home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 5

Появление Седрика в Хэмптоне вызвало серьезные волнения во внешнем мире. Лондонское общество не скоро получило возможность составить о нем свое мнение, потому что это был год Великой Депрессии. Вернее, Седрик и Депрессия прибыли почти одновременно, и леди Монтдор, хотя сама и не пострадала, считала в те дни Лондон слишком скучным и не хотела держать Монтдор-хаус открытым. Чехлы с мебели были сняты только в двух комнатах для лорда Монтдора, когда он хотел посетить Палату лордов. Леди Монтдор и Седрик никогда не останавливались там, они иногда ездили в Лондон, но только на один день. Она больше не собирала большое общество в Хэмптоне, она заявила, что люди теперь могут говорить только о деньгах, это слишком скучно, но я думала, что она хотела как можно дольше сохранить Седрика для одной себя.

Вся округа, однако, гудела и сплетничала о Седрике. Надо ли упоминать, что дядя Мэтью с первого же взгляда определил, что слово «каналья» устарело и совершенно не подходит к нынешней ситуации. Упоминания о Седрике сопровождались таким рычанием и зубовным скрежетом, каких никогда не удостаивался Малыш Дугдейл, дело доходило даже до вздутия вен на шее и апоплексического хрипа. Все черные ящики в Алконли были освобождены от пожелтевших записок, пылившихся там годами, и в каждом из них теперь лежал новый листок с именем Седрика Хэмптона, тщательно выписанным черными чернилами. Однажды даже случилась ужасная сцена на платформе в Оксфорде, где Седрик покупал экземпляр «Вога» в книжном киоске. Дядя Мэтью, ожидавший там поезда, случайно заметил, что швы на пальто Седрика позорно отделаны контрастным кантом. Это было слишком даже для его самообладания. Он вцепился в Седрика и начал трясти его, как крысу. По счастью подошел поезд, после чего дядя Мэтью, жертва железнодорожной паники, оставил Седрика и бросился искать свой вагон. «Вот уж никогда не думал, — как сказал потом Седрик, — что покупка журнала „Вог“ может оказаться таким опасным приключением. Но это того стоило, там прекрасный обзор весенней коллекции». Дети, однако, были влюблены в Седрика и бесились от ярости, что я не позволяю им видеть его в своем доме, но тетя Сэди, которая вообще редко на чем-либо настаивала, торжественно попросила меня держать их подальше друг от друга, и ее слово было для меня законом. Кроме того, с высоты своего положения жены и матери я тоже считала его общество неподходящим для юных леди и перед его визитами принимала все меры предосторожности, чтобы он не попался в возможную засаду около моего гаража. Дядя Мэтью редко разделял мнение своих соседей по любому вопросу. Он презирал любые авторитеты, а они в свою очередь обнаружили, что его симпатии и антипатии не подчиняются законам логики, как у уравновешенных Борели. Но в отношение Седрика все они были единодушны. Хотя Борели не принадлежали к мизантропам чистой воды, как дядя Мэтью, у них были собственные предрассудки, например все они «не могли одобрить» у себя дома иностранцев, хорошо одетых женщин и лейбористской партии. Но чего он не одобряли во всем мире, так это «эстетов — вы знаете, эти ужасные женственные существа — анютины глазки». Но когда и без того не любимая всеми леди Монтдор поселила анютины глазки Седрика под своей крышей, и когда до них дошло, что он надолго станет их соседом, и довольно важным — будущим лордом Монтдором, ненависть поселилась в их душах. В то же время они проявляли болезненный интерес к каждой детали его жизни, этими деталями снабжала их Норма, которая получала их, стыдно признаться, от меня. Распахнутые в ужасе глаза Нормы и ее глубокие вздохи так щекотали мне нервы, что я не пропускала ни одной подробности, которая могла раздразнить ее и привести в бешенство Борели.

