home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 6

Седрик и Норма все-таки встретились, и, хотя встреча произошла в моем саду, я не приложила руку к ее организации, это была чистая случайность. В один прекрасный день бабьего лета я сидела на лужайке с моим ребенком, где он голышом ползал по травке, такой загорелый, что уже походил на львенка, когда вдруг над изгородью появилась круглая золотая голова Седрика, сопровождаемая другой головой — худой старой лошади.

— Я зайду, чтобы объясниться, — сказал он, — но я не стану приводить сюда моего друга, я привяжу его к забору, дорогая. Он такой добрый и печальный, что не причинит никакого беспокойства, я обещаю.

Мгновение спустя он был уже рядом со мной. Я положила ребенка в коляску и обернулась к Седрику, спросить, что все это значит, когда Норма со своими собаками появилась в переулке около моего сада. Надо сказать, что все члены семейства Борели считают, что имеют специальный небесный мандат вмешиваться во все вопросы, касающиеся лошадей. Более того, они считают это не столько правом, сколько обязанностью, поэтому, когда Норма увидела доброго и печального друга Седрика, привязанного к забору, она без колебаний вступила в мой сад, чтобы узнать, что она сможет с этим сделать. Я представила ей Седрика.

— Не хочу вас прерывать, — сказала она, не отрывая глаз от знаменитых кантов на пальто, в тот день они были коричневыми на зеленом пальто в тирольском стиле, — но к вашему забору, Фанни, привязана очень старая кобыла. Знаете ли, кому она принадлежит?

— Нет, дорогая миссис Козенс, не говорите мне, что моя первая в жизни лошадь оказалась женщиной, — воскликнул Седрик с сияющей («последний штрих») улыбкой.

— Это животное называется кобылой, — ответила Норма. — И если она ваша, вам должно быть стыдно за то, в каком ужасном состоянии вы ее держите.

— О, я приобрел ее всего десять минут назад, я надеюсь, когда вы снова увидите ее через несколько месяцев, вы ее не узнаете.

— Вы хотите сказать, что купили это существо? Да ей прямая дорога в питомник.

— Питомник? Но почему, она же не собака?

— На живодерню, к мяснику, — пояснила Норма нетерпеливо, — она должна быть уничтожена, причем сразу, иначе я позвоню в Общество защиты животных.

— О, пожалуйста, не делайте этого, я не был жесток с ней, я был добр. Тот жестокий человек, у которого я ее забрал, обращался с ней по-скотски, просто как живодер. Я хотел спасти ее от него, я просто не мог видеть выражения ее лица.

— Ну, и что же вы собираетесь с ней делать, мой мальчик?

— Я думал обеспечить ей бесплатный постой.

— Бесплатный постой? Она не птичка, знаете ли, вы не можете содержать лошадей бесплатно, во всяком случае, не в Англии.

— Конечно, могу. Возможно, не в Оксфорде, но там, где я живу, есть старая конюшня, я намерен поселить ее там и обеспечить счастливую старость вдали от живодерни. Разе это не ужасное слово, миссис Козенс?

— Выпас в Хэмптоне допускается, — сказала Норма.

Это была серьезная уступка со стороны Борели. Седрик, однако, не обратил на нее внимания и продолжал:

— Он гнал ее по улице, запряженную в фургон, и так бил по спине, что я сразу понял, как она жаждет встретить доброго человека, способного выручить ее из этой неприятной ситуации, поэтому я остановил фургон и купил ее. Вы бы видели, какое облегчение она почувствовала.

— Сколько?

— Ну, я предложил этому человеку сорок фунтов, все, что у меня было с собой, так что он любезно отдал мне ее за эту сумму.

— Сорок фунтов? — воскликнула Норма в ужасе. — Вы смогли бы получить приличную охотничью лошадь за меньшие деньги.

