home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Возвращение Бакайоко

Тростинки господа бога

Небо было усеяно золотыми искорками звезд, щедро разбросанными в вышине. Земля остывала, охлаждаемая ночным ветерком, принесшим с верховьев Сенегала первые весточки о перемене погоды. Насекомые и птицы пели гимн ночи.

В непроглядной мгле нельзя было различить человека, который шел ровным, уверенным шагом по запутанным переулочкам. Он насвистывал веселую песенку, иногда останавливался, прислушиваясь к мяуканью кошек или к доносившемуся храпу. Он хотел спать, но не знал, где найти приют на ночь. «Пойти в профсоюз? Жаль будить ребят. Пожалуй, пойду к старику Бакари, он будет рад видеть меня».

Дойдя до конца тропинки, он достал зажигалку, и пламя ее осветило скромную хижину, одна из стен которой была подперта досками. Между досками было проделано маленькое оконце. Бакайоко постучал в него, потом прошел немного дальше и остановился у двери, завешенной старым одеялом.

— Кто там? — спросил надломленный старческий голос.

— Ибрагим Бакайоко, сын Нфафини Бакайоко и Ниакоры Сисэ.

— Лемле, лемле[43] входи же! Когда ты приехал?

— Твой порог первый, который я здесь переступаю, отец.

— Хорошо сделал, первый визит надлежало нанести мне. Хочешь есть?

Бакайоко почувствовал нотку тревоги в голосе старика.

— Нет, отец, я сыт.

— Входи же! Мать Фанта спит.

Они вошли в хижину, и при свете свечи, которая стояла прямо на полу, Бакайоко увидел спину спящей женщины.

Бакари сел на край кровати.

— Как поживают все твои — мать, жена?

-— Когда я уезжал, они чувствовали себя хорошо. Но я уже давно не получал от них известий. Было только одно письмо от Аджибиджи, в котором она рассказала мне о суде над Диара.

— Мы в курсе этого дела. Печально, сын мой. Зато полезно. Я был удивлен, что столько людей оказались с вами заодно.

Бакари не сводил глаз с гостя. На Бакайоко были белые в черную полоску брюки. Куртку вместе с палкой и узелком он оставил у входа. На ногах были сандалии, которые носят обычно пастухи, их кожаные ремни закреплены на щиколотке. На спине висела соломенная шляпа.

— Ты ложись спать, я пристроюсь у двери, — сказал Бакайоко.

— Ложись в углу, я дам тебе одеяло.

— Благодарю, отец, у меня все есть. Проведи ночь в мире.

Бакайоко приподнял одеяло, которое заменяло дверь и посмотрел на звезды. «В моем распоряжении два часа. Немного, чтобы выспаться, но лучше, чем ничего». Он вытащил из узелка хаусанскую накидку[44], постелил ее на землю, развязал сандалии, положил шляпу под голову вместо подушки и лег. Три минуты спустя он уже спал: такие люди умеют приказывать даже сну.

Хотя Бакари проснулся рано, в хижине не было и следа Бакайоко. «Не приснился же он мне!» Он заглянул во вое углы хижины. Спросил Фанту. Она ничего не видела и не слышала. Бакари пошел в профсоюз, где застал Лахбиба, но и тот ничего не знал о приезде Бакайоко. Над стариком посмеивались: ему мерещатся привидения! Бакари не любил, когда его звали стариком, особенно потому, что молодежь обычно произносила это слово по-французски, добавляя еще какое-то слово, то ли «тронутый», то ли «придурковатый».

Самба пошел разузнать, действительно ли приехал Бакайоко, но вернулся ни с чем. Постепенно помещение заполнялось народом: предстояло последнее совещание перед встречей с представителями администрации. Вскоре появился инспектор труда Эдуард, назначенный посредником между бастующими и дирекцией железной дороги. Все представители были налицо, в том числе и профсоюзная делегация из Дакара. В нее входил Красавчик Дауда. Дверь закрыли.