Вскоре я узнала, что самым раздражающим фактом для них явилось откровенное счастье леди Монтдор. Все они были рады браку Полли, даже те люди, от которых она могла ожидать сочувствия, например, родители молодых дочерей, но даже они с видом самодовольного удовлетворения говорили: «Она это заслужила». Они ненавидели ее и были рады увидеть ее падение. Казалось, теперь последние дни этой злой женщины, которая никогда не приглашала их к себе в дом, должны были быть до самой кончины омрачены горем и страданиями. Занавес был поднят для последнего акта, партер занят взволнованными Борели, приготовившимися наблюдать агонию и распад, шествие похоронной процессии за катафалком, спуск в склеп, последний луч света. Послышалась приглушенная барабанная дробь, но что это? На залитую лучами софитов сцену выпрыгнула леди Монтдор, гибкая, как молодая кошка, с развевающимися голубыми волосами в сопровождении гадкого содомита из Парижа, и исполнила перед ними дикое и страстное танго. Неудивительно, что они были шокированы.

С другой стороны, размышляла я, было великолепно, что новое состояние дел так увеличивало сумму человеческого счастья. Эгоистичная старуха, которая по общему мнению не заслуживала ничего, кроме болезней и смерти (а кто их не заслуживает в конце жизненного пути?), выигрывает огромный приз, помолодев и обретя новый интерес к жизни; очаровательный мальчик, великий поклонник роскоши и красоты, немного продажный (но кто из нас не таков, когда подворачивается возможность?), чья жизнь до сих пор зависела от прихоти Баронов, внезапно и навсегда приобретает двух любящих родственников и огромное наследство; водитель грузовика Арчи из холодных ночей в кабине грузовика и грязной работы под ним вдруг оказывается в теплой комнате среди позолоченной бронзы; Полли выходит замуж за любовь всей своей жизни; Малыш женится на юной красавице. Итого пятеро счастливых людей, и все же Борели были возмущены. Они истинные враги человеческой расы, считала я, раз так ненавидят счастье.

Я высказала все это Дэви, и он слегка поморщился.

— Я бы хотел, чтобы ты не шла на поводу у людей, считающих Соню старухой у края могилы, ей чуть больше шестидесяти, — сказал он, — знаешь, она всего на десять лет старше Эмили, твоей тети.

— Дэви, она на сорок лет старше меня, она должна казаться мне старой. Бьюсь об заклад, люди на сорок лет старше тебя тоже покажутся тебе старыми, признай это.

Дэви признал. Он так же согласился, что приятно видеть людей вокруг себя счастливыми, хотя сделал оговорку, что это касается только людей, которые нам нравятся. И хотя он был в значительной степени расположен к леди Монтдор, это не касалось Седрика.

— Тебе не нравится Седрик? — я была поражена. — Как же так? Я очень люблю его.

Дэви ответил, что в отличие от меня, бутона английской розы, Седрик явился из другого мрачно-гламурного мира, с которым он достаточно познакомился во время своих скитаний по миру, прежде чем встретил тетю Эмили, и видел достаточно таких «седриков».

— Тебе повезло, — сказала я. — У меня не было возможности их видеть, и, если ты считаешь, что я нахожу Седрика мрачно-гламурным, то ты держишься не за тот конец палки, дорогой Дэйв. Он кажется мне милой подружкой.

— Не милая подружка, а белый медведь-тигр-пума — животное, которое нельзя приручить. В конце концов оно всегда выпустит свои когти. Вот подожди, Фанни, золотое сияние бронзы скоро померкнет, и Соня переживет разочарование куда горшее, чем все прежние. Не хочу пророчествовать, но я слишком часто видел такие вещи.

— Я тебе не верю. Седрик слишком любит леди Монтдор.

— Седрик, — ответил Дэви, — любит только Седрика. Он явился из джунглей, и как только она перестанет его устраивать, он разорвет ее на части и скроется в чаще лиан, запомни мои слова.

— Ну, тогда хоть Борели будут довольны.

