home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава двенадцатая Слонов едят

Эти времена, столь несчастные для Карла, были ужасными и для его слона, который и впрямь – Алкуин был прав – все еще проживал в далеком от франкских владений городе Багдаде на берегах реки Тигр, в прекраснейшем саду Бустан аль-Хульд. Фихл Абьяд, достигший сорокалетнего возраста, настолько хорошо изучил двуногих, что почти понимал, о чем они между собой разговаривают. Конечно, он не мог не обратить внимания на то, насколько хуже к нему стали относиться и придворные, и сам халиф, который после того случая еще несколько раз ударял слона ногой по хоботу. Но по-настоящему тошно ему сделалось однажды, когда из тревожного разговора между его любимым Аббасом и другим слоноводом, по имени Карим, Фихл Абьяд вдруг четко понял, что халиф и его люди едят слонов.

Впервые это диковинное блюдо было подано на пиру Харуна ар-Рашида летом 196 года хиджры, или 794 года от Рождества Христова, как раз тогда, когда во Франкфурте отравилась королева Фастрада. Ошарашенные гости не верили своим глазам, когда в главный зал дворца Отражений внесли невероятных размеров серебряное блюдище, на котором возлежал запеченный слон. Не бык, не сазан, не конь – слон! Половинки вареных яиц, прилепленные к его подрумянившейся корочке, подобно нитям жемчуга, сбегали лучами по его лбу, вдоль хобота, по спине, на которой был устроен небольшой паланкин, и в том паланкине ехали отдельно приготовленные сердце и язык. Само блюдо, достаточно глубокое, было залито желтоватым желе, и испеченный исполин, лежа на брюхе, передние ноги вперед, задние назад, как бы купался в этом желе, опустив в него и свой хобот.

Нетерпение охватило собравшихся на пир надимов Харуна ар-Рашида (а их, имеющих постоянный титул сотрапезника халифа, было к тому времени уже человек пятнадцать) и всех гостей пиршества. Жадный рев огласил стены дворца Отражений, будто здесь собрались голодные люди, которым вынесли ведро похлебки. Кравчие принялись разделывать запеченную тушу, а самому халифу уже несли обжаренный кончик хобота.

– Так ты уверяешь, что это самое вкусное? – спросил халиф у сидящего рядом Ицхака ан-Надима.

– Да, хобот очень вкусен, особенно его нежный кончик, – отвечал знаток бирманской кухни. – После этого отведайте непременно язык. Он гораздо вкуснее говяжьего. Сердце же несколько сладковато, чему виной излишняя слоновья доброта.

– А все остальное?

– Мясо ног немного студенистое и по вкусу почти не отличается от говядины. Хороша также печенка. Нижняя губа подобна кончику хобота. А вот мясо со спины и с боков – не прожуешь. Только с голодухи. Ну, ешьте, ваше величество! Лучше один раз покушать, чем сто раз послушать.

Через несколько дней после смерти Фастрады король франков Карл впервые в жизни сделался дедом – у Хруотруды родился сын, названный Ромуальдом. Бурной радости сей незаконнорожденный младенец, разумеется, принести не мог, но и отдавать его на воспитание куда-нибудь с глаз долой Карл воспретил, сказав, что ему дорого любое потомство – внутрибрачное или побочное. Правда, долго тетешкаться с внуком ему не пришлось. В конце аранманота, как отныне назывался август, войска франков двинулись наконец-то на север наказывать неразумных саксов. Четырьмя потоками двигались они, пышущие гневом. Каролинг вел свою армию через Колонию Агриппину, к берегам Эмса и далее – на Детмольде. Людовик и Карломан-Пипин двумя кинжалами вспарывали Саксонии брюхо, освобождая Эресбург, Падерборн, Герштель, Брунисберг. Карл через Тюрингию двигался на Магдебург и затем – резко на запад, к берегам Везера. В два месяца без особых кровопролитий и битв все было решено в пользу франков. Почти не оказывая сопротивления, саксы сдавались, целовали крест, присягали на Библии, давали столько заложников, сколько нужно, а все мятежные вожди устремились туда, где некогда искали убежища Видукинд и его сторонники – в Данию. Сам Видукинд под именем Арнульфа возглавлял отряд, входящий в состав армии Каролинга.

Казнив более тысячи пленных, обвиненных в руководстве мятежом, к Рождеству Христову торжествующий победу король приехал в город, где на могиле Химильтруды лежали красные и желтые осенние листья. Он вез Химильтруде свою очередную победу и украсил надгробие изображением летящего ангела, отлитого из саксонской бронзы. Большего он ничего не мог дать ей, и она способна была отблагодарить его лишь светлой печалью, пронизанной лучами холодного осеннего воздуха, льющегося с севера на юг.

