home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

Loading...


1

Что до меня… В то утро, когда пришли демоны — несколько месяцев назад, — я находился в одном из высотных зданий Сан-Франциско.

Я пришел туда, чтобы повидать профессора Пейменца — а точнее, говоря начистоту, чтобы повидать его дочь под благовидным предлогом встречи с профессором. Жилье ему было предоставлено штатом Сан-Франциско — у них действовала программа по обеспечению обучающего персонала субсидированным жильем. Придя, я увидел на двери еще одно уведомление из SFSU [2] о выселении. Пейменц отказывался продолжать читать у них сравнительное религиоведение, соглашаясь только на лекции по каким-то невразумительным оккультным практикам и верованиям, и даже на эти лекции являлся редко. Поскольку его пребывание в должности так и не было оформлено надлежащим образом, его просто уволили. Однако он отказывался освободить предоставленное ему университетом помещение по той простой, но веской с его точки зрения причине, что он заслуживает его больше, нежели нанятый на это место лектор, который вел «экзистенциальные темы» на дневном телевидении.

Пейменц, с густой бородой и беспокойными глазами, в засаленной алхимической мантии, которую носил в качестве домашнего халата, заглянул через мое плечо в коридор у меня за спиной, словно ожидал кого-нибудь там увидеть. Каждый раз он проделывал это — и никогда не смотрел мне в глаза, независимо от того, насколько серьезным был наш разговор.

Он, казалось, был почти рад меня видеть. Он даже сказал: «О, привет, Айра!» Пейменц редко беспокоил себя общепринятыми любезностями.

Я увидел, что у него был профессор Шеппард — он стоял, держа в руке свою мягкую шляпу с узкими полями. Шеппард, по-видимому, собирался уходить. Может быть, именно поэтому Пейменц был так рад видеть меня — это давало ему повод избавиться от нежеланного посетителя.

Шеппард был коротеньким пятидесятилетним обтекаемой формы человечком в безупречном сером костюме и жилете, с галстуком, выбранным по сезону: бритая голова, глаза цвета алюминия, неисчезающая улыбка на сжатых бантиком губах и выдающаяся вперед челюсть.

Он надел шляпу, но медлил уходить. Стоя в точности посередине маленькой гостиной, с руками, прижатыми к бокам, в начищенных черных туфлях на маленьких, аккуратно составленных вместе ножках, Шеппард выглядел совершенно не на месте в неприбранной, заваленной всяким хламом комнате Пейменца. Он казался смонтированным из частей и раскрашенным подобно этим русским игрушкам из мягкого дерева, внутри которых содержатся все уменьшающиеся копии. Шеппард был профессором экономики, он верил в «возвращение экономике статуса философии, как это было во времена наших Отцов-Основателей и — да, во времена Маркса», но его философия каким-то образом соотносилась с «прагматическим постмодернизмом». Сегодня его галстук покрывали медные кленовые листья на ржаво-оранжевом фоне, видимо, в честь осени.

Я знал Шеппарда со времени последней конференции «Духовность и экономика», организатором которой он являлся, — он нанял меня сделать ему постер, «который бы отражал соответствующий образный ряд», и заплатил трижды за три сделанных мною варианта, каждый из которых был более неопределенным и расплывчатым, чем предыдущий. И при каждой встрече, посвященной обсуждению дизайна постера, он заводил разговор о Пейменце. «Я знаю, что вы его близкий друг. Что он поделывает? А его дочь? Как она?» Эти вопросы всегда казались мне несколько поп sequitur[3]. Теперь, узнав меня, он приветливо кивнул.

— Айра. Как вы поживаете?


— Доктор Шеппард, — сказал Пейменц прежде, чем я успел ответить, — спасибо, что заскочили; у меня гости, как видите…

Голова Шеппарда повернулась на плечах, как орудийная башня, перенося его взгляд с меня на Пейменца.

— Разумеется. Прошу прощения, что обременил вас своим присутствием; определенные вопросы обладают, может быть, некоторой срочностью. Впрочем, может быть, и нет. Я лишь хотел заронить зерно идеи, если можно так выразиться, что даже если конференция, посвященная духовной философии и экономике, по какой-либо причине не состоится на этих выходных, я все же хочу оставаться на связи — на очень близкой связи. Прошу вас, не стесняйтесь, звоните, когда захотите. — И, вручив Пейменцу свою визитку, он тронулся по направлению к двери. Меня удивило, что он двигался не так, словно катился на колесиках: он шел, как шел бы любой другой человек его размеров. Нормальная походка казалась странной в применении к нему. — Как я и обещал, я еще раз поговорю с правлением насчет вопроса о вашем жилье. Аи revoir![4]— Он открыл дверь и вышел, почти беззвучно закрыв ее за собой — плавно, как дым, выходящий из трубы.

