home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 2

К тому времени, когда Монтдоры с Полли вернулись из Индии, я уже считалась взрослой и провела в Лондоне свой первый сезон. Мать Линды, моя тетя Сэди (леди Алконли) представила нас с Линдой обществу и вывозила на все балы дебютанток, где мы общались с такими же застенчивыми и смущенными молодыми людьми, какими были мы сами. Это было больше похоже на представление, совсем не похоже на реальную жизнь и совершенно не похоже на то, к чему нас готовили с детства. К концу лета Линда была обручена, а я вернулась в родной дом в графстве Кент к тете Эмили и дяде Дэви, которые освободили моих собственных разведенных родителей от скучного бремени воспитания ребенка. Я считала жизнь дома довольно унылой и однообразной, как и многие молодые девицы, которых внезапно перестали обременять уроками, и не знающие, чем теперь занять ум, пока в один прекрасный скучный день на меня не свалилось приглашение погостить в Хэмптоне в октябре.

Тетя Эмили нашла меня в саду, сидящей с письмом леди Монтдор в руках. Леди Монтдор сообщала, что общество будет довольно взрослым (в основном женатые молодые люди), но она очень хочет, чтобы я составила компанию Полли. Конечно, для нас, девушек, будут приглашены двое молодых мужчин. Как жаль, что именно в этот день дядя Дэви напился. Я размышляла, можно ли показать ему письмо прямо сейчас, оно, безусловно, заинтересовало бы его. Но я была вынуждена подождать, дядя Дэви был почти без сознания, и его хриплое дыхание было слышно по всему дому. Хочу сказать, что я не обвиняю моего дядю в невоздержанности — употребление алкоголя было чисто терапевтическим средством. Дело в том, что он следовал новой теории оздоровления, модной, как он заверил нас, в то время на континенте.

«Цель состоит в том, чтобы разогреть железы серией толчков. Нет ничего хуже для тела, чем вести спокойную размеренную жизнь, придерживаясь установленного режима, такая жизнь очень быстро загонит вас в гроб. Напрягая ваши железы, вы заставляете их реагировать, молодеть, держите их в напряжении, чтобы они никогда не знали, чего ожидать от вас дальше, и тем самым поддерживаете их тонус и здоровье, чтобы они могли справиться со всеми сюрпризами». Соответственно, он ел то как Ганди, то как Генрих VIII, проходил пешком по десять миль или весь день лежал в постели, дрожал в холодной ванне или потел в горячей. Ни в чем не знать меры! «Так же очень важно время от времени напиваться». У дяди Дэви было, однако, слишком много регулярных привычек, поэтому, чтобы компенсировать наносимый ими вред, он напивался в каждое полнолуние. Находясь под влиянием Рудольфа Штайнера, [3]он был очень чувствителен к росту и убыванию луны, и я смутно догадывалась, что уровень огненной воды в его желудке зависит от лунной фазы.

Дядя Дэви был моим контактом с настоящим миром в противовес миру светских условностей. Обе моих тетки отказались от него еще в раннем возрасте, так что его существование было для них чистой формальностью, а моя мать, их сестра, давно исчезла из поля зрения. Дэви, однако, сохранил к нему своеобразную симпатию и периодически совершал туда короткие туристические экскурсии, из которых возвращался с целым ворохом сплетен. Я не могла дождаться, когда смогу обсудить с ним этот новый поворот в моей жизни.

— Вы уверены, что он слишком пьян, тетя Эмили?

— Абсолютно уверена, дорогая. Мы должны оставить его в покое до завтра.

Между тем, следуя правилу отвечать на письма в день их получения, она сразу написала и отправила ответ. На следующий день, когда зеленый дядя Дэви предстал перед нами с ужасной головной болью («О, это великолепно, какой взрыв метаболизма. Я только что говорил с доктором, он очень доволен реакцией»), он выразил сомнение в правильности ее действий.