— Но, моя дорогая миссис Козенс, я не хочу охотничью лошадь, это слишком страшно. Кроме того, посмотрите на меня, разве я смогу встать в половине седьмого? Я не могу чувствовать себя живым часов до одиннадцати. Я всего лишь хотел, чтобы эта бедная савраска (это же не лошадь, в самом деле) обрела надежный приют на старости лет, она же не захочет, как молоденькая, целыми днями носиться по лесам, здесь я ее понимаю даже без слов. Но главный вопрос, с которым я хотел обратиться к практичной Фанни — это как доставить ее домой?

— И если вы собираетесь скупать всех полуживых лошадей, — сказала Норма все еще с раздражением, — что прикажете нам делать со старыми собаками?

Она поддерживала контакты с несколькими заводчиками фокстерьеров, и ее сестры держали гончих, без сомнения, она была знакома со всеми их проблемами.

— Я не буду скупать всех лошадей, — ответил Сердик миролюбиво, — только одну эту, которую взял из чувства симпатии. Теперь, миссис Козенс, перестаньте сердиться и просто скажите, как я могу доставить ее домой? Потому что я знаю, вы это можете, если захотите, и я просто не могу не воспользоваться нашей удачной встречей сейчас, когда я так в вас нуждаюсь.

Норма стала слабеть, как все люди, имеющие дело с Седриком. Просто невероятно, с какой скоростью червь сомнений проникал сквозь окаменелую корку предрассудков, совсем как в случае с леди Монтдор, которую можно было ненавидеть только издалека. Но у леди Монтдор было «все это» для завоевания своих хулителей, Седрик же мог полагаться только на свое обаяние, приятный внешний вид и глубокое знание человеческой (и особенно женской) природы.

— Пожалуйста, — сказал он, глядя ей в глаза с легкой улыбкой.

Я видела, что он добился своего, Норма растаяла.

— Ну, — сказала она наконец, — есть два способа сделать это. Я могу одолжить вам седло, и вы поедете на ней, я не уверена, что она выдержит, но можно попытаться.

— Нет, миссис Козенс, нет. У меня есть некоторые литературные представления о верховой езде. Маленький лорд Фаунтлерой на своем пони — его изящная фигурка, ветер в золотых волосах — если бы мой дядя выписал меня из Канады, когда я был еще ребенком, вы могли бы наблюдать такую картину, но сейчас уже поздно. Старый мрачный дон на Росинанте, я не могу этого допустить.

— Какой старый мрачный дон? — с любопытством переспросила Норма. — Но, у нее слишком мало шансов дойти до Хэмптона, через двадцать миль она будет хромать на все четыре ноги, как кошка.

Она подошла к забору и выглянула наружу.

— Знаете, честнее было бы пристрелить ее. Но вряд ли я смогу убедить вас, что это животное было бы счастливее мертвым, так что нам придется вызвать коневозку. Я могу позвонить Стабли с вашего аппарата, Фанни, чтобы узнать, не сможет ли он приехать прямо сейчас?

— Нет, неужели вы сделаете все это для меня? О, дорогая миссис Козенс, я могу только сказать, что вы ангел, какое чудо, что я вас встретил.

— Пустяки, — сказала она, направляясь к моему дому.

— Сексуально неудовлетворенная, бедняжка, — вздохнул Седрик, когда она скрылась за порогом.

— Седрик, какая ерунда. У нее четверо детей.

— И ничего нельзя поделать. Посмотрите на эти глубокие морщины. Она могла бы попробовать массаж мышечной ткани лица, и я, конечно, предложу его, когда мы познакомимся поближе, но, боюсь, проблема укоренилась гораздо глубже. Конечно, я уверен, дело в профессоре. Уверен, что он гомосексуалист, только гомосексуалист может жениться на Норме.

— Почему? В ней нет ничего мальчишеского.

— Нет, конечно, дорогая, но есть определенный тип «нормативных» леди, которые нравятся педикам, не спрашивайте почему, но это так. Теперь предположим, что я устрою ей массажи лица по вторникам, сразу после Сони, что вы об этом думаете? Маленькая конкуренция взбодрит их обеих, кроме того, Соне будет приятно посмотреть на женщину много младше себя, но такую изможденную.