На площади перед зданием профсоюза и на прилегающих улицах стала собираться толпа, яркая одежда пестрела под полуденным солнцем. В толпе преобладали женщины и дети. Детишки шумно носились взад и вперед. Вскоре послышались вибрирующие звуки тамтама.

Бакайоко с трудом пробился через толпу. Его сразу узнали по соломенной шляпе, и руки протянулись ему навстречу. Самба, стоявший на крыльце, увидел его издали.

— Эй, бамбара дион[45], вернулся-таки! Значит, старик Бакари был прав.

Вся лестница была заполнена бастующими. Бакайоко протиснулся к двери, на ходу пожимая руки рабочим. На последней ступеньке он остановился у двери. Кузнец Бубакар обнял его и поцеловал.

— Вот ты и приехал, бамбара дион. Однако ты не разжирел, брат!

Оба вдруг замолчали. С улицы послышалось пение. Женщины под водительством Дьейнабы и Пенды шли к площади. Они пели гимн, который сложили в честь мужей:

Небосклон разгорается,

Рвется завеса тумана,

Исчезает туман

Над Дакаром и Куликоро.

Поклялись мы,

Что день этот будет решающим днем.

Ваши жены вас в этой борьбе не покинут.

Они продадут украшенья свои,

Они облегчат вам страданья.

Вы факел надежды зажгли.

Скоро все мы дождемся победы.

Разгорается день. Он всегда будет в памяти жить.

Небосклон разгорается,

Рвется завеса тумана.

Вслед за пением послышались удары тамтамов.

— Они уже собрались, — объяснял Бубакар Ибрагиму. — И с ними один белый.

— Белый?

— Да, инспектор труда.

Бакайоко прислушался к шуму, доносившемуся с площади, затем отбросил шляпу на спину и вошел в комнату. Кузнец вошел вслед за ним.

За столом сидели десять человек. Бакайоко увидел рядом с Эдуардом свободный стул и направился прямо к нему.

— Простите, что я опоздал, — сказал он и сел.

— Вы знакомы с Ибрагимом Бакайоко? — спросил председательствовавший Дуду у инспектора труда. — Он делегат от машинистов всей дороги, и одновременно он представляет рабочих Суданского района. Бакайоко, рядом с тобой сидит господин Эдуард, инспектор труда, он приехал из Дакара в качестве посредника между дирекцией и нами.

Бакайоко обвел глазами собравшихся. Он был знаком со всеми, кроме Красавчика, который сидел немного позади, между Лахбибом и Балла. Эдуард тем временем рассматривал украдкой своего соседа. Толстые, крепко сжатые губы, по бокам которых пролегали морщины, и слегка раскосые, глубоко сидящие глаза придавали лицу Ибрагима жесткое выражение. Длинный шрам, шедший от левой ноздри к нижней челюсти, еще больше подчеркивал эту суровость.

— Я думаю, можно продолжать, — сказал Бакайоко.

— Мы слушали господина Эдуарда, — сказал Лахбиб.

Инспектор труда чувствовал себя не в своей тарелке, присутствие Бакайоко смущало его. К тому же, входя в комнату, он нечаянно наступил на ногу Самба, и в его ушах еще звучала едкая реплика: «Вам мало топтать ногами колонии, вам нужно топтать ногами и их жителей!»

— Я уже сказал, что нахожусь здесь в качестве посредника между администрацией дороги и вами. Ваши требования были тщательно изучены в Дакаре. Некоторые из ниx оказались справедливыми, но их осуществление наталкивается на определенные трудности. Прошлогодний баланс оказался невыгодным для компании, и поэтому мы вынуждены временно отложить решение вопроса о пособиях многосемейным[46]. Предоставление пенсий будет зависеть от квалификации рабочих. Наконец, вопрос о повышении заработной платы должен рассматриваться в зависимости от стоимости жизни. Если вы согласны, чтобы обсуждение этих трех пунктов было временно отложено, повторяю, временно, мы можем сразу пройти к директору для переговоров. Как вы полагаете, господин Бакайоко?

— Я здесь не один, сударь...

Бакайоко стал молча набивать трубку.

