home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Старый сторож Сункаре

Тростинки господа бога

Когда, в первый день забастовки, у железнодорожного пакгауза началась стрельба, сторож Сункаре поспешил убраться подальше от пуль и всю ночь просидел, притаившись в своем углу. В глубине души он был доволен тем, что войска разделались с бунтовщиками. Ему казалось, что рабочие вот-вот вернутся в депо, и тогда он сможет с торжеством сказать им: «Вот видите, я ж вам говорил!» В больном и одиноком Сункаре говорили горечь и озлобление.

В начале забастовки у него еще был кое-какой запас риса, и в течение первых двух недель он нигде не показывался. Старик жил один в огромном депо, где ему отгородили каморку, сложенную из толя и досок и прижатую к стене цеха. Все убранство ее состояло из кровати, сооруженной из старых ящиков и покрытой мешками из-под угля. Рядом с этим жалким ложем стоял ящик, служивший столом: на нем лежали две книги на арабском языке, четки и миска. В углу на гвозде висели два длинных бубу. Двери не было — ее заменял распоротый мешок.

Сункаре сидел на кровати, вытянув больную ногу и склонившись набок, как накренившееся судно. Рядом лежала его палка. За истекшие недели сторож очень одряхлел, его трудно было узнать: глаза ввалились, покрытое морщинами лицо сжалось, как высушенная винная ягода, большие уши, казалось, вот-вот отвалятся от черепа, кожа приняла землисто-черный оттенок. Старика мучило полное одиночество. Частых гостей у него и раньше не бывало, но несколько старых рабочих иногда заглядывали к нему. Время, однако, делало свое дело, старики поумирали.

Сункаре встал, опершись о палку и край кровати. Надел поношенные сандалии, из которых торчали его побелевшие, потрескавшиеся пятки. Согнувшись пополам, чувствуя тяжесть в голове и пустоту в желудке, он машинально пошел вперед. А когда чуть выпрямился, чтобы передохнуть, то обнаружил, что дошел до машинного зала. Это было большое четырехугольное помещение, заставленное токарными, фрезерными, строгальными станками и другими машинами, названия которых он даже не знал. Все стояло в полной неподвижности, и именно это навевало отчаянную тоску. Сункаре отчетливо слышал в абсолютной тишине собственное дыхание. Он медленно обвел глазами умолкнувшие машины и заметил, что повсюду — на приводных ремнях и маховиках, на электрических лампочках и рычагах — висит густая сетка паутины. Он потянул носом и почувствовал только холодный запах железа и стали; исчез запах людского пота. А ведь здесь работали сотни людей! На какое-то мгновение старику показалось, что он слышит крики, разговоры, стук машин, грохот моторов; этот шум оживил в его воображении заглохший цех, разгоряченные тела рабочих снова пахли потом. Но видение быстро исчезло, перед ним опять были неподвижные зубчатые колеса, поршни, валы, рычаги и тиски. Старый сторож почувствовал, что у него сжимается сердце. Как много в его жизни было связано с этим теперь застывшим металлом!