— Я бы не стала, — сказала я. — Норма всегда говорит, что не может одобрить леди Монтдор.

— Они знакомы? Конечно, я сомневаюсь, что хорошая подтяжка исправит миссис Козенс, но мы могли бы научить ее «последнему штриху» и добавить ей немного шарма, чтобы помочь профессору лучше делать его работу. А если это невозможно (боюсь, это только отчаянная надежда), может быть, некий молодой человек придет им на помощь.

— Нет, дорогая, не я, — добавил он в ответ на мой многозначительный взгляд. — Кутикулы на ногтях слишком отчаянный анафродизиак. [25]

— Я думала, вы никогда не захотите видеть ее, потому что она слишком напоминает о Новой Шотландии.

— Я тоже так думал, но она оказалась слишком англичанкой. Именно этим она меня и очаровала, вы знаете каким проанглийским я становлюсь. Кутикулы весьма распространены в Новой Шотландии, но ее душа принадлежит Оксфорду, и теперь я буду культивировать ее, как сумасшедший.

Уже через полчаса, когда Седрик уехал, сидя рядом с водителем коневозки, Норма, слегка задыхаясь после борьбы с лошадью, которая никак не хотела заходить в фургон, сказала:

— Вы знаете, у этого мальчика хорошие задатки. Жаль, что он не поступил в достойную государственную школу, а воспитывался в этой шокирующей колонии.

К моему удивлению и великой тайной досаде Седрик с Нормой очень подружились, и он заходил к ней, когда бывал в Оксфорде, не реже, чем ко мне.

— О чем вы с ней разговариваете? — спросила я его сердито.

— Ну, щебечем о том, о сем. Я люблю англичанок, они такие уравновешенные.

— Ну, я тоже люблю старушку Норму, но не могу понять, что вы в ней увидели.

— Думаю, вы видите то, что увидел я, — ответил он небрежно.

Вскоре он убедил ее дать званый обед, на который обещал привезти леди Монтдор. Лорд Монтдор уже никуда не выходил и наслаждался безмятежной старостью. Его жена, обеспеченная компаньоном на каждый час своей жизни, теперь не только разрешала, но и поощряла длительный дневной сон, и он обычно или ужинал в постели, или брел туда сразу после ужина. Приезд Седрика стал для него истинным благословением.

Постепенно все вокруг приобрели привычку приглашать леди Монтдор с Седриком вместо мужа и, надо сказать, он был более приятной компанией; они выходили чаще, чем в год приезда Седрика, потому что паника, вызванная финансовым кризисом, утихла, и люди снова начали развлекаться. Леди Монтдор слишком любила общество, чтобы воздерживаться от него так долго, а Седрик был прочно заякорен в Хэмптоне многочисленными дорогими и громоздкими подарками, теперь можно было показать его друзьям без опасности потерять его.

Норма, несмотря на то, что она не могла одобрить леди Монтдор, развила бурную деятельность по подготовке к званому обеду, она по несколько раз в день звонила мне, чтобы обсудить меню и гостей, и наконец умолила меня прийти к ней утром, чтобы приготовить пудинг. Я сказала, что сделаю это при одном условии — она должна купить литр сливок. Она извивалась, как угорь, но я была тверда. Тогда она предложила снять сливки с молока. Нет, сказала я, это должен быть целый литр свежайших жирных сливок. Я сказала, что принесу их сама и сообщу ей, сколько я за них заплатила, на что она неохотно согласилась. Хотя она была очень богата, она не тратила ни пенни сверх необходимого ни на дом, ни на стол, ни на одежду (кроме охотничьей одежды, потому что она прекрасно смотрелась в поле на лошади, и ее лошади получали свои «сливки» в полном объеме). Так что я явилась к ней со всеми необходимыми ингредиентами и приготовила крем шантильи. Когда я вернулась домой, на пороге меня встретил звонок Седрика.

