home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава семнадцатая. Не заточенный клинок

Я хотел бы себя простить,

Только нет моих больше сил.

Я сумел бы и смерть победить,

Да клинка я не заточил.

Я сумел бы стихи вернуть,

Только слишком туман был густ,

Я хотел бы опять уснуть,

Только сон мой отныне пуст.

Я хотел бы поведать, что

Я однажды дышал и жил,

Только стыдно: забрал я то,

Чего сам я не заслужил.

Как сестру, я обнял бы смерть,

Да хранит меня красный глаз.

Видит бог, я хотел успеть…

Только вновь никого не спас.

И, стыдясь самого себя,

Я теперь о себе молчу;

И в бессонной ночи любя

Свою жизнь, как клинок, точу…

Поздний Милиан. «Терновая поэма»

«Не прижилось на Юге слово „инквизитор“, не прижилось… Людей, разбирающих сложные, порой опасные дела, не называют здесь так. Издавна за ними закрепилось другое слово, куда более древнее — „фрументар“.

У каждого из этих слов тысячелетняя история…

Юный Омнис малочисленные в то время люди начали обживать с Юга. Эту часть материка омывает теплое течение Назария, потому на Юге очень мягкий климат. Тепло и солнечно здесь почти круглый год, и природа особенно щедра.

В эту эпоху и появилось слово „фрументар“. Так в начале времен называли человека, которому поручали распределять продукты и следить за справедливостью. Но время шло, обязанности Фрументарии менялись. По мере усложнения человеческого общества, функции распределения перешли от Фрументарии к другим структурам, а за фрументарами по-прежнему осталась забота о справедливости, также добавились расследования запутанных случаев и вопросы секретности.

Фрументария и Алая Стража всегда стояли особняком друг от друга, хотя магию активно и на высоком уровне использовали и те, и другие, разве что Стражи специализируются в основном на боевой магии.

Инквизиция и Серые Охотники, напротив, — две ступени одной структуры. И эта структура — дитя эпохи заселения Севера.

Север щедр на ценные сорта древесины, металлы и драгоценные камни, но климат здесь несравненно более суров, чем на Юге, обласканном водами Назарии.

Голод, разбой, террор детей тьмы (тогда уже вытесненных усилиями миродержцев с Юга и обосновавшимися восточнее современной Ничейной Земли) — всего этого с лихвой досталось первым поселенцам. Неудивительно, что бунты вспыхивали то тут, то там.

Тогда, в силу возникшей в том острой необходимости, Серег и создал Инквизицию, провозгласив себя Серегом Серым Инквизитором — главой Инквизиции и Серых Охотников в одном лице. Чтобы стать инквизитором первого уровня, нужно было пройти всю иерархическую лестницу, начиная с простого Охотника. Новая структура быстро восстановила порядок, и освоение Севера было продолжено.

Третья эпоха ознаменована отдалением миродержцев от прямой власти и формированием двух Советов: Алого на Юге и Серого на Севере.

И если Алый совет полностью составляют фрументары, часто даже весьма далекие от сражений, и старшим советником называется наиболее опытный из них, то Серый совет традиционно формируется из бывалых инквизиторов, двоим из которых приписывается формально недостижимый для простого инквизитора уровень — третий, а главу совета уровня лишают вообще: он становится как бы равен самому Серегу, хотя тут сравнивать тяжело… непростое прошлое Севера оставило свой глубокий след: миродержец здесь до сих пор всевластен, и за ним часто остается последнее слово..

Отношения же между Инквизицией и Фрументарией всегда были неоднозначны — оттого, что они слишком разные. Если первые далеки от мирной жизни, то вторые — от боев и гонок на выживание. Иногда им бывает сложно понять друг друга.

