабочими пчелами.

— Встань! — повторила Пенда, стараясь сохранить спокойствие.

— Мы устали. Придем на день раньше или позже, не все ли равно? А если ты так торопишься, иди вперед. Встретимся в Дакаре.

— Нет, все должны прийти вместе. Если кто хочет вернуться назад в Тиес — пожалуйста. Но остальные пойдут с нами.

— Нечего тебе командовать! — крикнула Ава. — Мой муж мастер, и я...

— Ава, не кричи на меня. У тебя, видно, короткая память, и ты уже забыла, как я тебя отлупила в день раздачи риса?

Толстуха посмотрела вокруг себя, как бы ища поддержки.

— Мы не обязаны подчиняться Пенде. Я остаюсь. Во-первых, она не может рожать детей, недаром все мужчины бегают за ней. Во-вторых, в ее группе есть дэмы[49]. Она хочет смешать нас с нечистыми! Не выйдет! Шлюха!

Пенда потеряла самообладание. В три прыжка она оказалась на насыпи и пинками стала опрокидывать ветки, на которых висела одежда, срывать набедренные повязки и рубашки, не слушая криков протестов.

— Проститутка, не смей касаться моей повязки! — вопила Ава.

Но Пенда не обращала внимания на крики. Некоторые женщины продолжали лежать. Тогда Пенда принялась считать их, загибая один палец за другим:

— Одна, две, три, четыре...

— Не смей считать нас, ведьма! — кричала Ава.

— Не считай, пожалуйста, — сказала Сени, быстро вставая. -— Мы тростинки господа бога. Ты ведь нас погубишь.

— Я хочу знать, сколько вас выступает против забастовки. Пять, шесть, семь, восемь...

— Остановись, ты накликаешь на нас смерть!

Ава тоже вскочила.

— Вот и сон в руку: мне приснилось, что, вооружившись остроконечными ножами, призраки резали меня на части, чтобы съесть.

Гнев и страх овладели женщинами. Разобрав свои одежды, повязав платки на голову, они все же вышли на дорогу и двинулись в путь. Вслед за ними двинулись мужчины во главе с Бубакаром.

Час спустя они дошли наконец до привала. Их встретили довольно неприветливо. Деревья были наперечет, и все места под ними оказались занятыми. Многие женщины уже дремали, и приход новой группы нарушил их отдых.

— Ах, вот вы какие, явились последними, а ищете места получше?!

— Мы шли по адской жаре, нам бы только прилечь...

— А мы что, не по аду шли?

— Потеснитесь немножко!

— Вы только посмотрите на эту толстуху! Она лезет своей задницей прямо мне в лицо.

— Эй, Ава, не воображай, что если ты толстая, то можешь себе все позволять! Убери-ка свою задницу! Как камень — иголкой не проткнешь!

— Взвешивай свои слова, Ясине!

— Взвесь сначала свой зад, Ава!

— Дайте же и нам кусочек тени!

— Да что вы ходите прямо по ногам!

— Я и так вся обливаюсь потом, с меня хватит и моего!

— Есть ли у вас хоть глоток воды?

— Нет. Вода кончилась. Мужчины поехали за ней.

Вновь прибывшие наконец кое-как разместились, правда, не без помощи Пенды. Усталость взяла свое. Раздражение улеглось, мышцы расслабли, дыхание стало ровнее, и вскоре женщины уже тихо спали.

Слепая Маймуна придержала местечко для подруги. Расстегнув ремень и подобрав повыше набедренную повязку, Пенда вытянулась на земле рядом с ней. Тяжело вздохнув, она положила голову на сухую траву.

— Пенда, — тихо спросила Маймуна, — зачем ты так резка с Бубакаром?

— Почему ты так решила? Я совсем не резка с ним. Это он, что ли, отец твоей малютки?

— Нет. Почему зрячие так плохо видят?

— А если он не отец твоего ребенка, то зачем он все время вертится вокруг нас?

— Пенда, в твоем сердце, по-видимому, есть место только для одного. Его зовут Бакайоко?