— Вы все слышали, что господин Эдуард предложил нам. Мы должны отказаться от трех наших требований, — пояснил Лахбиб.

— А что же тогда остается вообще от наших требований?

— ...Я уверен, — продолжал. Эдуард, — что дирекция пойдет на уступки, чтобы возобновить работу, если вы уменьшите свои требования. Все постепенно образуется, спорные вопросы удастся решить по этапам. Можете справиться у представителей Дакара: они вам скажут, что я ваш друг и искренне стараюсь уладить возникшие недоразумения.

Лахбиб посмотрел на Дуду.

— Может быть, проголосуем, — сказал тот не очень уверенно.

Бакайоко медленно раскуривал трубку.

— Зачем голосовать, Дуду, у нас еще есть о чем поговорить, — произнес он, выпустив струю дыма к потолку.

— Время не терпит, — сказал Эдуард.

— Время действительно не терпит, но не для тех, о ком вы думаете. Сколько лет вы находитесь в Африке?

— Скоро семь лет.

— Семь лет вы работаете инспектором труда, семь лет вы знаете, что железнодорожная компания грабит нас, семь лет вы даже не пошевельнули пальцем, чтобы остановить этот грабеж. И теперь вдруг вы являетесь к нам, точно спаситель с неба.

Бакайоко замолчал и в упор посмотрел на своего соседа. Этот взгляд красноречиво говорил, что он не ждет от него ответа. Затем он повернулся к своим товарищам:

— Отвечаем ли мы за начатую нами борьбу? Мы, возможно совершали ошибки, и, безусловно, ошибемся еще не раз, но имеем ли мы право бросить на произвол судьбы тех, кто сейчас голодает, кого сажают в тюрьмы, убивают? Сей господин изволил великодушно сообщить нам, что вопрос о пособиях многосемейным зависит от результатов годового баланса. А не честнее ли будет сказать, что нам отказывают в пособиях потому, что мы имеем по нескольку жен? Для получения права на пенсию стариков заставят сдавать технический экзамен. Но когда их нанимали на работу, двадцать или тридцать лет назад, с них не спрашивали эти знания. И разве техника не шагнула с тех пор вперед? Выплата разницы в заработной плате за прошедшие месяцы требует, говорят нам, значительных сумм, а ведь нам не так уж много надо, чтобы прожить. И разве не предложили одному из нас три миллиона, не так ли, Дуду? Предположим, что мы ведем поезд и нам начинает казаться, что впереди находится какое-то препятствие, оно страшит нас. Неужели же мы остановим поезд и скажем пассажирам: «Я не могу ехать дальше, я боюсь». Нет, мы отвечаем за состав, мы должны ехать вперед, пока не убедимся, есть ли впереди действительно препятствие, которое пугает нас, то мы не должны останавливаться в пути. Искренне ли он говорит, заверяя, будто хочет нам помочь? Я не знаю, и не спрашивайте меня, верю ли я ему! Но он должен понять, что после нескольких месяцев забастовки, которые нам пришлось испытать, мы не можем видеть в нем своего сторонника. Вот все, что я хотел сказать. Я говорил по-французски, чтобы господин инспектор мог понять меня, хотя думаю, что нам следует разговаривать на нашем языке, на волоф.

Бакайоко замолчал, зажег погасшую трубку и устало откинулся на спинку кресла. Он не был злым от природы, но он только что проделал полторы тысячи километров, видел столько страданий, горя и лишений, что они не могли не наложить на него свой отпечаток. Он с удивлением почувствовал, что его пульс бьется в такт с тамтамами, звук которых доносился сюда сквозь закрытые окна.

Все глядели на него, даже Красавчик, который, несмотря на терзавшую его ревность, не мог не восхищаться спокойствием и самообладанием этого человека. Что касается Эдуарда, то он был скорее удивлен, чем возмущен жесткими словами Ибрагима. Он прекрасно понял смысл последней фразы Бакайоко: его дальнейшее присутствие здесь считалось излишним. Ему следовало бы взять свой портфель, встать и уйти, но он сидел, точно прикованный к стулу. Дирекция направила его сюда по его личной просьбе. Он делал все, что мог, чтобы оправдать оказанное ему доверие, пытаясь одновременно понять этих людей. Но они оттолкнули его. Эдуард чувствовал себя задетым, он разочаровался в миссии, которую добровольно взял на себя.