Пейменц раздраженно швырнул его карточку на журнальный столик, заваленный другими карточками, нераспечатанными письмами, счетами.

— Что за нахальство — всегда появляться вот так, неожиданно… словно у него совсем нет расписания… и он постоянно твердит, что его конференция может не состояться, когда нет никаких причин для этого… Я никогда бы не согласился участвовать в этой его вылизанной дочиста и при этом все равно какой-то грязной конференции, если бы он не пообещал заплатить мне… Но он ведь очень хорошо знает, как мне нужны деньги.

Надеясь, что Пейменц помнит о том, что сам пригласил меня на кофе, я осмотрелся, ища, куда бы повесить кожаную куртку. Но разумеется, места для нее не было нигде. Стенной шкаф был полностью забит одеждой, которую никто не носил, и всяким хламом. Другие комнаты этого двадцатиэтажного высотного здания были в минималистско-модерновом стиле, без всяких излишеств — попытка соответствовать утилитарной, полной воздуха изгибчивой манере, позаимствованной архитекторами у И. М. Пея или Фрэнка Ллойда Райта [5]. Впрочем, Пейменц завесил стены этнически разнородной коллекцией гобеленов и ковров — персидских, китайских и юго-западных моделей от Сирса [6]. Еще он собирал старые лавовые лампы [7], и несмотря на то что у него отключили электричество, шесть ламп преспокойно продолжали работать, будучи небрежно прикручены к автомобильным аккумуляторам, с мотками изоленты вокруг наполовину обнаженных контактов. Лампы стояли на аккумуляторах, на столах, на каминных полках, их пластичные примитивные краски вспухали и опадали, беспрестанно меняя форму. (Говорили, что на прошлой неделе члены совета SFSU по кадровым вопросам, после заседания придя в полном составе на университетскую парковку, обнаружили свои машины загадочным образом обездвиженными.)

Еще полдюжины лавовых ламп были сломаны и использовались для того, чтобы предотвратить падение с полок сотен книг, которые занимали большую часть пространства, не заполненного гобеленами. Кроме лавовых ламп, здесь горели еще две свечи и тусклая аккумуляторная лампочка.

Коты бросились от меня врассыпную, прячась за стулья и забираясь на изодранные столбы для лазанья. Котов было четверо — нет, пятеро: они взяли еще одного.

В длинной лопатообразной черной с проседью бороде Пейменца виднелись оставшиеся от завтрака крошки тоста; его глаза, серые, с красными веками, занавешенные кустистыми бровями, остановились на мне лишь на какую-то долю секунды, когда он сказал:

— Этим утром было много предзнаменований, Айра. Не хочешь взглянуть?

— Вы же знаете, что я думаю о средневековых техниках, особенно о тех, в которых задействуются разлагающиеся кишки, — сказал я, высматривая Мелиссу. Я поклонник мистики и метафизики — прежде я был художественным редактором ныне усопшего издания «Видения: Журнал Духовной Жизни», — но мой интерес не простирался настолько, чтобы находить удовольствие в разглядывании гниющих внутренностей.

— Это свежий свиной пузырь, — сказал он. — Я больше не пользуюсь этой дрянью. Мелисса взяла с меня слово. Думаю, здесь и без того достаточно мерзко пахнет.

Пахло не то чтобы мерзко, но все же отчетливо: трубочным табаком, и кошачьим туалетом, и насыщенными восточными курениями, и каждый из запахов стремился возобладать над другими.

— Вижу, у вас появились новые лавовые лампы.

— Да. Вот посмотри-ка на эту: сладкая, вязкая красная жидкость с золотыми крапинками, вырастающая в лихорадочную первобытную опухоль. Дизайнер подсознательно думал о философском камне!

— Не думаю, чтобы после того, как была сделана первая из этих штук, кто-то еще заботился о дизайнерах.

— Ты прав, он был не нужен — и в этом-то вся соль! Лавовые лампы — это, на определенном уровне, чистое бессознательное отображение прото-обществом процесса превращения первобытной слизи в наших наиотдаленнейших океанических предков; на другом уровне лавовая лампа — это плерома, фундаментальная материя, дающая рождение экзистенциальному состоянию. Хэнк, который торгует в антикварной лавке, говорит, что он любит курить травку и смотреть в свои лавовые лампы, и он говорит, что видит в них девушек, совершенно явственно, во всех этих причудливых изгибах и пузырях лавы — как на рисунках Москозо [8], — но все это совершенно бессознательно… tabula rasa[9]для подсознательного… Фрейд, в конечном счете, не настолько уж дискредитировал себя, если подумать о Хэнке и его лампах…

Тут Пейменц заметил, что я не слушаю; должно быть, мой взгляд скользнул к двери спальни Мелиссы.