Через четыре больших окна в помещение проникли лучи солнца. Два из них легли наискось на цементный пол, на неубранные кучи хлама и железной стружки; еще два заиграли на стенах. Внимание старика привлек солнечный луч, в котором мелькали мириады пылинок, осветивший медную трубу, зажатую в тисках. Сторож подошел поближе; на жирной, пыльной поверхности станка виднелись следы небольших лапок. «Здесь есть крысы, — пробормотал он, — если бы мне удалось поймать одну, я бы ее съел». Он узнал станок: «Здесь работал бузотер Иоро. Я хорошо знал его отца...» Сункаре прислонился к жесткому дереву: «Как же я постарел! Все эти машины были установлены при мне. Они всегда будут в лучшем положении, чем мы, — их ремонтируют, чинят, обновляют. Я ведь знал машины, которые стояли тут до этих. Тогда здесь заканчивалась железнодорожная линия из Дакара. Уже в то время поговаривали, что «Дым саванны» дойдет до Бамако, — и никто этому не верил. Но когда имеешь дело с красноухими, не следует ни в чем зарекаться. Разве не поучительна история Мура Диаля, по прозвищу «Добытчик», которую рассказывал мой отец? Добытчик ни за что не соглашался, чтобы железнодорожные рельсы проходили по его участку, — ведь он извлекал из него немалый доход, взимая с прохожих подорожную пошлину. Но красноухим наплевать было на Добытчика. Их начальник — он носил круглую шапку с черным кожаным козырьком на лбу, от солнца, — посадил солдат в вагоны. Те доехали до владений Добытчика, начали стрельбу, и на его земле валялись потом трупы, потому что стреляли только с одной стороны. Добытчика арестовали, отправили сначала в Сен-Луи, а потом в Дакар, в большой зал, где держат речи тубабы. Те, кто побывал в этом зале, говорят, что он весь красный. О Добытчике разговоров больше не было, разве кто скажет что-нибудь на ухо соседу. Так никто и не узнал, что с ним сталось.

Сункаре очнулся от воспоминаний и, несмотря на время дня и проникавшие в помещение солнечные лучи, почувствовал холод; ощущение было такое, словно по спинному хребту переливается ледяная жидкость. Старик вспомнил о бессонной ночи, которую провел несколько дней назад. Он лежал на своем ложе, испытывая муки голода, размышлял, и неожиданно из глубины его души вознеслась молитва. «Всевышний, — говорил он, — я твое любимое дитя, я одиноко продолжаю свой путь. Я столько уже выстрадал, а стою лишь на пороге испытаний. Почему я обречен? Господи, зачем ты допускаешь, что злой человек делает свои дурные дела, а хороший погибает под бременем нищеты? Ты останавливаешь руку праведника, которая подымается, чтобы исправить нанесенную обиду. Всевышний, существуешь ли ты на самом деле? Нигде ни разу не видел я проявления твоей доброй воли. Господи, ты божество, управляющее миром, ты одарил меня своей милостью, так, может быть, я на нее не откликнулся? В таком случае прости меня, всевышний, но сделай что-нибудь, потому что я голоден, по-настоящему голоден. Ты меня любишь, о боже, так помоги мне. Я заслужил твою помощь!»

На этом Сункаре закончил свою молитву, но всю ночь его преследовала мысль о смерти. Он вскакивал при малейшем порыве ветра, от которого начинал колыхаться старый мешок, заменявший дверь. Как бесконечно долго длилась эта ночь, как мучила его мысль о скорой смерти! Эта мысль вызывала дрожь в спине, ему казалось, что в тишине, царившей в большом пустом цехе, слышно дыхание потустороннего мира. Сункаре вспомнил о первой забастовке в Тиесе, в сентябре тридцать восьмого года. Перед глазами всплыли лежавшие на площади трупы, высушенные ветром пятна крови, валявшиеся на земле сандалии, фески и шапки погибших. Теперь бастуют сыновья убитых. Над ними издеваются, их избивают, морят голодом, а они держатся. Как все это странно, в самом деле, очень странно! Сункаре ничего не понимал, хоть и был одним из самых старых рабочих железнодорожной компании. Над ним часто подшучивали, потому что он всегда путался в цифрах, когда речь заходила о том, сколько лет он работает на железной дороге Дакар — Нигер. Тридцать пять? Или все пятьдесят? Всю свою молодость и зрелые годы он проработал на дороге, а потом, когда умер сторож из депо, ему предложили занять его место. Он всегда был благодарен за это компании, эта должность имела свои преимущества. Но сейчас, что станет с ним сейчас? Старого сторожа никогда не тревожила мысль о завтрашнем дне — коран учил жить настоящим и предоставлять будущее воле божьей. Он твердо усвоил лишь одно: он воскреснет после смерти в другом образе. И все-таки смерть страшила его.