— Я думал, что лучше предупредить вас, моя дорогая, что мы не приедем сегодня к бедняжке Норме.

— Седрик, вы просто невозможны, я не слышала ничего ужаснее. Она купила сливки.

Он издал недобрый смешок и сказал:

— Тем лучше для тех тараканов, которых я видел у нее дома.

— Но почему вы не приедете, вы больны?

— Нет, нисколько, спасибо, дорогая. Дело в том, что лорд Мерлин хочет, чтобы сегодня мы ужинали у него, будет свежая фуа-гра и очаровательная маркиза с двухдюймовыми ресницами. Сами понимаете, невозможно противостоять такому соблазну.

— Вы должны ему сопротивляться, — воскликнула я с отчаянием. — Вы просто не можете бросить бедняжку Норму сейчас, когда знаете, сколько волнения она перенесла. Кроме того вы, бессовестный мальчишка, должны подумать, какой мрачный вечер ожидает нас без нашего патрона.

— Я знаю, бедняжка. Вы тоже будете по мне скучать?

— Седрик, все, что я могу сказать, вы — каналья.

— Простите дорогая, я вовсе не хотел вам отказывать, но что-то в моем теле делает это само. Когда я собирался вам звонить, я видел, как моя рука сама потянулась к телефону, а потом я услышал свой голос против моей воли, заметьте, отказывающий Норме, а потом я почувствую ужас от того, какую боль я ей причинил, особенно после того, когда вы рассказали про сливки. Меня может оправдать только то, что я позвонил предупредить вас, недобрая Фанни, и что Норма недолго будет пребывать в ярости. К своему удивлению вы заметите, что она не очень сердится. А я из солидарности к «работающим девочкам» приеду завтра и все-все расскажу о ресницах.

Как ни странно, Седрик оказался прав, и Норма не бушевала. Его оправдание считалось вполне удовлетворительным, потому что ужин с лордом Мерлином признавался в Оксфорде серьезным жизненным триумфом. Норма позвонила мне сообщить об отмене ужина голосом светской дамы, которая переносит вечеринки каждый день. Потом, перейдя на более принятый в Оксфорде тон, она сказала:

— Эти несчастные сливки не продержатся до среды в такую погоду? Вы сможете сделать еще один пудинг в среду утром, Фанни? Тогда я заплачу вам за все сразу, если это вас устроит. Все будут свободны, и цветы простоят еще два дня, так что увидимся, Фанни.

Но в среду Седрик был в постели с высокой температурой, а в четверг его доставили в Лондон на машине скорой помощи с подозрением на перитонит. Несколько дней он находился между жизнью и смертью, но наконец, месяца через два званый обед мог состояться. Дата была установлена, новый пудинг был приготовлен, и по предложению Нормы я пригласила моего дядю Дэви составить пару ее сестре. Норма смотрела на донов и их студентов примерно так, как леди Монтдор на все остальное человечество, поэтому, хотя она и допускала их существование (тем более, что они доставляли нашим мужьям средства к жизни), она не могла допустить их присутствия за своим обеденным столом.

Мне никогда не приходило в голову, что слово «трогательно», которое так любила употреблять леди Монтдор, можно применить к ней самой. Но на ужине у Нормы, где я впервые после болезни Седрика увидела их обоих, она выглядела именно так. Трогательно выглядела эта когда-то грозная и тяжеловесная, а теперь худая, как щепка, женщина в платье маленькой девочки из темного тюля поверх чехла из розовой тафты, с темно-синими лентами и роем алмазных пчел в голубых кудрях, когда сквозь собственный разговор прислушивалась к тому, что говорит Седрик, и краем глаза старалась заметить его выражение лица или просто увериться, что он на самом деле с ней, живой и здоровый. Трогательно было видеть, с каким нежеланием она покинула столовую после ужина; трогательно было наблюдать, как она сидит с женщинами в гостиной, молча или отвечая невпопад, устремив на дверь глаза, как спаниель в ожидании хозяина. Ее поздняя любовь была странной и нелепой, но не было сомнений, что она расцвела полным цветом, покрыв старый колючий ствол свежими цветами и листьями.