Женщины говорили шепотом, чтобы не тревожить сон соседок. Маймуна продолжала:

— Он поразил твое сердце, но оставит в нем лишь одну горечь. Он уничтожит все. Видишь ли, мы, женщины, всегда любим того мужчину, которого знаем меньше всего, потому что мы хотим постичь его тайну. И как бы дурно он к нам ни относился, как бы ни был безжалостен, мы все равно рвемся к нему. Такие мужчины, как Бакайоко, это наш яд. Они могут делать с нами все, что захотят. Ты не успеешь еще подумать «нет», как уже скажешь «да».

Пенда не отрываясь смотрела на неподвижное лицо слепой.

— Как ты можешь знать все это?

— Я ведь родилась зрячей. А потом уши заменили мне глаза. Я научилась читать в мыслях, понимать то, что люди говорят между слов. Я тебя предупреждаю: в сердце Бакайоко нет места ни для кого. В отношениях с ближними он еще более слеп, чем я.

Помолчав немного, Маймуна сказала:

— Отдохни немного, Пенда. Скоро поднимется ветер и будет буря.

Этот отрезок пути оказался самым страшным. Пенда боялась, что нараставший кризис вот-вот вспыхнет. Пробуждение было тяжелым, женщины стонали, ворчали, жаловались на боль в пояснице. Пенда попыталась пошутить с девушками, вокруг которых вертелись мужчины.

— Не подпускайте их близко!

А мы ничего дурного не делаем! — рассмеялась Аби.

Но шутки казались неуместными. Всем было не до смеха. Главной заботой была вода: десятка бидонов, доставленных мужчинами, едва хватило, чтобы дать по нескольку капель каждой женщине.

Мало-помалу колонна все же выстроилась и двинулась вперед молча, без песен, без шуток, ведомая животным инстинктом стада, ищущего новое пастбище.

Пенда выполняла обязанности пастушьей собаки. Все чаще покидала она головную группу, чтобы пройтись вдоль колонны, подбодрить отстающих. Подойдя к группе Авы, она вдруг услышала ее слова:

— Клянусь вам, что среди нас есть дэмы. Я опять видела этот сон. Но я заранее защитилась. — Она развязала большой узел на своей набедренной повязке. — Перед походом я натерла все тело солью и теперь время от времени глотаю щепотку соли. Когда они захотят меня съесть, я покажусь им невкусной.

Руки потянулись к Аве, которая выдавала по щепотке соли измученным женщинам. Усталость, изнеможение порождали давно забытые страхи. Даже небо, казалось, предвещало недоброе: маленькие облака цвета слоновой кости с темно-серой каймой появились на горизонте, они быстро проплывали над рощицами кадов, которые тянули вверх свои голые скелетообразные ветки.

— Ты права, Ава, — заговорила одна из женщин. — Надо остерегаться. Исчадья ада способны перевоплощаться в песчинки, в муравьев, в шипы, даже в птиц. Я, пожалуй, пойду предупредить сестру — она ушла куда-то вперед.

— А вы просто дуры, — сказала Пенда, — и вам следовало...

Дикие, нечленораздельные вопли прервали ее на полуслове. Пенда и несколько женщин — самых любопытных — бросились на крик, другие застыли на месте, точно прикованные, самые расторопные побежали вперед, догонять колонну.

Посреди дороги Сени извивалась в конвульсиях, с пеной во рту, с сорванной набедренной повязкой. Она орала бессмысленные слова, глаза ее закатились, судороги сводили ноги и руки.

— Я говорила, что среди нас есть дэмы! Сени сейчас умрет, — повторяла Ава. — Это дэмы пожирают ее. Надо скорее найти дэму.

В нескольких шагах от дороги, на краю обрыва, сидела худенькая Ясине и рассматривала свои ступни: она поранила ногу и, чтобы высосать ранку, поднесла ногу ко рту.

— Вот она! Вот она! — завопила Ава. — Смотрите, она сосет ее кровь через свою ногу!

Два десятка голосов повторили:

— Вот она, дэма! Хватай ее!

Ясине вскочила, напуганная криками. Но она не успела убежать: чьи-то руки вцепились в нее, другие хватали камни и палки.

— Вы с ума сошли! — кричала Пенда, пытаясь защитить несчастную, у которой от страха кровь пошла носом.