Ибрагим несколько секунд смотрел на инспектора, потом произнес:

— Вы не будете ли так любезны покинуть нас на несколько минут, нам необходимо поговорить между собой?

Лоб Эдуарда побагровел от гнева. Он схватил свой портфель и выскочил за дверь.

Как только дверь захлопнулась, Бакайоко спросил на волоф:

— Вы не возражаете?

— Правильно сделал, что выставил его, — сказал сварщик Балла, — мы достаточно взрослые, чтобы самим решать свои дела.

— Я тоже согласен.

— Я тоже.

— Мы не снимем ни одного нашего требования, — сказал Лахбиб. — Можно идти к Дежану.

Делегаты по одному спустились по узкой лестнице. От помещения профсоюза до дирекции дороги было не более десяти минут ходу. Вдоль улицы толпа образовала живой коридор. Женщины были особенно возбуждены. Снова и снова они запевали свой гимн. Дуду возглавлял делегацию, справа от него шел Лахбиб в белом полотняном костюме, на котором резко выделялся черный помятый галстук, а слева шел Бакайоко в соломенной шляпе и с неизменной трубкой. За ними следовали Самба, Красавчик, Бубакар и остальные делегаты. Шествие замыкала толпа. Перед зданием Управления железной дороги Дакар — Нигер был выстроен воинский караул. Солдаты расступились, чтобы пропустить делегацию, затем снова сомкнули ряды. Стихли звуки тамтама.

— Всем ждать здесь! — объявила Пенда, воспользовавшись наступившей тишиной.

— Но переговоры могут длиться весь день, — возразил ей старший сержант полиции, явно оробевший перед толпой женщин.

— Мы много месяцев ждали этого дня! — ответила Пенда.

Она взобралась на ближайшую тумбу и затянула песню:

Разгорается день. Он всегда будет в памяти жить.

Небосклон разгорается...

Женщины подхватили, и тамтамы зазвучали вновь.

Встреча между представителями забастовочного комитета и администрацией железной дороги должна была происходить в зале на третьем этаже. Директор Дежан и его ближайшие сотрудники уже давно собрались, и вынужденное ожидание казалось им унизительным. Кроме молоденького Пьера, приехавшего с рекомендациями и протежируемого сейчас мадам Иснар, — он в течение последних дней с интересом следил за разыгрывавшимся перед ним спектаклем, не совсем понимая его смысл, — все остальные тяжело переживали события, еще недавно казавшиеся им просто немыслимыми.

Наиболее неожиданным и непонятным создавшееся положение оказалось, пожалуй, для Де- жана. Спор между предпринимателями и наемными рабочими предполагает наличие и тех и других. Но ведь он, Дежан, не предприниматель: он выполняет определенную функцию, которая совершенно естественно дает ему абсолютную власть над существами с темной кожей, то есть не над наемными рабочими, с которыми можно договариваться и спорить, а над людьми низшей расы, чей удел — беспрекословное повиновение.

Приподняв занавес, он смотрел на толпу, запрудившую улицы, на лица, глянцевитые от пота, на пестрые бубу и разноцветные набедренные повязки, слушал песню женщин, заглушавшую тамтамы. Песня ширилась, ее подхватывали все новые группы.

Чтобы прервать тягостное молчание, Виктор вернулся к начатому разговору:

— Хватит нянчиться с Лебланом. Он не может больше оставаться здесь.

— Им займется доктор Мишель, — сказал Иснар, — я уже звонил ему, он согласен. Подумать только, эта сволочь посылала деньги неграм! Он явно не в своем уме!

— Прекрасно, — сказал Дежан. — Я знаю Мишеля — он тертый калач и сделает все необходимое. Он найдет что-нибудь получше сумасшествия, какую-нибудь болезнь, которая была у Леблана еще до приезда в колонию: меньше расходов для компании.