— О Боже правый! Вот — типичный современный юноша. Поколение MTV. Мозги, вконец испорченные блужданием по Интернету. Способность к сосредоточению не больше, чем у комара. Мелисса! Иди сюда, этот молодой человек уже устал делать вид, будто пришел для того, чтобы повидать меня! Он трепещет от страсти! — Он запахнул на груди свою вонючую алхимическую хламиду — ее сшила для него Мелисса, как мать могла бы сшить плащ Супермена для своего маленького мальчика — и, тяжело ступая, вышел в кухню, чтобы закончить свой завтрак. — Он уже нюхает воздух — учуял запах твоих феромонов! [10] — крикнул он ей по дороге.

Я поморщился; впрочем, я уже привык к тому, что профессор не принимает во внимание какие бы то ни было социальные запреты.

В комнату вошла Мелисса, в длинной черной юбке, босиком, в свободной, цыганского вида пурпурной блузке с низким вырезом. Ее кривая улыбка казалась еще более, чем обычно, съехавшей на один бок ее треугольного лица, выражая сдержанное неодобрение вульгарности отца.

— Шеппард ушел? — спросила она.

— Ушел, — ответил я. — Если только он каким-то образом не подсматривает за нами через свою визитку.

— Я бы не удивилась. У меня от него мурашки по коже, — сказала она, закрывая парадную дверь на цепочку. — Он спрашивал меня, не могу ли я иногда петь для него! Сказал, что ему нравятся мои песни.

Я подумал, что Шеппард всегда испытывал к ней какой-то нездоровый интерес, но решил не упоминать этого. Мой собственный интерес к ней, сказал я себе, тоже был… вполне земным.

Она была на несколько дюймов выше меня — высокая девушка с крошечными ножками; не знаю, как ей удавалось ходить, не теряя равновесия. У нее был высокий лоб, лишь совсем немного прикрытый блестящей черной челкой; черные крылья длинных волос падали прямо на бледные сутулые плечи и лились дальше, обтекая их. Большие зеленые глаза смотрели искренне и открыто; казалось, они сияли собственным светом. Ее подбородок был лишь совсем чуть-чуть безвольным. Каким-то образом несовершенства внешности придавали ей в моих глазах еще большую сексуальность. Я выяснил, проведя длительные скрытые наблюдения под различными углами сквозь различные виды тканей, что ее правая грудь была немного повернута вбок, в то время как другая указывала прямо вперед. На каждом маленьком белом пальчике ее маленькой белой ноги было по кольцу, а на щиколотках звенели тибетские колокольчики. Ей было тридцать лет, она работала в магазине здоровой пищи и проводила бесконечные исследования для так и не законченного magnum opus[11]своего отца под названием «Скрытая Реальность».

— Пойдем со мной в кухню, — сказала она. — Поможешь мне приготовить чай с тостами. Их теперь можно жарить на плите. Нам опять включили газ и дали воду.

— Я и так ни в коем случае не взвалил бы на тебя такую тяжелую работу, как приготовление чая с тостами!

Она нарезала горкой пшеничный хлеб, а я нашел старый медный чайник и налил в него воды из-под крана. Глядя, как он наполняется, я сказал:

— Интересно, какие загрязнители и нечистоты содержит в себе вода из этого конкретного крана? Без сомнения, какой-нибудь будущий судебный археолог проведет анализ моего тела и найдет в нем всю эту дрянь. И напишет статью: «В этом скелете содержатся следы свинца, пестицидов, тяжелых металлов…»

— Что, возможно, ляжет на его сознание таким грузом, что он ударится в меланхолию до конца своих дней. Великая Богиня! Айра, неужели ты не можешь даже чашку чая налить без того, чтобы не увидеть роковой судьбы на горизонте? Я слушал звон ее колокольчиков, а она доставала маргарин с полочки на окне кухни, которое использовалось вместо холодильника. Я вымыл несколько чашек.

— Смотрю, ты покрасила ногти на ногах серебряным лаком. — Я хотел пошутить насчет того, что они могут послужить маленькими зеркалами, которые позволят мне смотреть ей под юбку, но решил, что шутка выйдет скорее ребяческой, чем дерзкой. Порой ребячество парадоксальным образом выглядит почти что искушенностью, но это был не тот случай.