В гостиную вошел Седрик и Дэви начал прощаться. Я решила, что после всех тех ужасных вещей, которые он наговорил о Седрике, он не сможет держаться с ним просто и сердечно. Хотя очень трудно было не быть сердечным с этим обаятельным Седриком.

— Я не увижусь с тобой, Фанни, — сказал Дэви, — пока не вернусь из своего круиза.

— О, вы собираетесь в круиз? Какая прелесть. Куда? — спросил Седрик.

— За солнцем. Заодно прочитаю несколько лекций о минойской цивилизации. [23]

— Мне жаль, что тетя Эмили не едет с тобой, — сказала я. — Ей бы это тоже пошло на пользу.

— Она не двинется с места до самой смерти Зигфрида, — ответил Дэви.

Когда он ушел, я спросила Седрика:

— Как вы думаете, он заедет навестить Полли и Малыша на Сицилии? Это было бы очень интересно.

Седрик был очень заинтересован, но его интерес имел мало общего с Полли.

— Роковая любовь так скучна и так преувеличена литераторами, но теперь я вижу, что в реальной жизни она может быть любопытна. Когда вы в последний раз слышали о них, Фанни?

— Несколько месяцев назад, и то это была всего лишь открытка. Я буду ужасно рада, если Дэви увидит их, он привезет удивительную историю. Мы действительно должны услышать, что он расскажет о них.

— Соня никогда не упоминала ее при мне, — задумчиво сказал Седрик. — Никогда, ни разу.

— Это потому, что она никогда не думает о ней.

— Я тоже так считаю. Неужели Полли настолько лишена индивидуальности, что оставила после себя такой слабый след?

— Индивидуальность? — переспросила я. — Не знаю. Дело в том, что в Полли главным является ее красота.

— Опишите ее.

— О, Седрик, я описывала ее сотни раз. — это забавляло меня, но я хотела его подразнить. — Ну, как я часто говорила вам раньше, она настолько красива, что трудно обращать внимание на то, что она говорит и что делает, просто хочется сидеть и смотреть на нее.

Седрик пригорюнился, как всегда, когда я так говорила.

— Красивее меня?

— Вы на нее похожи, Седрик.

— Вы так говорите, но вы же смотрите на меня. Напротив, вы очень внимательно слушаете, глядя в окно.

— Она очень красивая! Как вы, но больше, — твердо сказала я. — Это можно понять, только увидев ее.

Это было сказано только из любви к правде, а не для того, чтобы огорчить бедного Седрика и заставить ревновать. Он, как и Полли, был очень красив, но не являлся непреодолимым магнитом для глаз.

— Я знаю, почему, — сказал он. — Это все из-за моей бороды, из-за этого ужасного бритья. Я сегодня же закажу в Нью-Йорке специальный воск, вы не можете представить себе, Фанни, как это больно. Но результат того стоит.

— Не беспокойтесь об этом, — возразила я. — Дело не в бритье. Вы не будете красивы, как Полли. Леди Патриция тоже была на нее похожа, но не была такой, как она. В Полли есть что-то необыкновенное, что я не могу объяснить. Просто это есть.

— Что такого необыкновенного в ней может быть, кроме бороды?

— Леди Патриция тоже была довольно безбородой.

— Вы ужасны. Не обращайте внимания, я все-таки это сделаю. Люди вечно пялятся на мою щетину, как сумасшедшие из Новой Шотландии. Как вам повезло, Фанни, не родиться красавицей. Вы никогда не будете мучиться тем, как вы выглядите.

— Ну, спасибо, — сказала я.

— Ох, долгие разговоры о Полли делают нас такими неприятными собеседниками. Давайте перейдем к Малышу.

— О нем много не расскажешь. Малыш стар, сед и отвратителен.

— Сейчас вы не правы, Фанни, дорогая. Слушать описание людей интересно только, если оно правдиво. Я видел фотографии Малыша, их полно в книгах у Сони: Малыш играет Diablo, Малыш в обмотках на войне, Малыш около полкового знамени. Я не знаю, каким он стал после Индии, потому что его последние фотографии есть только в «Страницах нашего индийского дневника», но это было всего три года назад, и Малыш был восхитителен. Я обожаю этот тип — коренастый, с привлекательными глубокими морщинами на лбу, такой надежный.