Сложности во взаимопонимании создает еще и то, что Фрументары Алого совета, как правило, бывают значительно моложе Инквизиторов совета Серого…»

Макс Милиан перелистнул очередную страницу и обернулся на причудливую кристаллическую скульптуру, возвышавшуюся за его спиной, в самом центре безлюдного читального зала. Обернулся просто для того, чтобы дать понять: он прекрасно чувствует, что за ним наблюдают. Одарив невидимых наблюдателей хмурой ухмылкой, мальчишка вернулся к чтению… он и раньше читал быстро, теперь же, с наследием Пая…


— Хм… — старший советник Алого совета Айрин Уар вопросительно посмотрела на Зонара Йариха, стоявшего рядом. Тот либо не понял молчаливого вопроса, либо сделал вид, что не понял. Тогда Айрин высказала свое сомнение вслух: — Странный… мальчик. Ты говоришь, он часами так сидит?.. просто листает страницы?

— Я тоже думал, что просто листает, — нервно ухмыльнулся Зонар. — Пока он не стал щеголять чудовищными знаниями по истории Омниса в разговорах со мной…


Северянин пожал плечами и покосился на гладкую поверхность наблюдательного кристалла, связанного со статуей в библиотеке. Тот по-прежнему отображал худощавого коротко стриженого мальчишку, монотонно листающего страницы исторического фолианта…


— …Он не просто страницы просматривает… это он так читает, Айрин, — холодным тоном изрек Зонар. — Спроси его — и он скажет, что было написано на каждой странице…

— Понятно… — Уар прокашлялась. Да, ей тоже стало не по себе от подобной новости, как недавно Зонару. — Как давно он уже у тебя?

— Два месяца с небольшим, — ответил советник. — Читает… тренируется… я поручил его тренировку пятерым лучшим Охотникам; они дали клятву хранить молчание, так что все это не выйдет за стены моей резиденции. С твоей стороны было бы неплохо прислать пару-тройку ученых фрументаров…

— Уже в пути, — коротко отозвалась Айрин. — Что ты о нем знаешь?

— Немного, — мрачно произнес Зонар. — Знаю, что он убил восьмерых моих добрых друзей… один из которых мне жизнь спас в свое время… Знаю, что перед самым нашим прибытием в бухту, этот малый расправился там с дрекаваком, которому, судя по цвету пера, перевалило уже за три тысячи лет… Знаю, что Охотники, которым я поручил тренировки, открыто побаиваются нашего Макса…

— Макса? — переспросила Айрин.

— Ага. Имя свое он помнит.

— Неважно… Это просто имя.


В это время Макс Милиан на экране кристалла закрыл очередной фолиант, прочитанный от корки до корки и, сняв со спинки стула потрепанный черный плащ, вышел из зала.


— Тренироваться пошел… время подошло уже… — пояснил Зонар. — Советую тебе посмотреть на это.


Старшие советники направились к высокой двери, за которой начинался главный коридор со множеством ответвлений. Сквозь высокие окна виднелся яркий, летний столичный день; шелест изумрудно-зеленых деревьев Рунного Парка свободно проникал сквозь открытые по случаю жары ставни; по сети коридоров гулял ласковый ветерок…

Двое шли рядом — Инквизитор без уровня и верховный Фрументар… Седой, высокий старик, каждое движение которого говорило о том, что он опытный воин, и стройная молодая женщина с умным, но холодным взглядом…

Перед дверью в тренировочный зал, советники остановились.


— Помни: врать ему нельзя… — назидательно произнес Зонар. — Горящий, конечно, не силен в предсказаниях так, как черные харуспексы, но явную ложь выдаст сразу. Приходится держаться полуправды. Не говори ему, что…

— Я знаю, Зонар, — прервала его Айрин Уар, выставив вперед ладонь; тяжелая ткань алого плаща свободно скользнула по тонкой руке, — мы все это обсуждали с тобой тысячу раз.

— Да, — советник с трудом сдержал недовольство. Все последующее он произнес едва ли не мстительно: — Говорили. Но тогда ты еще не видела этого мальчишку… Я столько повидал за свою жизнь — и детей тьмы, и людей, которые бывают еще хуже них… но этот Макс наводит на меня жуть. Помяни мое слово!


Он машинально запахнул плащ, словно собирался выйти навстречу снегопаду, и открыл дверь…


Макс Милиан стоял посреди зала, в черном плаще, с которым не расставался с самой Дикой Ничейной Земли. В правой руке он свободно держал тренировочный деревянный меч. Такие же были и у пятерых седовласых Охотников, один из которых, в то время, как в зал вошли советники, втолковывал что-то мальчишке. Заметив Зонара и Айрин, этот Охотник обернулся.