Сункаре вздрогнул. На краю станка появилась крыса, длинная, большая. Она испугалась не меньше сторожа и застыла на месте, вытянув острую морду. Сункаре не спускал с нее глаз. Он никогда не пробовал крысятины, но был так голоден, что уже заранее облизывался. Крыса была толстая, жирная. Если сварить ее, мясо наверняка будет съедобным. На инструментальном ящике возле станка появилась вторая крыса —самка. Она была светлее, чем самец, сидела на задних лапах, а передними чистила мордочку. Осторожно, почти не шевелясь, не спуская глаз с самца, старик сделал быстрое движение рукой по направлению к металлической трубе. Но крысы оказались проворнее: они мгновенно исчезли, металлическая труба стукнулась о цементный пол, нарушив на мгновение тишину в пустом цехе.

Тяжело вздохнув, Сункаре поплелся из депо, опираясь на палку. Ему вспомнилось, как он приходил на рынок к Дьейнабе. Он долгие годы столовался у нее и стал почти членом ее семьи. Иногда он сам расплачивался за еду, а иногда подмастерья приносили ему пищу в цех, и тогда он расплачивался за еду охапкой дров, которые готовил накануне, распиливая старые доски. С тех пор как началась забастовка, он готовил себе пищу сам, ел рис, только рис. А теперь и тот кончился. Никто ни разу не принес ему поесть, никто ни разу даже не заглянул к нему. «Меня бросили, — думал он, — бросили, как старого пса, которого и кормить-то больше не стоит».

Возле товарного вагона, превращенного в жилье, беседовали три его обитательницы. Вокруг суетились ребятишки. В нескольких шагах от них сидела слепая Маймуна. Скрестив ноги, она печальным голосом напевала протяжную мелодию. Дьейнаба нервно покусывала чубук трубки, слушая соседку, крупную женщину с очень черной кожей и разорванными мочками ушей, как это было когда-то в моде.

— Еды хватит только на сегодняшний вечер, — говорила та. — У нас осталось одно кило риса на двенадцать тростинок господних, в том числе на восемь малышей. Помощи, которую оказывает комитет, не хватает. Из Дьюрбеля, говорят, приезжают торговцы. У них есть рис, но только у нас нет денег. Не понимаю, почему не дают больше пособия многодетным. Я думаю, Дьейнаба, что это несправедливо.

— Не знаю, что справедливо и что несправедливо. Различить это становится так же трудно, как отделить в одном и том же котелке холодную воду от горячей. Я говорила с Самба Ндулугу, он объяснил, что сейчас сделать ничего больше нельзя. Деньги, которые они получили из Тугэля[42]. Дагомеи, Гвинеи и еще какой-то страны, — названия не помню — розданы целиком. В кассе пусто. Последний раз деньги прислал Бакайоко из Каолака.

Я знаю одно: не будем получать денег, мужчинам придется приступить к работе...

К женщинам неожиданно подошел старый сторож. Все трое удивленно смотрели на него: они совсем забыли о его существовании.

— С миром ли течет беседа? — спросил старик.

— С миром, — ответили все трое сразу.

— Слава аллаху! — произнес Сункаре, с трудом усаживаясь на землю рядом с ними.

Женщины замолчали, их стесняло его присутствие. Они переглянулись, затем те, что помоложе, поднялись и вошли в вагон, оставив Дьейнабу вдвоем со сторожем.

— Хе, плохи дела, Сункаре, — сказала торговка непривычным для нее робким тоном.

Сбитый с толку ее робостью, сторож ответил:

— Такова жизнь... на то воля божья.

Дьейнаба посмотрела на него в упор, он невольно опустил глаза.

— Очень жаль, Сункаре, — произнесла она, — но здесь ты ничего не найдешь, едва наберется кило риса на весь дом, а нас много, как ты знаешь.

Сторож понял. Ему предлагали уйти. Он прикусил губу:

— Я ведь могу и подождать, Дьейнаба. Может быть, удастся уделить мне немного риса потом?