— Надежный?!

— Почему ты так сильно его не любишь, Фанни?

— Потому, что у меня от него бегут мурашки по спине. И еще он такой сноб.

— Мне это нравится, — сказал Седрик. — Я такой же.

— Такой сноб, что живые люди недостаточно хороши для него. Ему надо выкапывать мертвых, я имею ввиду знаменитых мертвецов. Он постоянно роется в мемуарах, чтобы выяснить, кто что сказал о его дорогой герцогине Дино или о драгоценной леди Бессборо. Он бесконечно разматывает родословные, он знает все, что связано с королевскими семьями и всякими подобными вещами. Затем он пишет о них книгу, после чего можно подумать, будто они являются его личной собственностью.

— Я так и предполагал, — сказал довольный Седрик. — Красивый ухоженный мужчина — мне это нравится. Талантливый и одаренный — еще лучше. Его вышивки действительно прекрасны, а десятки звезд, выигранных в сквош, достойны самого Дуанье, пейзажи оригинальные и смелые.

— Пейзажи с гориллами?

— С гориллами?

— С лордом и леди Монтдор, или кем-нибудь еще.

— Ну, очень оригинально и смело изображать мою дядю и тетю в виде горилл, я бы не рискнул. Думаю, Полли просто счастливица.

— Борели предполагали, что именно вы женитесь на Полли, Седрик.

— Очень глупо с их стороны, дорогая. Достаточно один раз взглянуть на меня, чтобы понять, насколько это маловероятно. Что еще Борели говорят обо мне?

— Седрик, может быть вам следует однажды приехать и встретиться с Нормой? Я просто мечтаю увидеть вас вместе.

— Спасибо, нет, дорогая.

— Но почему? Вы всегда спрашиваете, что она говорит о вас, а она спрашивает, что говорите вы. Вам лучше сесть рядышком на диван и поговорить без посредников.

— Дело в том, я полагаю, что она будет слишком напоминать мне о Новой Шотландии, тогда мое прекрасное настроение слетит с меня, как под порывами ветра в бурю. Плотник в Хэмптоне тоже напоминает мне о Новой Шотландии, не спрашивайте, почему, но это так, и я вынужден невежливо отворачиваться от него, когда прохожу мимо. Париж лучше всего подходил мне все эти годы, там нет ни намека на Канаду, возможно поэтому я мирился с Бароном все эти годы. Барон настолько специфичен, что мог бы жить в любой стране, но только не в Новой Шотландии. Зато Борели там так и кишат. Я не хочу встречаться с ними, мне достаточно знать, что они говорят и что думают обо мне.

— Так вот, Норма полна новых впечатлений, она вылила их на меня, когда я выходила за покупками и встретила ее. Оказывается, вы вчера ехали из Лондона вместе с ее братом Джоком, и теперь она не может говорить ни о чем другом.

— Ах, как интересно. А как он понял, что это был я?

— По множеству примет. По очкам, по канту на пальто, по имени на бирке чемодана. Вы не способны оставаться анонимным, Седрик.

— О, хорошо.

— По словам Нормы, он находился в состоянии паники. Сидел, глядя одним глазом на вас, а другим на дверь купе, потому что ждал, что вы наброситесь на него в любую минуту.

— О, небеса? А как он выглядит?

— Вы должны знать. Вы были совершенно одни после Ридинга.

— Ну, дорогая, я помню только ужасного усатого маньяка в углу. Я его особенно хорошо запомнил, потому что думал, какое счастье не родиться таким, как он.

— Думаю, это и был Джок. Рыжий и бледный.

— Так вот они какие, эти Борели? И вы считаете, что люди часто заигрывают с ним в поездах?

— Он сказал, что вы бросали на него гипнотические взгляды сквозь очки.