— Добрый день, Ваннах, — добродушно приветствовал его главный Инквизитор. — Как насчет небольшой демонстрации? Для нашей гостьи…


Айрин улыбнулась и кивнула.

Советники устроились на смотровом балконе над маленькой ареной зала, пока шестеро магов, включая Макса, создавали вокруг себя защитный магический ореол, призванный избавить тренирующихся от травм: демонстрация намечалась серьезная.


…Сквозь защитный ореол окружающий мир отдавал сиреневой нежностью… Простое, наивное заклинание, которое легко разрушить, если в оружии атакующего есть хотя бы малая доля металла. Пусть это даже ржавая железная клепка на посохе…

Сквозь феерические переливы, уже не застилавшие Максу глаза, потому что за два месяца он к ним привык, он отрешенно смотрел в пустоту, не фиксируя взгляд ни на чем…

Память Джуэла Хака с каждым днем все четче и четче заставляет юное тело Милиана воспроизводить сложнейшие серии приемов. Это несчастные Охотники почти с благоговейным ужасом отмечают, что мастерство их случайного ученика растет не по дням, а по часам… но это просто память, которая постепенно подчиняет незнакомые мышцы. Память, которой, как казалось Максу, сам он не заслужил и не заработал… и ему горько было это сознавать. Но отречься он не мог и права не имел. С тех пор, как он стал един, он уже не видел собственного пути, только общий… и следовал ему, смирившись со всем, кроме себя самого.

Вианор не зря предупреждал его когда-то об опасности: порошок равнодушия, принятый в чудовищной дозе, все-таки сотворил что-то с его душой и телом. Вот и теперь… изначально просто спокойный и собранный, как подобает воину, Макс Милиан вдруг почувствовал, как душу вновь, возвращаясь без спроса, заволакивает липкий туман…


У Айрин Уар тяжело стукнуло сердце: она нечаянно уловила перемену во взгляде мальчишки. Чувство, пришедшее следом, было не объяснить… холодное, сковывающее душу, словно откуда-то повеяло ледяным ветром. Но не было никакого ветра; даже на лбу выступила испарина… просто стало вдруг холодно, и что-то заныло в груди.

Атаковал первый Охотник. Без шуток и уступок: эти пятеро уже прекрасно знали цену своему ученику и собирались выложиться на этой демонстрации полностью. За первой атакой, от которой Макс просто ушел, полоснув деревянным мечом по животу атакующего, посыпались остальные… «Поверженные», как и положено на тренировке, вставали и атаковали вновь, и этому не было конца.

Мальчишка сражался мастерски, не делая ни одного лишнего движения. Каждый шаг был как слово в песне, без которого нельзя обойтись, не сбив ритма. Но… это было неправильно. Неестественно… Хрупкий мальчик — и пятеро матерых бойцов, прошедших огонь, воду и тьму…

Через двадцать пять минут, в которых событий вместилось столько, что хватило бы на целую вечность, мальчишка был «повержен». Каким бы могуществом ни обладала эта душа, все же она владела телом ребенка… видимо, он просто устал: одному из Охотников удалось сбить его с ног. В следующий миг «острие» деревянного клинка было направлено Максу в лицо.

Только сейчас, когда маленький воин растянулся на каменном полу зала, стало ясно, как он измучен. Казалось, этому бою он отдал все… Он бессильно уронил руки и хватал ртом воздух; грудь его часто опускалась и поднималась; от судорожного, как у загнанного зверя, дыхания, на губах появилась пена… защитный сиреневый ореол померк и погас, как всегда бывает, когда мага оставляют физические силы.

На мгновение Макс открыл глаза. Ничего жуткого в них не было, зато в них стояло такое страдание, что все, произошедшее в последние минуты, показалось безумством…


Старший из Охотников опустился перед мальчишкой на одно колено и повел рукой, творя восстанавливающее заклинание. В какое-то время Максу Милиану показалось, что воин сострадает ему… что ж, ради искреннего сострадания, быть может, и стоило загнать себя так… да, а еще ради того, чтобы ушел проклятый туман. А он ушел…


— Что ж мы наделали, Ваннах? — произнес кто-то из Охотников.