Дьейнаба встала:

— У меня не хватает риса для всех. Ты ведь работаешь, ты ведь не ушел из депо. Все мужчины бастуют, кроме тебя. Куда ты деваешь деньги, которые получаешь? Обратись к мисье Дежану, пусть он даст тебе денег, чтобы купить еду!

Она говорила громко и решительно. Ее голос привлек внимание других женщин, они вышли из вагона и встали рядом. Сункаре медленно поднялся на ноги.

— Поговори с мужчинами, — посоветовала Дьейнаба. — Они в профсоюзе.

Старый сторож хотел быстро уйти, но было жарко, и он чувствовал, что слабеет. Болел живот, он еле передвигал ноги. Проходя через рынок, он подумал о том, что никогда раньше не видел в Тиесе так много нищих. Они встречались на каждом шагу — калеки, прокаженные, голые ребятишки. Ему хотелось бы последовать их примеру: стать под деревом и протянуть руку. Но какой же это позор для него, старейшего рабочего железнодорожной компании!

Он доплелся до лавки сирийца. Не успел старик переступить порог, как хозяин закричал:

— Хватит! Хватит на сегодня попрошаек! И не вздумай входить сюда!

Сириец Азиз сидел за столом позади конторки в обществе своего тестя и жены, которая при виде старика закрыла лицо муслиновой вуалью.

Сункаре застыл на пороге. Сириец снова воскликнул:

— Да пожалей ты меня наконец! Я же не единственный торговец в Тиесе, ступай к другим!

Но старый сторож его не слышал. Он не спускал глаз с тестя лавочника. Толстяк жадно ел. хватая огромные порции какой-то зеленоватой смеси, которую вместе с хлебом запихивал в рот. Как собака, ожидающая подачки у стола, следил Сункаре за движением руки толстяка, за работой его челюстей. Вылизав тарелку, обжора всунул в рот мизинец и ногтем поскреб зубы и десны. Жена лавочника, наблюдавшая из-под вуали за старым сторожем, сказала что-то на арабском языке. Толстяк вынул палец изо рта и отрыгнул. Азиз встал, обошел конторку, взял старика за плечи и выставил его за дверь.

Сункаре снова мучительно ощутил свое одиночество. Поблизости находилось помещение стачечного комитета, но он не решился идти туда из боязни, что и там его прогонят. По телу бежали мурашки, они подымались от поясницы кверху, затем от плечей спускались по рукам вплоть до кончиков пальцев. Дважды у него из рук чуть не выпала палка. «Конец», — подумал он, потом передохнул под тенью мангового дерева и побрел дальше. Словно рой мух, кружили вокруг него воспоминания, картины прошлого: детство, нежное, как шелк, женитьба, устроенная отцом, первые получки и первые сбережения на выплату приданого. Затем произошел дурацкий несчастный случай: вспышка пламени, заставившая его соскочить с паровоза. Он сломал бедро. Долгие месяцы пришлось лечиться у костоправов, — на это ушли все деньги. Он оказался искалеченным на всю жизнь и не мог уже иметь детей. «Умрешь, никого после себя не оставив. Никто не будет носить твое имя, род твой закончится вместе с тобой...»

— Перед ним возникла чья-то тень.

— А, это ты, Бакари? — произнес он удивленно.

Сункаре и Бакари принадлежали к одному поколению, но встреча не обрадовала старого сторожа. «Он станет насмехаться надо мной, — решил он, — он заодно с забастовщиками. Они бастуют, но имеют что есть!»

— С миром ли живешь? — спросил Бакари.

— Слава аллаху, чувствую себя хорошо, — ответил Сункаре, нервно постукивая палкой о землю, — но из-за этой истории, — он сознательно избегал слова «забастовка», — совсем не выхожу, надо щадить ноги на случай, если придется бежать.

Бакари с трудом подавил приступ кашля.

— Ну, мне бежать от солдат ни к чему. С моим туберкулезом я все равно долго не протяну. — Он ладонью потер тощую грудь.

К Сункаре понемногу вернулось самообладание.