Дежан увидел в окно человека в пробковом шлеме, который с трудом пробирался через толпу.

— Вот и Эдуард, — произнес он громко, затем добавил сквозь зубы: — Черт возьми, он идет один!

Не успел инспектор труда войти в комнату, как все окружили его. Он снял шлем, вытер мокрый от пота лоб и заговорил:

— Сволочь Бакайоко, мерзавец, он все испортил! Остальные поняли, зачем я пришел, они стали уже прислушиваться к моим советам, но, когда он явился, все пошло прахом. Ненавистник белых! Проклятый расист! Он дошел до того, что хотел запретить им говорить по-французски!..

Дежан не выдержал: гнев, накапливавшийся в нем в течение нескольких дней, хлынул наружу:

— Ну что ж! Он еще увидит, с кем имеет дело! Заговорит по-французски как миленький! В тысяча девятьсот сорок втором году я бы его повесил. Эх, если бы в Дакаре меня поддержали...

Пьеро стоял у окна, поглощенный тем, что происходило на улице. Толпа разбилась на небольшие группы. На площади начались танцы. Молодой человек вспомнил, что во Франции ему рассказывали. будто негры танцуют и поют по любому поводу. «Какой прекрасный сюжет для моего письма!» — решил он и попытался разобрать слова доносившейся песни. Обернувшись, он спросил:

— О чем поют эти женщины? Очевидно, это имеет отношение к забастовке.

— Да что ты! — ответил Иснар. — Обычные крики, как всегда. При чем тут забастовка? Что эти женщины понимают в ней? Они просто шумят, это им нравится.

Пьеро не ответил. Он увидел, как толпа широко расступилась, пропустила большую группу людей и двинулась вслед за ними.

— Они идут! — закричал он.

Все вскочили и бросились к окнам, раздвигая занавески. Крики, песни, призывы доносились и сюда. Стараясь сдержать свой гнев и даже не заметив, как он сломал в зажатом кулаке оправу очков, Дежан сказал:

— Сядьте на свои места, господа!

Все расселись. Последним занял свое место Пьеро.

В эту минуту открылась дверь, и первым в нее вошел Лахбиб.

— Здравствуйте, господа!

Вместо ответа раздались какие-то глухие звуки, скорее напоминавшие ворчание. Не дождавшись приглашения, профсоюзные делегаты заняли свободные стулья вокруг стола. Сварщик Балла оказался рядом с Дежаном. Он впервые видел директора так близко и, опустив глаза, украдкой взглянул на товарищей. Дуду сидел между Лахбибом и Бакайоко, как раз напротив Иснара. Когда все уселись, наступило неловкое молчание. Инспектор труда счел своим долгом посредника начать разговор первым.

— Мы будем говорить по-французски... — сказал он, глядя на Бакайоко.

— Поскольку мы находимся среди французов, — добавил Виктор с иронической усмешкой.

— За неимением общего языка придется говорить по-французски, — ответил Лахбиб.

Но Эдуард продолжал настаивать.

— Вы согласны, господин Бакайоко?

Ибрагим сидел как обычно, откинувшись на спинку стула, подавшись немного в сторону. Он посмотрел на инспектора.

— Я здесь не один представляю забастовочный комитет. Но, принимая во внимание, что ваше незнание хотя бы одного из наших языков является препятствием для вас, мы будем говорить по- французски. Это вопрос вежливости. Впрочем, и этой вежливости скоро придет конец.

Все посмотрели на Бакайоко. Лицо Дежана покрылось багровыми пятнами. Виктор даже привстал.

— Взвешивайте свои слова! Это вам может дорого стоить!

— Потише! — ответил Бакайоко. — Мы пришли сюда для разговора на равных началах, и ваши угрозы никого не испугают.

Переговоры предстояли бурные. Обе стороны приглядывались друг к другу, и глухая стена молчания постепенно встала между ними.

Сдерживая гнев, Дежан заговорил:

— Итак, давайте рассмотрим ваши жалобы.

— Это не жалобы! — возразил Лахбиб.