— Загнали мальчишку совсем… старые идиоты… — горько вторил ему еще один…


Ваннах сурово молчал. Восстанавливающее заклинание распространялось по телу Макса Милиана мягкими волнами, успокаивая сердце и навевая сон. Так он и уснул, прямо на каменном полу зала. И пятеро боевых магов, понурившись, стояли над ним, будто над мертвым… Зонар почувствовал их молчаливое осуждение, как укол совести…

Советники поспешили покинуть зал. Некоторое время оба молчали, стоя в главном коридоре у распахнутого окна.


— Это и есть наше оружие против миродержцев? — сказала наконец Айрин. Слова застревали в горле. Она пыталась быть бесстрастной, но получалось не очень: слишком сильное осталось впечатление… сначала этот холод и жуть, а потом — беспомощный мальчишка на полу…

— Да-а… — вздохнул Зонар. — Согласен. Для человека — это чудо. Но против миродержцев… Ему просто не хватит опыта. Никогда не хватит. Он… как не заточенный клинок, который нужно точить тысячелетиями… но времени у нас на это нет.

— Сколько ты надеешься держать его у себя? — спросила Айрин, равнодушно взирая на залитую солнцем оживленную столичную улицу.

— Год, не меньше, — ответил Зонар, подумав. — Судя по всему, он принял летальную дозу порошка равнодушия. Должно быть, Горящий судьбу ему подправил, иначе и не выжил бы парень… Но последствия передозировки остались… сама заметила, наверное, перед демонстрацией… Пока мы не сведем эти последствия к минимуму, он останется непредсказуемой боевой машиной, и это может испортить все дело. Его лечить надо…

— Я пришлю своего личного лекаря, — заявила Айрин решительно, тоном, не принимающим возражений.


Странное чувство на миг вспыхнуло в ее душе. Жалость, сожаление? Желание вернуть все на круги своя?.. Но Уар разделалась с этим чувством как со слабостью. Совсем недавно точно так же поступил и Зонар… когда отправил в долгий ящик дело об убийстве своих друзей…


…Выдался такой холодный вечер, а кто-то забыл закрыть последнее окно в главном коридоре. Оно стучало на ветру; то взлетала, то опадала легкая узорная штора. Когда Ваннах закрыл окно, в коридоре стало почти совсем тихо: слышно было лишь, как воет за окнами ветер.

В комнату Макса Милиана пришлось долго подниматься по темной винтовой лестнице. Это было самое уединенное место в резиденции Зонара. В такой комнате, подумалось Ваннаху, неплохо запереть на пару дней сильно провинившегося студента, но жить там постоянно… он бы такого никому не пожелал. Мрачное место… под стать темным событиям последних месяцев…

Дверь была приоткрыта; луч холодного мерцающего света, белого с синим отливом, проникавший в коридор из комнаты, скупо освещал небольшой участок серой стены. Ваннах на всякий случай решил постучать.


— Я здесь, — отозвался усталый детский голос, не успел он даже поднести руку к двери. — Заходи, Ваннах…


Догадливость паренька со странным обсидианом на груди не удивляла уже никого.

Седой Охотник перешагнул порог… Безрадостная это была комната. Как келья… Окно без штор с видом на крышу; исписанные листы, разбросанные по полу; узкая кровать, на спинке которой висит что-то темное… должно быть, тот самый плащ — такие любят воры и грабители: плащи из черного фарха, мягкие, бесшумные, поглощающие весь свет…

Свет. Под потолком висели, сонно покачиваясь, три классических Северных Лихта, изящно связанные вместе ленточкой пульсирующего сияния (нельзя было не улыбнуться такой наивной попытке разнообразить печальную комнату). Над головой же у Макса потрескивала столь любимая им магическая самоделка — Фиат-люкс, как он ее называл. И светилась она теплым Южным светом… значит, малый освоил-таки искусство использования противоположного стабилизатора… Сам Ваннах научился этому только ближе к последнему курсу Университета. А этот мальчишка уже сейчас способен провернуть такую сложную операцию ради забавы. Талантливый…