— Дело в том, что на нем был очень симпатичный твид.

— И поэтому вы попросили его снять ваш чемодан с полки в Оксфорде?

— Нет, нет. Просто чемодан был довольно тяжелый, а носильщика не было, как всегда. Во всяком случае, он был очень мил, так что все в порядке.

— Да, и теперь он просто в ярости от своего поступка. Говорит, вы загипнотизировали его.

— О, бедняжка, мне так знакомо это чувство.

— Что вы везли, Седрик? Он говорил, что чемодан весил почти тонну.

— Ничего особенного, — сказал Седрик. — Кое-какие мелочи для лица. Совсем немного, в самом деле. Я нашел крем новой формулы, должен его вам показать, кстати.

— И теперь все они говорят: «Если он запал даже на старого Джока, то неудивительно, что он так вьется вокруг Монтдоров».

— Но с какой стати я должен виться вокруг Монтдоров?

— Ради завещания и жизни в Хэмптоне.

— Моя дорогая, Шевр Фонтейн в двадцать раз красивее Хэмптона.

— И вы могли бы вернуться туда прямо сейчас, Седрик? — спросила я.

Седрик бросил на меня горестный взгляд и продолжал:

— Но в любом случае, я бы хотел, чтобы люди понимали, что нет никакого смысла пытаться пролезть в завещание — это того не стоит. Знаете, у меня есть один друг, который ровно один месяц в году жил у своего старого дядюшки в Сарте, чтобы попасть в завещание. Для него это была сущая пытка, потому что он знал, что человек, который ему очень нравился, не будет все это время верен ему в Париже. И вообще, Сарт сам по себе очень мрачен, знаете ли. Но все равно, он был прикован к нему, как раб к галере. И что же происходит? Дядя умирает, мой бедный друг наследует дом, и теперь сидит там словно живой мертвец, ведь он столько лет своей юности потратил, чтобы заполучить его. Вы понимаете мою логику. Это порочный круг, а во мне нет ничего порочного. Дело в том, что я люблю Соню, поэтому я остаюсь здесь.

Я поверила ему. Седрик жил сегодняшним днем. Не похоже на него было беспокоиться о таких вещах как завещание; если бы можно было представить себе человека с мировоззрением кузнечика в траве, лилии в поле, это был бы Седрик.

Дэви, вернувшись из своего круиза, позвонил мне и сказал, что приедет на обед рассказать о Полли. Я подумала, что Седрик тоже захочет услышать все из первых рук. Дэви всегда лучше выступал перед полной аудиторией, поэтому я позвонила в Хэмптон, и Седрик принял приглашение с удовольствием, а потом спросил, не сможет ли он остаться у меня на ночь или две.

— Соня уехала на эту оранжевую диету с апельсиновым соком. Я не слишком возражал, потому что знаю, она будет жульничать. Дядя Монтдор сейчас в Лондоне, а мне одному дома грустно. Я хотел бы прогуляться с вами и провести несколько серьезных экскурсий по Оксфорду, на которые у меня никогда не остается времени из-за Сони. Это будет очаровательно, Фанни, спасибо, дорогая. Итак, через час.

Альфред как раз был очень занят, и я была в восторге от возможности заполучить Седрика на два дня. Я очистила палубу, предупредив тетю Сэди и моих друзей из бакалавриата, что буду занята в следующие два дня. Дэви прибыл первым.

— Седрик уже едет, — сказала я, — так что мы не должны начинать без него.

Я видела, что его просто распирает от новостей.

— О, Седрик, это ужасно, Фанни. Почему это чудовище все время крутится у тебя в доме, он что, живет здесь? И что Альфред думает о нем?

— Сомневаюсь, что Альфред даже знает его в лицо. Пойдем посмотришь на моего ребенка, Дэви.

— Извините, если я опоздал, мои милые, — сказал Седрик, влетая в гостиную. — Но по дорогам Англии невозможно ездить из-за пешеходов. Почему все дороги запружены эти твидовыми стариканами?