Ава продолжала вопить:

— Я говорила, что среди нас есть дэмы! Сени сейчас умрет!

— Заткните глотки! — От волнения Пенда заговорила по-французски. — Вы сами дэмы! Оставьте ее в покое, или я сама сожру вас живьем! Марьям! Беги за Бубакаром, зовите мужчин! Приведите Маймуну!

Пенде удалось наконец высвободить Ясине, полумертвую от страха, с изорванной в клочья одеждой. Сени все еще лежала на дороге, но ноги ее выпрямились, она смолкла, слышался лишь скрежет ее зубов.

Пятеро мужчин во главе с Бубакаром приехали на велосипедах. Маймуна шла почти следом за ними. Она склонилась над лежащей Сени.

— Ее болезнь не страшна, — объяснила она. — Ей надо дать понюхать мочу.

— Эй вы, дряни, — крикнула Пенда, — идите мочитесь!

Несколько женщин спустились в ров и вскоре позвали Маймуну. Она вернулась, неся в руках комочки сырой земли. Перемесив ее, она стала подносить землю к носу Сени.

Ава продолжала свои речи:

— Сени сейчас умрет, я слышу уже запах смерти, он исходит от нее. Нас привели в эту пустыню, чтобы легче было нас сожрать. Я видела это во сне.

Пенда вышла из себя. Положив голову все еще не пришедшей в сознание Сени на колени Маймуне, она ринулась на Аву.

— Ты замолчишь или нет?!

Кулаки Пенды обрушились шквалом на голову Авы, она била ее по телу, по животу, пока та, вопя от боли, не свалилась наконец на землю.

Вспышка ярости немного успокоила Пенду. Она повернулась к Бубакару и сказала:

— Надо выделить мужчин, чтобы нести больных, — она указала пальцем на Аву и Сени.

Сени подняли и усадили на раму велосипеда. Бубакар взвалил Аву себе на спину, и кортеж двинулся вперед. Женщины шли по следам Маймуны, точно слепая оставляла после себя безопасную полосу. Поднялся ветер. Черные тучи сгустились на небе, и их тени, скользя по дороге, пугали шагающих женщин. Облака пыли, перемешанные с травой, соломой и сухими листьями, кружились вокруг колонны.

И вдруг, когда дорога свернула направо, раздался крик:

— Ураган! Ураган!

Это был не ураган, который предсказывала во время привала Маймуна, это был огромный вихрь, который мчался на них, подняв к небу три столба пыли и сметая все на своем пути. Обезумевшие от страха женщины бросились в ближайший овраг и припали к земле, пытаясь спрятать головы в кустах. Сорванные ветром косынки долго вились над верхушками деревьев. У одной из женщин даже сорвало набедренную повязку и, совсем голая, она припала к стволу эвкалипта, крича от ужаса.

Сколько раз, сколько сотен раз видели они подобные вихри, но теперь их измученные нервы не выдержали. Отчаяние овладело многими. Пенда ходила от одной группы к другой, показывала на удалявшийся столб пыли, уговаривала, подбадривала, пытаясь вселить надежду, заставить двинуться в путь.

Ава, восседавшая на спине Бубакара, снова начала ворчать. Ясине же никак не могла успокоиться от пережитых волнений, а Сени хныкала не переставая: «О сердце! Бедное мое сердце!» Даже мужчины начали жаловаться. И только Маймуна с ребенком на спине продолжала идти впереди ровным шагом, напевая про себя песню.

— Если слепая способна вынести тяжесть дороги, — говорила Пенда, — то как вам не стыдно? Вы же здоровые!

День клонился к вечеру, когда совершенно изнеможенные женщины услышали крики приветствий и звуки барабанов. Жители деревни Себикутане, предупрежденные гонцами, вышли навстречу колонне. В калебасах, кастрюлях, бидонах они несли воду.