Сидевший на кровати Макс Милиан поднял голову; Фиат-люкс взметнулся выше. Мальчишка вздохнул и выпустил из рук очередной исписанный листок, который плавно опустился на пол, затерявшись среди себе подобных, словно широкая ладошка северного клена по осени. Перо, которым писал, Макс заткнул за ухо. Этот равнодушный жест заставил старого Охотника на миг задержать выдох… перо было дрекавачье. Черное. Значит, Зонар не преувеличивал…

Спустив ноги с кровати, Макс Милиан встал, медленно выпрямившись во весь рост. На нем была обычная ночная одежда — шелковые штаны и рубашка. Любая одежда, подобранная по росту, висела на Максе самым жалким образом, так он был худ.


— Нет, не вставай, — велел ему Ваннах. — Ложись обратно.


Макс Милиан пожал плечами и послушно лег. Выглядел он плохо, едва ли лучше, чем по возвращении из Дикой Ничейной Земли. Даже обсидиан у него на груди в такт надорванному сердцу мерцал неравномерно и дергано. Но взгляд… даже полный тоски, этот взгляд выражал большую внутреннюю силу и заставлял тринадцатилетнего мальчишку казаться старше, чем он есть.

В комнате не нашлось ни одного стула, потому Ваннах присел на край кровати.


— Я увидел, что у тебя свет горит. Решил проведать… — сказал Охотник и, чуть помедлив, добавил: — Прости, что мы так загоняли тебя сегодня. Просто… глядя, как ты бьешься, можно забыть, что ты ребенок…

— Марнсы говорили, что взрослый, — с грустной улыбкой произнес Милиан, — только хрупкий взрослый.

— Я тебе красную сальвию принес, — Ваннах снял с пояса небольшую обтянутую кожей фляжку и передал ее Максу. — Это старое Охотничье средство. Уже сколько тысяч лет им отпаивают доноров… — говорил он ровно и неспешно, так, будто его слова должны были послужить весомым дополнением к лекарству. — Так бывает, что бой затягивается и донор отдает слишком много. В минус, как говорят. Он долго болеет потом. Особенно сердце страдает почему-то… оттого, что душа там сидит, или что, а сердцу всегда достается больше всего. Тогда и пьют красную сальвию.


Пока Ваннах рассказывал, Макс поднял подушку и сел, прислонившись к ней спиной. Красную сальвию он цедил мелкими глотками, ибо напиток оказался крепкий…


— …цветы драконника, диадемовую кору и семена жога на спирту настаивают, а сверху добавляют хищный шалфей, — продолжал свое ровное повествование Охотник. — Слыхал о хищном шалфее?

— Да… — кивнул Макс Милиан, задумавшись на мгновение; память Балы подсказала ему безошибочно. — Знаю, что он не прочь закусить мухой, когда долго нет дождя. И что может расти на голых скалах. Но не видел его никогда.

— О, это растение с большой силой к жизни, — хитро улыбнулся Ваннах, словно любимому маленькому внуку. — Попей красную сальвию пару дней — и забудешь, что когда-то болело сердце… Мне вот уже за семьдесят, а сердце-то, получается, покрепче твоего, раз это ты упал от усталости, а не я. Чудесная штука эта красная сальвия…

— Спасибо, Ваннах… — искренне сказал Макс Милиан. По всему видно, беззлобное замечание Ваннаха его только развеселило, хотя, пожалуй, правильный мальчишка должен был обидеться, что сравнение оказалось не в его пользу.

— Не за что, — с некоторой долей строгости ответил Охотник. Нагнувшись, он поднял с пола один из листов; некоторое время внимательно читал, хмуря брови и поглаживая бороду. — Хм… Не заточенный клинок… Славные стихи, — оценил он. — Да ты поэт, мальчик…

— Нет, — покачал головой Милиан. Хорошее настроение пропало, словно случайный луч солнца в хмурый облачный день. — Ведь они не мои… Просто я не могу не писать. Они приходят и мучают меня, пока не запишу…

— Никогда не понимал поэтов, — проворчал в ответ старик.

— Забирай если нравится… их… стихи. Говорю, же, они не мои… — Макс Милиан замолчал и, вздохнув, поднял взгляд к потолку. Взгляд этот, неподвижный, словно стеклянный, не выражал ничего, кроме безысходной тоски.