— Это полковники, — ответила я. — Разве французские полковники не выходят на прогулку?

— Почти нет. Им для этого почти всегда не хватает ноги или даже двух. Подозреваю, что французские войны значительно кровавее английских, хотя знаю одного полковника, он иногда прогуливается по антикварным лавочкам.

— Чем же они занимаются?

— Понятия не имею, дорогая. Вы еще не начали о Малыше, не так ли? О, как вы добры. Я говорил с Соней по телефону. Она на пороге изгнания, кажется, ее застали за кражей ужина у медсестер. Ее строго пожурили и обещали отправить домой, если она сделает это снова и добудет хоть кусочек незаконной пищи. Только представьте себе, совсем без ужина, только стакан апельсинового сока. Бедняжка проснулась от запаха лососины. Конечно, она выскользнула из комнаты и схватила одну тарелку, ее поймали с лососем под халатом. Я рад был узнать, что она успела съесть большую часть, прежде, чем ее поймали. Дело в том, что она была совершенно деморализована, найдя в книге посетителей ваше имя, Дэви. Она вскрикнула и сказала: «Но он просто живой скелет, что он делал здесь?» А они сказали, что вы приезжали, чтобы прибавить в весе. В чем смысл?

— Смысл в здоровье, — сказал Дэви нетерпеливо. — Терять слишком много жира вредно, это должен знать даже ребенок. Но Соня не выдержит диеты ни дня, у нее совершенно отсутствует самодисциплина.

— Я тоже так думаю, — ответил Седрик. — Но тогда как нам избавиться от этих килограммов? Обертывания, может быть?

— Мой дорогой, посмотрите, сколько килограмм она уже потеряла, она такая худая, разве можно похудеть еще?

— У нее еще есть немного на бедрах, достаточно сделать тест с трикотажной блузкой и юбкой. И еще немного на ребрах, совсем крохотная складочка. Кроме того, они сказали, что апельсиновый сок отлично очищает кожу. О, я надеюсь, она продержится еще несколько дней, ради нее самой, вы же знаете. Она сказала, что один пациент дал ей адрес кондитерской в деревне, где подают девонширский чай, но я умолял ее быть осторожной. После сегодняшнего промаха за ней будут наблюдать, и еще одна ошибка окажется смертельной, как вы считаете, Дэви?

— Да, они безумно строги, — согласился Дэви. — Но иначе в этом нет никакого смысла.

Мы уселись за стол, и я попросила Дэви начинать его историю.

— Возможно, я должен начать с того, что не считаю их вообще счастливыми.

Я знала, что Дэви никогда не склонен был смотреть на мир сквозь розовые очки, но он говорил так серьезно и уверенно, что я сразу ему поверила.

— О, Дэви, не говори так. Это так страшно.

Седрик, который не знал и не любил Полли, и которому было безразлично, счастлива ли она, сказал:

— Дэви, дорогой, вы слишком торопитесь. Повествование начинается отсюда: вы сошли с корабля на пристань…

— Я сошел на пристань в Сиракузах, предварительно предупредив их из Афин, что приеду на один вечер, и они встретили меня на набережной с деревенским такси. У них нет собственного автомобиля.

— Важная деталь. Как они были одеты?

— Полли в простом синем платье из хлопка, а Малыш в шортах.

— Так ты видел колени Малыша? — сказала я.

— С ними все в порядке, — ответил Дэви, как обычно заступаясь за Безобразника.

— А что же Полли? Красивая?

— Уже не такая красивая, — Седрик радостно встрепенулся, услышав эту новость, — и раздражительная. Ей ничего не нравится. Ненавидит иностранцев, не может выучить язык, жалуется, что служанка крадет ее чулки.

— Вы опять торопитесь, мы все еще в такси, вы не можете переходить к чулкам. Как далеко они от Сиракуз?