— Ну, а как ведут себя наши молодые петухи?

— Дерутся, как настоящие мужчины. Гляжу на них и чуть не завидую. Эх, как жаль, что все это не произошло в наше время! Они днем и ночью начеку, и ты подумай только, получают отовсюду деньги и кучи писем. Мне надо научиться французскому языку!

«Скотина, — подумал в это время про себя Сункаре, — теперь он расхваливает мне забастовщиков. И ведь знает, что я голоден! Бог должен был бы прибрать их всех одновременно со мной». Он произнес вслух:

— Ты хочешь изучить французский в твои годы? Шить тебе осталось уже немного... ты бы лучше смирил свой дух перед всевышним.

Бакари хотел что-то возразить, но новый приступ кашля заставил его согнуться в три погибели. Он вытащил из-под своего бубу тряпку и вытер глаза и лоб. Затем сказал:

— Видишь ли, тело — обиталище души. Как можно спасти свою душу, если ничего не знаешь о своем теле, не знаешь даже, отчего оно страдает? Времена и вправду наступили тяжелые, но сейчас надо довериться молодым. Я думаю, что мы добьемся пенсии. Ты будешь ее получать наравне со всеми и даже дольше, чем я. А мне пора на свалку, даже в переливку и то не гожусь!

Сункаре раздражал этот разговор, ему надоело слушать. Он проклинал Бакари и забастовку.

— Пойду домой, — произнес он, — живи счастливо и с миром.

— Спасибо. Желаю тебе того же. В следующий раз заходи ко мне, меня всегда можно найти в профсоюзе... вместе с молодежью!

Сункаре медленно поплелся в депо. Его одолевали мрачные мысли. «Небось не сказал, чтобы я пошел вместе с ним к молодежи, что там мне дадут немного рису. Вместо этого тыкал мне в лицо своей забастовкой».

Погруженный в свои мысли, он вошел в мастерскую по ремонту двигателей. Там тоже стояла мертвая тишина. Ярко блестела медь дизелей. Они выстроились длинными рядами, массивные, мощные, невозмутимые, как божества. Здесь они были в своем храме, здесь они окуривались фимиамом — острым запахом подогретого смазочного масла. Здесь за ними ухаживали, здесь перед ними преклонялись, заменяли их изношенные или испорченные детали. Здесь, среди свиста и шума кузнечных мехов, среди стука валов работали лучшие специалисты. Из рук в руки переходили поршни, рычаги, рукоятки. А почти рядом широким кругом расположились локомотивы, похожие на хоровод диковинных существ из чугуна и стали, неожиданно застывший на месте.

Сункаре очутился перед огромным чаном для смазочного масла. На противоположном краю чана он вдруг снова увидел крысиную пару. Самка поглаживала усики, самец притаился у кучи тряпок: не божества, а демоны мастерских. У сторожа закружилась голова, судорога свела живот, все поплыло перед глазами. Ему казалось, что чан то надвигается на него, то тихонько пятится назад. По спине снова пробежал ледяной холодок. Крысы, увидев его, отскочили немного и снова застыли в ожидании.

Сункаре нагнулся, чтобы поднять палку, но у него не хватило сил выпрямиться, и он тяжело свалился в чан. Голова с шумом стукнулась о цементное дно, тело странно вздрогнуло; руки хватали некоторое время воздух, потом опустились на жирное дно, одна из них судорожно сжала палку, ноги согнулись, разогнулись, вытянулись...

Теперь крысы спустились в чан; впереди шла самка. Она остановилась у ног лежавшего неподвижно человека, нерешительно переминаясь с лапы на лапу, потом подошла ближе, втянула носиком воздух и вонзила острые зубы в сероватую потрескавшуюся кожу пяток.

Словно по таинственному сигналу, отовсюду показались крысы. Они тоже спустились по стенкам в чан, чинно обошли вокруг распростертого тела, потом две из них посмелее вскарабкались на него и принялись за дело...


Мам Софи | Тростинки господа бога | Пенда