Два последних перехода от Себикутане до Рюфиска и от Рюфиска до Дакара оказались легкими. Жители Себикутане устроили роскошный прием ходокам. Кровь баранов обагрила площадь деревни, пир длился до рассвета. Все напились, умылись, поели. Ходоки к этому времени стали очень популярны, о них писали газеты, даже рассказали по радио. Теперь героинями выступали как раз те, кто больше всех жаловался в пути. Они наперебой сочиняли страшные происшествия, которые выпали на их долю в пути, рассказывали об опасностях, которые они преодолели. Больше других наслаждалась выпавшей на ее долю славой Ава. Перед выходом в дальнейший путь она подошла к Пенде с повинной:

— Я решила не возвращаться обратно в Тиес, я пойду до конца с вами. Обещаю больше не устраивать сцен и не капризничать. Хочешь, я попрошу прощения у Ясине?

— Да. Пойдем к ней...

И снова длинная колонна выстроилась вдоль дороги. Снова засверкали всеми цветами радуги свежевымытые косынки, повязки, блузки. Даже небо и то сияло: пролетевший накануне ураган согнал с него все тучи. После Рюфиска с Атлантики подул свежий морской ветер, облегчая женщинам путь. Колонна пополнилась женщинами и мужчинами из Рюфиска. Шли с песнями, смехом, шутками.

— В Дакаре мы увидим красивые дома.

— Но эти дома не для нас, они для тубабов.

— После забастовки и у нас будут такие.

— После забастовки я буду поступать, как белые женщины: я буду забирать у мужа всю его получку.

— А если вас две жены?

— Пусть каждая возьмет половину. Зато он не будет бегать за молоденькими. Мы тоже выиграли забастовку.

— Мужчины были добры к нам в походе. Ты видела, как бедный кузнец тащил на себе Аву, весь обливаясь потом?

Прошли последние километры пути. Издали увидели маленький остров Горе, черную точку среди зеленых просторов океана, прошли мимо огромных цементных заводов Лафаржа, миновали остатки американского лагеря. В пригороде Дакара навстречу колонне выехал велосипедист. Весь запыхавшись, он слез с машины.

— У входа в город выстроились солдаты! Они говорят, что женщин из Тиеса не пропустят в Дакар!

Наступила глубокая тишина, смолкли песни и смех. Несколько женщин бросились в стороны, но колонна оставалась на месте. Пенда поднялась на пригорок и обратилась к женщинам:

— Солдаты не съедят нас. Они даже не могут нас убить, нас слишком много! Не бойтесь! Нас ждут в Дакаре! Вперед!

Маймуна, шедшая немного позади Пенды, почувствовала, как кто-то тронул ее за руку.

— Кто это?

— Это я, Самба Ндулугу.

— Ты, Самба? Что случилось?

— Там солдаты...

— Я слышала.

Самба Ндулугу сам не понимал, что толкнуло его в этот момент подойти к женщине, чьей доверчивостью он воспользовался однажды. Шалость к слепой? Сострадание к матери? Чувство к ребенку? Он вспомнил, какой стыд испытывал много месяцев, видя, как трудится под палящими лучами солнца слепая и как растет у нее живот. Он вспомнил, как, проходя рядом, старался всегда изменить голос.

— Дай мне ребенка, мне будет легче убежать от солдат.

— Ты хочешь взять твоего ребенка?

— Сейчас появятся солдаты.

— Ну и что же! Когда мать носит в себе ребенка, отец может умереть, это не помешает ребенку появиться на свет. Ребенка я защищу сама. Уходи! Когда я приду в Дакар, ты больше не увидишь меня. Я же никогда не видела тебя. Никто не знает, что ты отец малютки. Можешь спать спокойно. Иди к мужчинам.

В пятистах метрах от ипподрома колонна столкнулась лицом к лицу с шеренгой зуавов. Унтер- офицер негр, стоявший рядом с белым капитаном, крикнул:

— Женщины Тиеса, возвращайтесь домой! У нас есть приказ не пропускать вас в город.

— Мы пройдем через труп твоей матери, если потребуется! — ответила Пенда.

Напор человеческой массы поколебал ряды солдат. Приклады поднялись вверх, им ответили палками и камнями. Зуавы заметались. Раздалось два выстрела — Самба Ндулугу и Пенда упали...

Но что могли сделать несколько зуавов против огромной людской реки, которая неслась к морю?


Возвращение Бакайоко | Тростинки господа бога | Митинг