— В часе езды, в очень красивом месте. Вилла расположена на юго-восточном склоне с видом на оливковые деревья, виноградники и зонтичные сосны. Банальный средиземноморский вид, но он никогда не может надоесть. Они наняли дом с мебелью и с прислугой и непрерывно на него жаловались, это занимает все их мысли, в самом деле. Я согласен, что там не очень уютно зимой, отопления нет, камины дымят, ванна никогда не бывает горячей, из окон дует и так далее. Итальянские дома рассчитаны на теплую погоду, а на Сицилии зимой бывает холодно. Внутри довольно отвратительно, шторы цвета хаки [24]и мореный дуб удручают, если пробыть в помещении слишком долго. Но в это время года там идеально, можно жить на террасе под крышей из винограда и бугенвиллий. Я никогда не видел такого прекрасного места — повсюду огромные кадки с геранью, божественно.

— О, мой дорогой, я просто влюбился в это место. Жаль, что мы не можем уезжать туда иногда.

— Я так и делаю, я люблю Сицилию. Думаю, что они были разочарованы, — продолжал Дэви, — мне показалось, они очень тоскуют по дому. Ну, мы прибыли как раз к обеду, и я изо всех сил торопился покончить с едой (итальянская пища такая жирная).

— О чем вы разговаривали?

— Ну знаете, на самом деле это был один сплошной протяжный вопль о том, как все трудно, все дороже, чем они ожидали, и какие ненадежные эти деревенские люди, они говорят «да, да», но ничего не делается, и что они предполагали питаться овощами с огорода и потому наняли садовника, но на самом деле все приходится покупать, потому что садовник наверняка продает овощи в деревню, что в доме даже не было чайника и одеяла были тонкими и жесткими, как доски, и не работал ни один из электрических выключателей и около кроватей нет ламп. Обычные жалобы жильцов меблированного дома, я слышал их сотни раз. После завтрака стало очень жарко, и Полли ушла к себе в комнату, она жары не любит, а я остался с Малышом на террасе, и вот тогда я действительно понял, где земля закругляется. Ну, могу сказать, что нехорошо, конечно, пробуждать сексуальные инстинкты в маленьких девочках, но Малыша постигла страшная кара. Видите ли, у них нет совершенно ничего общего, кроме поливки герани, в результате цветы просто заливают водой, половина уже сгнила. Я указал им на это. Ему совершенно не с кем поговорить, нет ни клуба, ни соседей, ни Лондонской библиотеки, и, прежде всего, нет Сони, чтобы держать его в тонусе. Я не ожидал, что он когда-нибудь поймет, сколь многим был ей обязан. Полли не может составить ему компанию, она постоянно на нервах. Она совершенная островитянка, вы знаете, ей ничто там не подходит, она ненавидит это место, этих людей, даже этот климат. Малыш, по крайней мере, космополитичен, прекрасно говорит на итальянском, интересуется местным фольклором и тому подобное, но ему трудно жить в полном одиночестве, а Полли его обескураживает. Ей там все отвратительно, и она жаждет вернуться в Англию.

— Забавно, что она стала такой правоверной англичанкой, когда подумаешь, что она пять лет провела в Индии.

— Мое дорогое дитя, дворецкий был величественнее и климат жарче, но в сущности дворец вице-короля мало чем отличался от Хэмптон-парка. Пожалуй, дворец был даже менее космополитичным, и, конечно, она была совершенно не подготовлена к домашнему хозяйству на Сицилии. Нет, она просто ненавидит его, так что бедняга Малыш месяцами живет в молчании с капризной маленькой девочкой на руках. Ненамного лучше тюремного заключения, согласитесь.

— Я тут подумал, — сказал Седрик, — он ведь любит князей. А на Сицилии полно просто божественных князей.

— Может быть, они и божественные, но они все далеко. Кроме того, итальянские князья не в счет после французских и английских герцогов.

— Не согласен, нет никого грандиознее Пинчио. Но если они не годятся, и если у него есть средства на жизнь за границей, то почему бы им не выбрать Париж? Там достаточно правильных герцогов — не меньше пятидесяти — знаете, де Супп рассказал мне один раз, что они способны говорить только друг о друге, это был бы выход.