Дежан сделал вид, что не слышал, и продолжал:

— Пересмотр тарифов заработной платы...

— Повышение на двадцать процентов, — машинально добавил Дуду, раскладывая перед товарищами бумагу для записей, хотя прекрасно знал, что добрая половина из них не умеет писать.

— ...ежегодные отпуска, пенсии, пособия многосемейным, — продолжал Дежан.

— ...выплата разницы за прошедшие месяцы, установленная соглашением от июля тысяча девятьсот тридцать шестого года, ежегодная премия машинистам в шесть тысяч франков, как и для французских железнодорожников, — снова прервал Дуду, развертывая перед собой «Журналь офсьель» годовалой давности.

— Все? — спросил Дежан. — Не кажется ли вам, что это многовато?

— Не кажется ли вам, что ваш грабеж длился слишком долго? — ответил Бакайоко.

— Вы не уполномочены говорить здесь!

— Взгляните на список делегатов, там стоит мое имя.

— Если вы будете продолжать разговаривать в таком тоне, я прекращу переговоры, — произнес Дежан, стукнув кулаком по столу.

Дуду наклонился к Лахбибу и сказал ему на языке волоф:

— Может, лучше будет, если Бакайоко пока помолчит. Красноухие могут совсем разозлиться и отправить нас ни с чем. Они только этого и ждут.

— Бакайоко, не отвечай им, иначе они сорвут переговоры, — согласился с Дуду Балла.

Молоденький Пьеро, с интересом следивший за поединком, спросил, не задумываясь:

— О чем вы говорите между собой? Я не понимаю.

— Когда мы доволен, мы говорил французски, и ты понимай, а если не доволен, ты не понимай, — произнес Балла, собрав все свои познания во французском языке, и обвел гордым взглядом сидящих за столом.

Бакайоко, чуть улыбнувшись, достал кисет и стал набивать трубку.

— Нельзя сказать, что вы вошли сюда с добрыми намерениями, — сказал инспектор труда. — С какими же результатами мы выйдем отсюда?

— Надо, чтобы каждый внес свою долю добрых намерений, господин Эдуард, — ответил Лахбиб.

— Хорошо, давайте посмотрим, каковы ваши добрые намерения, — сказал Дежан. — Вы, надеюсь, понимаете, что следует снять с обсуждения вопросы о пособиях многодетным и о выплате надбавок к зарплате?

— Почему? — спросил Дуду.

— Да потому, что вы многоженцы! Кто может разобраться в вашем потомстве? — сказал Виктор.

— Стоит вам дать эти пособия, как вы купите себе новых жен, и у вас появятся новые дети. Управление дороги Дакар — Нигер не ясли, черт возьми! — не выдержал Иснар.

— Во Франции все имеют право на это пособие.

Реплику подал Красавчик. Только что, когда они пересекали площадь под приветствия толпы, он вдруг почувствовал новый прилив бодрости.

«Вернулось время богатырей, — подумал он, — время бравых дамелей[47] Сенегала».

— Но во Франции запрещено многоженство! — бросил Виктор, и Красавчик не нашелся, что ответить.

— Итак, мы, значит, не имеем права на пособия по многосемейности? — спросил Дуду.

— Нет и еще раз нет! — закричал Дежан.

Он знал, что будет вынужден пойти на компромисс. Сезон сбора арахиса подошел к концу, пора было перевозить урожай в Дакар, Рюфиск, Каолак. Уже сейчас на него нажимали промышленники, торговцы и даже сами акционеры дороги. Но уступить в вопросе о пособиях означало для Дежана пойти на компромисс не с бастующими рабочими, а с неграми, то есть узаконить обычай низших существ, уступить не трудящимся, а черным. На это Дежан пойти не мог.

В это время Лахбиб заговорил снова:

— Вопрос о полигамии касается, пожалуй, только нас, но когда вам нужно, вы всегда пользуетесь им в своих интересах. Так, например, когда вы берете в армию наших юношей, вы их не спрашиваете, родились ли они от двоеженца. Эта железная дорога тоже построена руками людей, рожденных, как вы говорите, «во внебрачных союзах».