В течение всего вечера она позволила себе только один привычный жест из своей прошлой жизни. Она неустанно подкладывала поленья и уголь в маленький огонек в камине, который развела Норма, сделав небольшую уступку зиме, так что к концу вечера я блаженствовала в мягком тепле, которого не знала эта гостиная до сегодняшнего дня. Мужчины по оксфордскому обычаю чрезмерно долго засиделись за своим портвейном, так что леди Монтдор даже с присущим ей нетерпением предложила Норме узнать, чем они там занимаются. Норма, однако, пришла в такой ужас от это мысли, что леди Монтдор больше не настаивала, продолжая выполнять добровольные обязанности кочегара и одним глазом контролируя дверь.

— Единственный способ поддержать хороший огонь, это положить в него достаточно угля, — сказала она. — У людей на этот счет есть множество теорий, но в действительности все просто. Вы могли бы попросить еще, миссис Козенс? Вы очень добры. Седрику сейчас нельзя мерзнуть.

— Ужасно, ему было очень плохо, не так ли?

— Не говорите об этом. Я думала, он умрет. Вот, как я и говорила. Это как с кофе, люди заказывают эти новые кофеварки и кофейные зерна из Кении, все это совершенно бессмысленно. Кофе хорош, если он достаточно крепкий, и противный, если это не так. Все было бы хорошо, миссис Козенс, если бы ваш повар клал кофе в три раза больше. О чем они могут там говорить, в столовой? Неужели кто-то из них интересуется политикой?

Наконец дверь открылась. Дэви, выглядевший довольно скучно, вошел первым и направился прямо к огню. Затем все вместе вошли Седрик, профессор и Альфред, все еще продолжая разговор, который, казалось, их очень увлек.

— Только узкий белый кант, — я расслышала слова Седрика, пока они шли по коридору.

Позже я спросила Альфреда, что могли значить эти слова, так характерные для Седрика и совершенно нетипичные для этого дома, и он ответил, что у них состоялся увлекательнейший разговор о похоронных обычаях Верхнего Йемена.

— Боюсь, — сказал он, — ты берешь у Седрика Хэмптона только худшее, Фанни. Он действительно очень умный и эрудированный во многих вопросах молодой человек, хотя я не сомневаюсь, что в разговорах с тобой он ограничивается только своей собственной и твоей персоной, потому что — добавил он, глядя на мое удивленное лицо, — общеобразовательные предметы тебя не интересуют, только личные. Для тех, чьи горизонты немного шире, он может быть серьезным собеседником, позволь тебе сказать.

Что ж, у Седрика были в запасе канты на любой вкус.

— Ну, Фанни, как вам это нравится? — спросил он, расправляя тюль на юбке леди Монтдор. — Мы заказали это по телефону, когда были в Крэгсайде — ты бы слышала нас — Мейнбошер просто не мог поверить, что Соня сбросила такой вес.

Она в самом деле была очень худой.

— Я сижу в паровой бочке, — сказала она, нежно глядя на Седрика, — целый час или два, а потом приходит этот милый мистер Виксман и бьет, бьет меня, как тряпку. Так что жир уходит в мгновение ока. Седрик сейчас готовит для меня, но я потеряла интерес к пище после паровой бочки.

— Но, моя дорогая Соня, — вмешался Дэви, — я надеюсь, ты посоветовалась с доктором Симпсоном? Я в ужасе, видя вас в таком состоянии, такая худая, одна кожа да кости. Знаете, в нашем возрасте опасно шутить со своим весом, это большая нагрузка на сердце.