Тяжело вздохнул и Ваннах. Ох как не вязался образ трогательного поэтического мальчика с тем, что говорил о нем Зонар, предостерегая Охотников и твердя им об осторожности. «Не верьте ему. Не поворачивайтесь спиной. Не давайте боевого меча на тренировке…» И ведь до сих пор каждое из слов советника только подтверждалось… Тот, кто сейчас выглядит, как несчастный больной ребенок, днем почти полчаса разбрасывал в разные стороны бывалых Охотников…

Только вот Ваннаху начинало казаться, что все здесь не так просто.


— Скажи, ты правда всю Дичь прошел? — все-таки решился спросить Ваннах.

— Правда… — без особых эмоций отозвался Макс Милиан. Ни намека на гордость за содеянное, хотя такое путешествие сделало бы честь любому Охотнику.


Некоторое время оба молчали.

…Подвывание ветра за окном… Причудливо пересекаются, сосуществуя в одном в полумраке, холодный свет Лихтов и теплый — Фиат-люкса… А черное перо дрекавака за ухом у мальчишки, чуть покачивается в такт дыханию…


— Кто же ты все-таки такой? — Ваннах просто высказал вслух терзавшую его мысль, не надеясь на ответ.

— Если б я сам это знал… — горько промолвил Макс. И добавил с тихим отчаяньем: — Я не знаю…


…Проходя главным коридором обратно, Ваннах остановился у того самого окна и открыл его настежь, подставив лицо холодному ночному ветру. В Рунном Парке с «кирпичным» полом в кронах деревьев пели халены. Крохотные птички, размером с большой палец на руке взрослого человека, они выводили такие громкие трели, что те перекрывали вой ветра. Любой, кто слышал их, недоумевал, откуда столько силы в крохотном пернатом тельце. Во времена молодости Ваннаха человека, слабого телом, но сильного духом, уважительно называли Хален… Макс Милиан вполне мог бы зваться так…

Заслушавшись, Ваннах не заметил, как к нему подошел Орестес Роум, еще один из приставленных к мальчишке Охотников.


— Все-таки сходил к нему, да? — с укором произнес Роум. — Не стоило…

— Боишься? — прямо спросил Ваннах. Орестес невольно отвел взгляд. — И Зонар его побаивается… Люди всегда боятся того, чего не понимают… А мне стало жаль парня.

— Жаль?

— Да… Бедняга всего лишь пешка в какой-то темной игре Зонара… Он даже не знает, кто он такой… — Ваннах выдержал паузу. — Да, понятия не имеет… Без прошлого, без будущего, совсем один в целом мире… Он даже могущества своего не осознает. Чтобы осознавать, надо набирать его постепенно, трудом, учебой, жизненным опытом, чтобы дойти до всего годам к семидесяти… для нас с тобой это было бы в порядке вещей… И, знаешь, мне претит то, что Зонар собирается использовать парня в каких-то своих целях. Готовит его к тому, чего тот даже не понимает. По-моему, это подло… Так не должно быть.

— Не вмешивайся в дела Инквизиции, — посоветовал Орестес. — Тем более, в дела Совета. Честному Охотнику там делать нечего.

— Ох, не знаю… — задумчиво произнес Ваннах. — Мысли у меня противоречивые на этот счет. Что-то мне подсказывает, что того, что Зонар затеял, не только я не одобряю… что это и Серегу бы не понравилось, ох как не понравилось бы…

— Не лезь в это, Ваннах, — Орестес дружески сжал его плечо и зашагал прочь; мягко ступая по каменным плитам пола.


…Пели халены в Рунном Парке. Надрывались, стараясь перекричать ветер… Бросив последний взгляд на пустые кирпичные дорожки, Ваннах Лоэн закрыл окно…


С того вечера минул месяц. Первый светлый месяц на недолгой памяти Макса — с тех пор, как он осознал себя в Ничейной Земле. Сначала Ваннах, а потом и остальные Охотники стали относиться к своему подопечному иначе. Былая враждебность и подозрительность почти забылись.