— Мой дорогой Седрик, они очень бедны. Они не могут себе позволить даже жизнь в Англии, не говоря уже о Париже. Вот почему они все еще на Сицилии, иначе они устремились бы домой со скоростью пули. Малыш потерял деньги при крахе биржи прошлой осенью, он сказал мне, что если бы не Силкин, они остались бы без гроша в кармане. О, дорогой, если подумать, насколько богатой могла бы быть Полли…

— Как жестоко, — откликнулся Седрик. — Понимаю, понимаю.

— Во всяком случае, это шокирующая история показывает, до чего может довести человека добрый старый секс. Я никогда не видел, чтобы человек так радовался, как Малыш при виде меня — как собака на охоте. Он хотел обсудить каждую мелочь, что здесь случилась — вы можете себе представить, как ему скучно и одиноко, бедняге.

Но я думала о Полли. Если Малышу с ней скучно и одиноко, она не могла быть счастлива. Успех или провал человеческих отношений зависит от атмосферы, которую один человек создает для другого, какую атмосферу может создать разочарованная Полли? Ее обаяние состояло в ее красоте, но мы знаем, как быстро мужья привыкают к красоте жены, их сердце уже не замирает от ее созерцания, она уже не кажется загадкой сфинкса, какой была в первые свои дни в Алконли, когда ее мечта о Малыше делала Полли неотразимой. Но ее загадка была решена, и если счастье Полли напрямую зависело от ее удобного быта, мадам Риты, Дебенхайма и парикмахера, ей, имеющей слишком мало жизненных сил, чтобы найти для себя новые интересы, неизбежно было погрузится в пучину житейских неурядиц. Она не смогла бы найти утешение ни в сицилийском фольклоре, на в итальянских аристократах.

— О, дорогой, — сказала я, — если Малыш несчастлив, то я не знаю, что должна чувствовать Полли. О, бедняжка Полли.

— Полли бедняжка, но, по крайней мере, это была ее идея, — ответил Дэви. — Мое сердце обливается кровью о бедном Малыше. Но он не может сказать, что я не предупреждал его снова и снова.

— А что насчет ребенка, — спросила я, — никаких признаков?

— Ни одного, насколько я заметил. Но, в конце концов, сколько они женаты? Восемнадцать месяцев? Соне пришлось ждать восемнадцать лет, прежде чем она родила Полли.

— О, Боже, — прошептала я, — я не представляю, что Профессор Безобразник сможет через восемнадцать лет. — меня остановила болезненная гримаса на лице Дэви. — Может быть, именно из-за этого они такие печальные? — закончила я неуверенно.

— Возможно. Могу только сказать, что у меня не сложилось счастливое впечатление.

В эту минуту Седрика позвали к телефону, и Дэви сказал мне, понизив голос:

— Только между нами, Фанни, это не должно пойти дальше. Я думаю, что у Полли возникли проблемы с Малышом.

— О, опять кухарки и горничные?

— Нет, не кухарки и не горничные.

— Не говори мне ничего! — воскликнула я в ужасе.

Вернулся Седрик и рассказал нам, что леди Монтдор поймали с поличным в кондитерской с девонширским чаем и вручили ей чемодан. Она сказала, что автомобиль уже выехал за ней, так что на обратной дороге ей понадобится спутник.

— Таким образом, — мрачно подвел итог он, — я заканчиваю свой маленький визит, который мы с вами ждали с таким нетерпением.

Меня поразила догадка, что Седрик организовал эту оранжевую диету не с целью избавления леди Монтдор от лишних килограмм, а с целью избавления от нее самой на неделю или две. Жизнь с ней, должно быть, была тяжким трудом даже для неукротимого духом Седрика, и он, возможно чувствовал, что заслужил короткий отдых после года пребывания в Хэмптоне.


Глава 4 | Любовь в холодном климате | Глава 6