— Я хочу сказать: неужели тебе никогда не приходило в голову, — продолжала она, ища в переполненном ящике буфета нож для масла, — что подобная склонность негативно смотреть на веши сама может притягивать негативные последствия?

— Нож в банке с арахисовым маслом, там, на холодильнике. Что же до моего негативного взгляда на вещи — я верил бы, что он может притягивать негативные последствия, только если бы я был суеверным. — Я рисовал на мистические темы, иллюстрировал журналы, посвященные сверхъестественному, медитировал и молился — и был при этом завзятым скептиком. Некоторых верующих это раздражало, другие считали это приятным разнообразием. Просто я был уверен, что большинство того, что принимается людьми за сверхъестественное, является продуктом их собственного воображения. Большинство, но не все. Суфийские мастера говорили, что одно из необходимых умений, которыми должен обладать ищущий, — это способность отличать действующее на воображение суеверие от настоящего духовного контакта. — Есть же масса пессимистов, которые вполне преуспели в жизни — взять хоть этого старого чудака, который раньше снимал фильмы… его недавно показывали в новостях; он говорил, что его прошение участвовать в экспериментах по омоложению было отвергнуто из-за какого-то старого скандала… Как же его звали? У него очки в роговой оправе.

— Вуди Аллен [12] скорее всего. Однако в целом, Айра… передай мне хлеб, пожалуйста… в целом люди могут своими мыслями сами привести себя к печальной участи.

— Ну, моя участь не так уж и печальна. Я обеспечен работой на месяц или два вперед; в данный момент я играю в домашний очаг вместе с той… — Я осекся, не зная, как закончить. Мелисса искоса взглянула на меня, и я заметил, как она наклонила голову, чтобы заслонить волосами улыбку. «Я становлюсь идиотом, когда хочу выразить что-нибудь, кроме желчи», — подумал я. — Как бы то ни было, — поспешно продолжал я, — миру незачем защищаться от моих дурных вибраций, или как бы ты это ни назвала. В нем и без того столько страдания… Мы возьмем эту «Красную Розу» или — у тебя нет чего-нибудь вроде «Английского Завтрака»? Ну ладно, отлично, я тоже люблю «Красную Розу»… Я хочу сказать, в мире столько собственных негативных вибраций — стоит только посмотреть новости…

— О нет, только не это!

— Нет, серьезно, Мелисса, — за какое-то последнее десятилетие эта страна прогнила насквозь! Этого и раньше хватало, но теперь мы просто превратились во что-то наподобие Мехико-Сити. Только представь: обнаружилось, что некий пестицид был причиной родовых дефектов в Сентрал-Вэлей; было активное движение за то, чтобы его запретить. Однако если бы его запретили, люди в сельскохозяйственном бизнесе и производстве химикалий потеряли бы большие деньги на отраве, которая лежит у них в запасниках. Это повлияло бы на размеры их прибыли! И поэтому запрещение не прошло. И все просто забыли об этом, и эта дрянь до сих пор отравляет там всю экологию, и всем на это наплевать! И коррупция заходит все дальше и дальше — фэбээровцы недавно обнаружили, что те деньги, которые федеральное правительство выделило на вакцинацию и анализы крови у детей в гетто, были украдены теми самыми людьми, которые должны были их распределять. Они просто сгребли их и перевели на другие счета; они украли миллионы, предназначенные для этих детей… Причем многие из тех, кто крал эти деньги, принадлежали к той же национальности, что и те бедняки, которым они должны были помогать. Это не расизм — это просто коррупция. Жадность. Словно жизнь — это большое корыто, и мы все ищем способ протолкаться поближе и добраться до помоев, и ничто больше не имеет значения.

— Намажь, пожалуйста, Айра.

— Конечно. Или вот этот репортаж на РВS [13], про ту страну в Центральной Америке — большие шишки, которые правят страной, решили, что можно быстро сделать деньги, если превратить ее в мусорную свалку для всех других стран, в которых не хватает места. Целую страну превратить в помойку! Целиком, от границы до границы! Ребята, которые правят страной, переместились на девственные островки у побережья, а вся остальная страна работает на свалках — люди либо работают на них, сгребают большими машинами мусор и сжигают его, либо ковыряются в них. Буквально миллионы человек ковыряются в помойке в тысячи миль шириной…

— О, ты, конечно, преувеличиваешь. Вряд ли это вся страна… Дай мне голубой чайник.