— Моя дорогая Эмили, ребенок там умрет от ужаса, вот и все.

Он рассматривал письмо леди Монтдор. Я знала, что его слова являются сущей правдой, я чувствовала это всем сердцем, когда тетя Эмили читала мне свой ответ на приглашение, но я была полна решимости поехать, эта идея в моих глазах была опасной и притягательной, как дыхание бездны.

— Я уже не ребенок, Дэви, — сказала я.

— Взрослые люди тоже умирали от ужаса в Хэмптоне, — ответил он.

— Два молодых человека для Фанни и Полли, подумать только! Вам подсунут двух престарелых ловеласов, если я еще не забыл хэмтонские порядки. Не смотри на меня так, Эмили. Если ты намерена вытолкнуть этого ребенка в высший свет без спасательного жилета, мы должны вооружить ее знанием жизненных фактов. Я все-таки не понимаю твоих намерений. Сначала ты заботишься, чтобы она общалась только с самыми безобидными людьми и держала нос строго на Пойнт-стрит [4]— правильная точка зрения, не могу с ней не согласиться. Но вдруг ты бросаешь ее в хэмптонскую трясину и ждешь, что она будет в состоянии выплыть самостоятельно.

— Твои метафоры, Дэви, слишком натуралистичны, — сказала тетя Эмили, сердито глядя на него. — Ты не Шекспир, перестань. Дай мне все объяснить бедняжке Фанни. Прежде всего, дорогая, я должна предупредить, что не стоит всерьез рассчитывать на этих молодых людей, потому что вряд ли они будут тратить свое время, развлекая маленьких девочек. Зато кто там несомненно будет, так это Профессор Безобразник, и, так как по общему мнению юных девушек интересуют только веселье и игры, вы смело можете на него рассчитывать.

— О, Дэви, — сказала я, — это ужасно.

Профессор Безобразник и был Малышом Дугдейлом. Младшие Радлетты дали ему это прозвище после его лекций в Женском Институте тети Сэди. Лекция, как говорили (меня там не было), была очень скучна, но то, что лектор потом проделал с Линдой и Джесси, оказалось совсем не скучным. «Ты же знаешь, какую уединенную жизнь мы ведем, — сказала мне однажды Джесси в Алконли. — Естественно, что нас так легко заинтересовать чем угодно. Например, помнишь того славного старикана, что приезжал с лекциями о почтовых станциях Англии и Уэльса? Это было несколько утомительно, но мы всегда будем рады видеть его снова. А Профессора Безобразника лучше не пускать дальше ворот, хоть он и муж герцогини. Но ты знаешь, он познакомил нас с любопытными ощущениями, наверное, это и была прелюдия к сексу. Ты знаешь, он пригласил Линду на крышу и проделал с ней какие-то блаженные манипуляции. По крайней мере, она уверена, что они вполне могут обещать блаженство с кем-то помоложе лектора. А на мою долю перепало несколько сексуальных пожатий, когда он приходил смотреть саженцы в питомнике. Только не выдавай нас, Фанни.»

Конечно, тетя Сэди не имела ни малейшего представления обо всем этом, иначе пришла бы в совершеннейший ужас. Они с дядей Мэтью всегда недолюбливали мистера Дугдейла, и когда речь заходила о его лекциях, она говорила, что они именно такие, каких и следует от него ожидать — пафосные, скучные и неуместные перед деревенской аудиторией. Но у нее было столько трудностей с составлением программы Женского Института в нашем отдаленном графстве, что, когда он сам написал ей и предложил свои услуги, она без колебаний согласилась. Без сомнения, тетя была уверена, что дети называли его Профессором Безобразником исключительно в шутку, а не из серьезных причин, да и вообще, с Радлеттами ничего нельзя было знать наверняка. Например, почему Виктория ревела как бык, готовая убить Джесси всякий раз, когда Джесси начинала говорить с ней несколько странным тоном, несколько странно указывая на нее пальцем? Думаю, они и сами этого не знали.