— Спой нам, Хален! — просит Ваннах… да, отчего-то Охотники решили звать его так. И Максу нравилось новое имя, сглаживающее мрачные воспоминания, делающее легче тяжкий груз на душе.

— Что спеть?

— Что-нибудь повеселее!


И он пел. И они слушали.

…А ведь Макс Милиан даже Ваннаху не поведал своей истории. Или он, или остальные Охотники могли знать кого-нибудь из того отряда… Что Зонар так ненавидит его именно за те смерти, Макс Милиан даже не сомневался.

Сам Зонар тоже часто ловил себя на этом… Андроник Руф мог запросто поболтать с мальчишкой о том, о сем. Если у того возникали лишние вопросы, то отдувался всегда и неизменно Руф как самый предприимчивый: кто другой не сумел бы увиливать от пресекающего любую попытку солгать Горящего так долго.

Мадвид Изодельфос не стеснялась расспросить Макса Милиана о разновидностях детей тьмы в глубине Дикой Ничейной Земли или поделиться с ним своими знаниями в области магии, тем более, что Макс Милиан был прилежным и талантливым учеником.

Но Зонар… если он и говорил с Максом, то только в случае крайней необходимости и сквозь зубы. И ничего не мог с собой поделать. Он ненавидел мальчишку не столько за убийство своих друзей, сколько за то, что ему, Зонару Йариху, пришлось пойти ради него на предательство… До сих пор еще приходят письма от Суррона Тибальта. И на них приходится отвечать, каждый раз умножая ложь…


Посреди тренировочного зала Хален пел. Его юный, ломающийся голос обычно не выдерживал долгих песен, так и сейчас: он уже не выводил мелодию, а лишь читал стихи нараспев. Но веселые строки сегодня неизменно получались грустными…

Сегодня он наотрез отказался стрелять из лука. Хотя мог бы, ничуть не хуже Ирина. Но, стоило только коснуться тетивы, как память маленького хмыря вернула Максу Милиану эпизод, который он ни за что не хотел признавать своим… пытку того парня… Лук Макс бросил сразу же и в ужасе схватился руками за голову. Окруженный ничего не понимающими Охотниками, он долго стоял так, бормоча что-то; он отрекался от Ирина Фатума всеми силами и, кажется, преуспел в этом. Возможно, возьми Макс Милиан лук снова, все было бы нормально и ничего подобного больше бы не повторилось… но он отказался…

…Зачем теперь суровые старики вместо тренировки с боевыми посохами сидят и слушают его охрипший, ломающийся голос?.. За этим крылась изрядная доля жалости… Конечно, они решили, что утром Макса снова накрыл приступ тумана, — об отравлении порошком равнодушия они знали.

Макс-Хален грустно напевал веселую пиратскую песню и думал о том, что случилось бы, узнай правду его случайные друзья… скорее всего, от него отвернулся бы даже Ваннах… А Макс не хотел сейчас оставаться один. Пусть даже ценой неискренности…


Обычно неприятные происшествия забываются под утро следующего дня…

Это не забылось… Наоборот, все больше наливалось тяжестью вины, как синяк наливается кровью. Шесть дней прошло. И еще шесть. Охотники и не подозревали, что с их Халеном что-то не так. Искусство быть жизнерадостным при темных мыслях Макс Милиан успешно перенимал у Руфа. Он понял, как тому удается выглядеть правдивым: при хорошей тренировке личность способна как бы «раздваиваться», их становится «две» — одна, истинная, — словно вор, завернувшийся в фарховый плащ, ждет своего часа, другая — улыбающаяся, построена из всего радостного, что видел человек в жизни. Она тоже правдива по-своему, просто в ней отсутствуют темные элементы. Столь тонкий обман способен озадачить не только горящий обсидиан, но и самого обманщика: вполне можно прижиться на светлой стороне и начать верить, что все хорошо. Только вот «фарховая истина» все равно будет проявляться изредка. Ночью, когда ты один… В редкие моменты, когда ты задумаешься… печаль вернется так или иначе.

И она возвращалась. Стихи, которые, словно опавшие листья, собирал Ваннах, ясно говорили об этом.


Глава шестнадцатая. Безымянный | Камень второй. Горящий обсидиан | Глава семнадцатая. Ожившая горгулья