Со стороны Дэви было очень благородно сказать «в нашем возрасте», потому что леди Монтдор была на четырнадцать лет старше него.

— Доктор Симпсон? — насмешливо переспросила она. — Мой дорогой Дэви, он ужасно отстал от жизни. Он даже не мог объяснить мне, как правильно стоять на голове, Седрику пришлось звонить в Париж и Берлин. Должна сказать, я с каждым днем чувствую себя все моложе и моложе, с тех пор, как научилась стоять на голове. Надо прогонять кровь через железы, они это любят.

— Откуда вы знаете, что любят железы? — ответил Дэви с раздражением. Он презирал любой режим здоровья, кроме того, которого сам придерживался в настоящий момент, считая все остальные опасным суеверием, которое недобросовестные шарлатаны внушают доверчивым дуракам. — Мы слишком мало знаем о наших железах, — продолжал он. — Почему это должно быть им полезно? Разве мы по замыслу Природы должны стоять на голове? Разве животные стоят на голове, Соня?

— Ленивец, — ответил Седрик, — летучие мыши висят вниз головой много часов подряд, вы не можете отрицать этого, Дэви.

— Да, но ленивец и летучие мыши молодеют от этого? Я сомневаюсь. Летучие мыши, может быть, но только не ленивец.

— Пойдем, Седрик, — сказала леди Монтдор, очень недовольная замечаниями Дэви.

Леди Монтдор с Седриком открыли на зиму Монтдор-хаус, и я больше их не видела. Лондонское общество, не имеющее никаких предубеждений против «анютиных глазок», которые все еще существовали среди Борели и доводили дядю Мэтью до судорог, втянуло Седрика в свой сверкающий водоворот. Отголоски его успехов достигали даже Оксфорда. Он оказался таким арбитром вкуса, таким организатором торжеств, какого не являлось в свете со времен галантной эпохи, так что он жил в беспорядочном и сумбурном мире вечеринок с верной леди Монтдор, неизменно следовавшей за ним. «Разве она не очаровательна? Ей семьдесят-восемьдесят-девяносто лет? Ее счет идет уже не по дням, а по часам. Она так молода и весела, какой я надеюсь быть в сто лет». Так Седрик превратил ее из шестидесятилетнего страшного идола в столетнюю резвую любимицу общества. Существовало ли что-то, невозможное для него?

Я помню один ледяной день поздней весны, когда я столкнулась на улице с миссис Чаддерсли Корбетт с юным студентом, возможно, ее сыном, судя по подбородку.

— Фанни! — воскликнула она. — Ну, конечно, вы ведь живете здесь, дорогая? Я слышала о вас от Седрика, он просто обожает вас.

— О, — сказала я, весьма довольная, — я тоже очень люблю его.

— Я тоже не могу не любить его. Он такой милый, такой уютный, идеальный партнер за столом. А Соня, что за волшебное преображение? Похоже, брак Полли оказался для нее благом. Вы что-нибудь слышали о Полли? Что она с собой сделала, глупышка. Но я без ума от Седрика, как и все в Лондоне, маленький лорд Фаунтлерой. Мы сегодня ужинаем вместе, я передам им ваш привет. Скоро увидимся, дорогая, до свидания.

Я видела миссис Чаддерсли Корбетт не чаще раза в год, но она всегда называла меня «дорогая» и обещала скоро увидеться, всегда оставляя меня в приподнятом настроении.

Я вернулась домой, где обнаружила Джесси и Викторию сидящими у камина. Виктория была совершенно зеленая.

— Я должна предупредить, — сказала Джесси, — новый автомобиль добил бедную Вики, и теперь она не может открыть рот, опасаясь, как бы чего из него не выронить.

— Иди посиди в туалете, — предложила я, но Виктория только яростно затрясла головой.

— Ей плохо, — перевела Джесси, — но не слишком. Надеюсь, ты рада нас видеть?

Я сказала, что рада, очень.