Когда я вернулась домой и рассказала Дэви о проделках лектора, он долго хохотал, но велел мне не говорить ни слова тете Эмили. Он был бы ужасно рад проучить Безобразника, но единственным человеком, который мог пострадать от этой истории, была бы леди Патриция Дугдейл, его жена. «У нее есть достаточно причин, чтобы мириться с его проказами, — сказал он, — и, кроме того, что на самом деле хорошо для них, а что плохо? Эти Радлетты уверенно идут по дурной дорожке один за другим, и на свете нет ничего, что собьет их с пути. Бедняжка Сэди, к счастью для нее просто не понимает, что они уже готовы вылететь из гнезда».

Все это произошло за год или два до описываемых событий, и прозвище Малыша Дугдейла так прижилось в нашей семье, что никто из детей не называл его иначе, даже взрослые смирились с ним, хотя у тети Сэди оно и вызывало смутный протест. Короче говоря, прозвище отлично ему подошло.

— Не слушай Дэви, — сказала тетя Эмили. — Он сейчас настроен во всем противоречить. Подождем убывающей луны, чтобы обсудить наши дела, тогда он будет рассуждать разумно. А теперь мы должны подумать о твоем гардеробе, Фанни. Порядки в доме у Сони ужасно утомительны. Я полагаю, у нее принято переодеваться к чаю? Может быть, мы перекрасим твое платье для Аскота в винно-красный цвет? Хорошо, что в нашем распоряжении почти целый месяц.

Почти месяц был действительно утешительной мыслью. Хотя я и была одержима идеей ехать в этот странный дом, само воспоминание о нем заставляло меня дрожать от страха. И не из-за Профессора Безобразника, которым меня дразнил Дэви, а из-за картин моего детства в Хэмптон-парке, которые мало-помалу начали возрождаться в памяти и сознании, напоминая, как мало радостей было у меня там.

Самыми страшными были комнаты первого этажа. Можно было бы предположить, что ничто уже не напугает того, кто привык, как я, к обществу моего дяди Мэтью Алконли. Этот шумный людоед, этот пожиратель невинных девиц не ограничивал свое присутствие какой-либо частью собственного дома. Приходя в ярость от наших проделок, он бушевал и ревел по всему дому, и в эти минуты самым безопасным местом была гостиная тети Сэди, которая единственная имела на него влияние. Террор в Хэмптоне был совершенно иного качества. Ледяной и бесстрастный, он царил внизу, куда мы были вынуждены спускаться после чая, умытые и причесанные, в платьях с оборками, пока были маленькие, и в матросках, когда стали старше, в Длинную галерею, где десятки взрослых играли в бридж.

Худшим в бридже было то, что время от времени каждый из четырех игроков получал свободу, чтобы побродить по комнате и поболтать с маленькими девочками. Тем не менее, игроки предпочитали отдавать свое внимание картам, и мы могли сидеть на шкуре белого медведя перед камином, разглядывая картинки в книгах или просто молча, пока не получали разрешения идти спать. Иногда лорд Монтдор или Малыш Дугдейл задавались целью развлечь нас. Лорд Монтдор читал вслух Ганса Христиана Андерсена или Льюиса Кэрролла, и в его голосе было что-то такое, что заставляло меня смущенно ерзать; Полли опускала щеку на голову белого медведя и, думаю, не слушала совсем. Гораздо хуже было, когда Малыш Дугдейл затевал игру в прятки или сардины, [5]две игры, которые он очень любил и в которые играл в своей «глуповской» (как говорили мы с Линдой) манере. Слово «глуповство» имело особый смысл в нашем детском языке, но только после лекции мы поняли, что Дугдейл не столько глуп, сколько развратен.