— Я не преувеличиваю. Эта страна в буквальном смысле представляет собой одну гигантскую свалку — там нет ферм, нет болот, нет лесов, там осталось только несколько городов. Сплошная свалка. Баржи приходят из Северной Америки, из Мексики, из Бразилии… из соседних стран. И люди будут жить и умирать на свалке. Можешь себе представить? Это как огромная гноящаяся язва на эпидермисе планеты — и ведь она не одна! В Азии…

— Айра… — Она коснулась моей руки. Ее ногти были раскрашены попеременно в серебряный с черными крапинками и черный с серебряными. — Больной выздоравливает. Мир будет страдать, но это заставит всех увидеть, что они наделали, и он исцелится. Обязательно.

Думаю, мы оба понимали, и она, и я, что это было нечто вроде сценария, существовавшего между нами. Неписаный сценарий приводил меня к ней, и я рассказывал ей о том, что мир катится в ад по той или иной причине, а она говорила мне, что еще есть надежда, что рано или поздно все придет в порядок, что еще рано сдаваться и прощаться с жизнью. Думаю, мы оба понимали, что я приходил к ней за чем-то вроде материнского утешения — моя мать умерла, когда мне было пятнадцать лет, из-за амфетаминов, которые ей колол любовник. Думаю, мы оба понимали, что когда Мелисса говорила, что для мира еще есть надежда, в действительности это значило, что надежда есть для меня.

Мелисса всегда подыгрывает мне. Она — само великодушие. Похоже, что она не возражает против такого положения вещей.

Интересно, стала бы она возражать против того, чтобы я занялся с ней любовью?

— Еще будут тяжелые времена, — сказала она, — но мир исцелится.

— Может быть, — сказал я. — Может быть, ты права. Она убрала свою руку.

— Ты не принесешь тарелку с тостами? Я возьму чайник и чашки. — Распределение обязанностей не было случайным: самое хрупкое она брала на себя. Я осознал собственную неуклюжесть.

— Конечно. Я принесу.


Мы завтракали — Пейменц, его дочь и я. Это был своеобразный завтрак: мы поглощали стопки намазанных маргарином тостов и кроваво-красный чай, сидя за шатким столиком со стеклянной столешницей и коваными стальными ножками, на их бетонном балконе, козырьком нависавшем над окутанной туманом западной частью Сан-Франциско, под хмурым низким небом, слушая ворковавших на крыше голубей, и долетавшие со строек звуки сирен, и глухие удары, доносившиеся от «хип-хопов» на асфальтовой площади внизу, словно там проходила армия.

Я наблюдал за уличным движением на бульваре, в промежутке между поблескивавшими стеклом зданиями больничного комплекса. Сначала оно пульсировало в одном направлении, затем останавливалось и уступало место перекрестному потоку; затем первая артерия вновь возобновляла пульсацию. Легковые автомобили, и грузовики, и внедорожники, и фургоны — около двадцати процентов машин теперь работали на электричестве. Стал ли воздух чище благодаря появлению электромобилей? Не особенно — людей теперь стало гораздо больше, что предполагало большее количество машин обоих типов.

Профессор говорил о своих препирательствах с университетским отделом кадров, о своих требованиях выплатить причитающееся ему жалованье; и несмотря на данное обещание, он попросил меня взглянуть на свиные пузыри и кишки, которые разрезал и положил в коробку с искусственным льдом, чтобы потом попытаться разглядеть в них узоры, которые могли однажды стать будущим. Но я сказал __ нет, с меня будет достаточно, если Мелисса принесет свои карты Таро, поскольку карты Таро хотя бы не имеют ощутимого запаха; и он как раз говорил: «Ах, вот в этом ты совершенно не прав!» И в этот момент пропитывавший воздух туман словно бы потек вверх над площадью, а на исподе туч над нашими головами образовались влажные выпуклости, похожие на зачаточные торнадо, но они продолжали вытягиваться все дальше и дальше, образуя крупные шаровые скопления стекловидной эмульсии, словно капли конденсации на потолке парной бани, становясь все тяжелее и тяжелее. Птицы замолкли; воздух набухал ожиданием. Доктор Пейменц, Мелисса и я обнаружили, что и мы тоже смолкли, как эти птицы, в ожидании глядя на тучи, потом на город, а затем вновь на эти странной формы тучи, словно у неба выросли сосцы, сочившиеся странными выделениями. Но вот тучи над нами разбухли до отказа, и в них, казалось, началось какое-то роение…


Пролог | Демоны. Ползущие | cледующая глава







Loading...