Лахбиб не смог закончить свою заранее тщательно приготовленную речь, ибо Дежан, вскочив, завопил:

— Знаю я ваши лживые выдумки! Это большевики подсказывают вам! Да как вы смеете оскорблять нацию, целую расу, которая стоит на сто голов выше вашей?

— Господин директор, вы представляете здесь не нацию, не расу, а класс. Мы тоже представляем класс, чьи интересы противоположны интересам вашего класса. Мы пытаемся найти почву для соглашения. Вот и все.

Боясь, что Дежан снова вспыхнет, инспектор труда поспешил вмешаться:

— Если мы не можем прийти к соглашению, почему бы вам не пригласить в качестве посредника одного из ваших депутатов, которых вы выбирали во французский парламент?

При упоминании о депутатах Бакайоко, сидевший молча по просьбе товарищей, не выдержал.

— Наши депутаты? — Его рот скривился в иронической усмешке. — Хотите знать, что мы о них думаем? Их мандат — это нечто вроде патента на обогащение. Мы-то их хорошо знаем. Некоторые из них до того, как стали депутатами, не имели даже второй пары штанов, а теперь у них и квартира в городе, и вилла за городом, и машина, и счет в банке, и акции различных компаний! Что у них общего с темными людьми, которые выбрали их по своей неграмотности? Они стали союзниками капитала, хозяев, и вы хотите, чтобы мы вынесли на их суд наш спор? Нет, тысячу раз нет! Если бы вы хоть немного соображали, то вы давно бы, господин директор, поняли, что вести переговоры можно и должно только с нами!

Дежан почти не слушал Бакайоко, на языке у него вертелся один вопрос:

— Кем бы вы были без Франции и французского народа?

— Мы знаем, что такое Франция, и уважаем ее. Мы не являемся врагами Франции, но я повторяю еще раз: речь идет не о Франции, не о французском народе. Речь идет о наших требованиях, которые мы предъявили администрации железной дороги!

Дежан тяжело поднялся с кресла. От жары и злости лицо его приняло кирпичный оттенок. Он распахнул настежь балконную дверь. Пение и звуки тамтамов хлестнули его по лицу.

— Нельзя ли заставить их замолчать?

— Обратитесь к их депутатам! — ответил Бакайоко.

Дежан захлопнул дверь балкона и пошел к столу, но, проходя мимо Бакайоко, он вдруг остановился и, прежде чем кто-нибудь смог предупредить его жест, дал машинисту пощечину. Бакайоко вскочил, с грохотом опрокинул стул и схватил директора за горло. Сидевшие рядом бросились разнимать их.

— Не трогай его, Бакайоко! — произнес на волоф Лахбиб. — Он только этого и ждет. Ради рабочих, не тронь его.

Дуду пытался разнять пальцы Бакайоко, судорожно сжимавшие шею директора.

— Ты что, не видишь, что он уже полумертв от страха? Оставь его!

Дежан, напряженно ловя воздух, стоял с раскрытым ртом, с повисшими руками. Бакайоко отшвырнул его в сторону, и он упал бы, если бы Лахбиб не подхватил его на руки.

Оскорбления и ругательства сыпались со всех сторон. Дежан снова уселся в кресло, и в комнате повисла тишина, полная ненависти и тревоги.

Дуду собрал свои бумаги, разлетевшиеся по столу.

— Итак, как с нашими требованиями? — спросил он глухим голосом.

— Ничего вы не получите, ничего! Шиш! И всех вас я уволю, — прохрипел Дежан.

— Как бы вам не пришлось самому убраться отсюда, — произнес Бакайоко и нагнулся за трубкой.

И снова, как два часа назад, цепочка солдат разомкнулась, пропуская делегацию рабочих. Красавчик и Балла шли впереди. Пестрая и кричащая толпа бросилась им навстречу. Бакайоко поднял руку вверх:

— Все узнаете! Пропустите нас, мы идем в профсоюз. Через полчаса митинг на площади Али Нгер!


В «Ватикане» | Тростинки господа бога | Поход в Дакар