— И мы надеемся, что ты заметила, как мы не приезжали к тебе в наши дни?

— Да, заметила. Я решила, что из-за охоты.

— Глупышка, как можно охотиться в такую погоду?

— Погода установилась только вчера, а Норма видела вас на охоте.

— Мы не думаем, что ты понимаешь, как горько обидела нас своим отношением в прошлом году.

— Хватит, хватит, дети. Мы обсуждали это тысячу раз, — твердо сказала я.

— И все-таки это нехорошо с твоей стороны. В конце концов, естественно было ожидать, что когда ты выйдешь замуж, твой дом откроет нам все прелести цивилизованного общества, и что рано или поздно мы встретим в твоем салоне блестящих титулованных молодых людей, предназначенных нам судьбой. «Я полюбил ее с первого взгляда, эту длинноногую девушку с красивым чувственным лицом, которую встретил в гостиной миссис Уинчем в Оксфорде». И что же мы видим? Один из самых богатых и блестящих женихов Западной Европы становится завсегдатаем твоего дома, а мы оставлены на милость двоюродных братьев, сброшены с неба на землю. Это нечестная игра.

— Хватит, — повторила я устало.

— Тем не менее мы приехали к тебе, — Виктория выбежала из комнаты, Джесси не обратила на нее внимания, — чтобы показать неизмеримое великодушие нашего сердца. Дело в том, что мы знаем потрясающую новость, и, несмотря на твое недостойное поведение, собираемся рассказать ее тебе. Но мы хотим, чтобы ты оценила наше благородство, потому что мы спешили к тебе с горящими глазами и развевающимися волосами. А теперь надо подождать Викторию, я не хочу быть коварной сестрой. И можно ли нам чаю, мы проголодались.

— Миссис Хетери знает, что вы здесь?

— Да, она поддерживала голову Виктории.

— Ты хочешь сказать, что ей уже было плохо?

— Всего три раза в машине и два раза здесь.

— Ну, что ж, миссис Хетери знает, будет вам чай.

Она появилась одновременно с Викторией.

— У Фанни божественный туалет, Джесси. Ковер на полу и центральное отопление, я готова сидеть там вечность.

— Так что это за новость, которую вы узнали? — спросила я, наливая детям молоко.

— Мне нравится твой чай, — сказала Джесси, — сразу видно, как ты по нам соскучилась. Я люблю твой чай, почти как кофе. Новость заключается в том, что Наполеон покинул Эльбу. Он приближается.

— Повтори.

— Достаточно. Мы думаем, что твой блестящий космополитический интеллект приведет тебя к остроумной разгадке.

— Вы имеете в виду Полли, — сказала я, почувствовав внезапное озарение.

— Горячо, дорогая! Джош проезжал мимо Силкина и заглянул к Кровавому Полковнику. И вот, что он услышал. Поэтому мы сразу бросились к тебе, потому что верны тебе в болезни и здравии. Разве наш добрый жест не заслуживает ответного благородства?

— Не будьте занудами и продолжайте рассказывать. Когда?

— Не сегодня-завтра. Арендаторы съехали, дом подготовлен, ну, там белье леди Патриции и прочие вещи. Она собирается родить ребенка.

— Кто, Полли?

— Ну, дорогая, а кто же еще? Не леди Патриция, конечно. Вот почему они возвращаются. Так ты признаешь, что с нашей стороны было очень мило приехать к тебе и рассказать?

— Очень мило.

— Так ты пригласишь нас на ленч в один прекрасный день в ближайшее время?

— В любой удобный вам день. Я сделаю профитроли [26]с шоколадом и сливочным кремом.

— А как насчет закрыть глаза на священное чудовище?

— Седрик, если вы его имеете ввиду, находится в Лондоне, но вы можете закрыть глаза на Джека Борели, — сказала я.

— О, Фанни, какая жестокость. Можем ли мы позвонить Дэви?


Глава 5 | Любовь в холодном климате | Глава 7