В разгар игры в бридж мы были, по крайней мере, избавлены от внимания леди Монтдор, но, если по несчастной случайности в доме не могло собраться четырех игроков, она усаживала нас играть в Быстрого демона, игру, пробуждавшую во мне острое чувство собственной неполноценности, потому что я меняла карты слишком медленно. «Поторопись, Фанни, мы ждем. У тебя есть семерка, я знаю, не будь таким лунатиком, дорогая». Она всегда первая набирала сто очков и не делала ошибок. Она так же никогда не оставляла без внимания ни одной детали моей внешности, ни потертые туфли, ни не совсем соответствующие друг другу чулки, слишком короткое или узкое платье, из которого я уже выросла — все это методично записывалось на мой счет. Так было внизу.

Наверху было безопасно. В спальне, классной комнате, комнате медсестры мы были защищены от внезапного вторжения; когда взрослые хотели видеть Полли, за ней присылали горничную. Но там было скучно, совсем не так, как в Алконли, где мы учились ругаться плохими словами, совершали вылазки в лес, чтобы рыть землю или захлопывать стальные капканы, кормили из пипетки детенышей летучих мышей втайне от взрослых, имевших абсурдную идею, что летучие мыши якобы покрыты паразитами. Полли была послушной и уравновешенной девочкой, которая исполняла все ритуалы и требования домашнего этикета с достоинством испанской инфанты. Ее нельзя было не любить, так она была красива и доброжелательна, но доверительная дружба с ней была невозможна. Она была полной противоположностью Радлеттам, которые без обиняков выкладывали все, что ни придет в голову. Полли не говорила ничего, и если имела какие-либо желания или потребности, хранила их глубоко в своем сердце. Любила ли она что-нибудь? Это было тайной для меня. Мы с кузенами изливали свою любовь друг на друга, на взрослых, на животных, даже на персонажей (чаше вымышленных или исторических), в которых играли. У нас не было никаких недомолвок, мы все знали друг о друге и обо всех любимых нами существах, реальных или воображаемых. И еще мы могли шуметь. Это были вопли счастья, взрывы смеха и веселья, которое обычно царило в Алконли, кроме тех редких случаев, когда они сменялись возмущенными криками и рыданиями. Но Полли никогда не хохотала и не кричала, я никогда не видела ее слез. Она всегда была одна и та же, неизменно очаровательная, милая и послушная, вежливо заинтересованная в собеседнике, забавно шутившая, но никогда не допускавшая излишней откровенности и преувеличенных чувств.

За время подготовки к этому визиту я так и не смогла определиться в своих чувствах. И вдруг оказалось, что «почти месяц» промелькнул молнией, и я уже сегодня, сейчас сижу в салоне большого черного «даймлера», едущего через пригород Оксфорда. Одно было хорошо — я была единственным пассажиром и меня ожидала долгая поездка в двадцать миль. Я хорошо знала дорогу еще с моих охотничьих дней в этих местах. На почтовой бумаге леди Монтдор был изображен двухбашенный Хэмптон-парк, Оксфорд, станция Твифолд. Но Твифолд, куда можно было добраться только после пересадки и часового ожидания в Оксфорде, был указан, вероятно, только для тех людей, которые никогда не получат приглашения от леди Монтдор, потому что ее гостей встречал шофер в Оксфорде. «Всегда будьте вежливы с девочками, вы никогда не знаете, за кого они выйдут замуж». Эта викторианская мудрость спасла многих английских старых дев от пренебрежения, с которым до сих пор обращаются с индийскими вдовами. Поэтому я беспокойно ерзала в своем углу, тревожно вглядываясь в глубокий синий сумрак за окном и всей душой желая очутиться в безопасности родного дома или в Алконли, или где угодно, только не в Хэмптон-парке. Знаменитые достопримечательности мелькали за окном, становилось все темнее, но я успела заметить указатель на Монтдорскую дорогу. Еще через несколько мгновений, как мне показалось, мы проехали сквозь распахнутые ворота. Меня охватил слепой ужас.


Глава 1 | Любовь в холодном климате | Глава 3