Но даже находясь в Ахене, близ усыпальницы Химильтруды, Карл не мог не видеть продолжающейся жизни и, глядя на юную дочь Ангильберта, чувствовал, как наливается свежестью, желанием, мечтою. Накануне Рождества выпало много снега и летящий ангел из саксонской бронзы превратился в снеговика, а когда начались праздничные увеселения, король забыл дорогу на погост, пустившись во все тяжкие ухлестывать за Гильдеминой, ведь в имени этой девушки жили звуки имени Химильтруды. Поначалу Карлу было совестно перед Ангильбертом, но старинный друг сам развязал королю руки. Однажды Хруотруда, увлеченная своим сынком и потому временно забывшая о любовных похождениях, сообщила отцу о том, что Берта влюбилась в Ангильберта, и тот отвечает ей взаимностью. Берте, второй по возрасту дочери Карла, в тот год исполнялось семнадцать, и в своем увлечении мужчинами она не уступала старшей сестре. Еще в прошлом году она сама забиралась в постель к Мегинфриду, брошенному Хруотрудою, да Мегинфрид прогнал ее, отчихвостив. Потом она некоторое время сохла по Дикуилу, и вот теперь – Ангильберт. Вызвав к себе своего старого друга и ровесника, Карл спросил его:

– Ангильберт, дружочек, это правда, что ты и Берта?..

– Правда, ваше величество, – честно признался поэт. – Мы любим друг друга.

– И что – уже?

– Уже.

– Ну так тем лучше! – рассмеялся Карл. – В таком случае мне ничто не помешает теперь соблазнить твою Гильдемину. Давно я кошусь на нее.

– Это всем известно, государь, – улыбнулся Ангильберт.

– Ну и прекрасно! И хорошо, что ты оказался шустрее меня.

– Быть может, я нарочно… – сказал Ангильберт, потупился и тотчас предложил королю послушать свое новое стихотворение, начинавшееся со строки: «В городе Ахене, похожем на каплю святой воды…» Эта строка ужасно пришлась по нраву Карлу, и он подарил Ангильберту золотой флакончик, в котором можно было хранить и святую воду.

После этой беседы Гильдемина не долго оставалась неприступной, и Карл от души насладился ею, успев сделать ее своей любовницей до того, как наступил Великий пост. Ну а во время поста он целиком и полностью посвятил себя молитвам и заботам об укреплении христианской веры в пределах своего государства. Он ездил по приходам и тщательно проверял, как обстоят дела. Он остался страшно недоволен тем, как читаются проповеди, и многих священников лишил приходов. Состояние хоров несколько утешало его, но ненамного и далеко не везде.

Гильдемина сильно переживала из-за того, что Карл так по-настоящему соблюдает пост и не делит с ней ложе. Уж ее-то отец вел себя в отношениях с принцессой Бертой куда раскрепощеннее. Однажды Карл сказал Ангильберту:

– Человеку свойственно грешить. В иных случаях, мне кажется, согрешить бывает простительно и позволительно. Но нельзя укореняться в грехах. А уж посты назначены нам, дабы очищаться от греховной тяжести. Ты ведешь себя не как христианин.

Однако едва наступила Пасха, Карл так бешено отдался чувственным удовольствиям, что, кроме Гильдемины, завел себе еще несколько наложниц, и теперь уже ему пришлось выслушивать Ангильберта:

– Ваше величество, грешить, конечно, бывает простительно и полезно, но только не в такой саксонской манере, как это делаете вы. И неужто надобно было так набожно поститься, чтобы сразу после причастия в Светлое Христово Воскресение броситься сломя голову в пропасть разврата? Вы уподобились королю Оффе, о котором рассказывают, будто однажды он долго намывался в бане, но там же и напился, а выйдя наружу, тотчас рухнул в наигрязнейшую лужищу.

– Помнится, за сына Оффы я в свое время чуть было не отдал малышку Берту, когда ей было еще лет одиннадцать, – смущенно пробормотал в ответ на упреки друга Карл. – А то бы тебе сейчас не видать моей дочери. Оффа! Да он свинья, каких мало, а ты, бессовестный, сравниваешь меня с ним! Как не стыдно!

– Представляю, что было бы, если б вы породнились со сви… Все, все, все! Умолкаю!

Помянутый во время того разговора Оффа, король Мерсии – одного из государств Британии – в этом же году прибыл со своим войском к Карлу, чтобы вместе участвовать в новом походе на саксов. В начале осени Карл со своими сыновьями, а Оффа со своими, опустошая вновь взбунтовавшиеся саксонские земли, дошли до нижнего течения Эльбы и с семью тысячами заложников возвратились в Ахен. В это время фриульский маркграф Эрик и хорутанский князь Войномир успешно напали на аваров, разграбили их ринг и направили Карлу богатую добычу, которую король поделил на три части. Одну часть послал Папе, одну отдал Оффе, а третью поделил между своими подданными. Правда, Папа Адриан так и не успел порадоваться дарам Карла, ибо прямо в рождественскую ночь умер. Гостинцы франкского государя достались уже новому Папе Льву, который в ответ поспешил отправить в Ахен знамя Рима и символические ключи от града Святого Петра. С посольством в Рим и обратно ездил по приказу Карла главный придворный поэт Ангильберт.

– Проветрись, – пожелал ему Карл, отправляя в путь.

Гильдемина только что родила девочку, которую назвали Хруотгейдой, а король тем временем наслаждался попеременно сразу четырьмя возлюбленными, и ворчание Ангильберта по поводу того, что седина в голове и бес в ребре появляются одновременно, сильно раздражало государя. Принцесса Берта не бросила своего любовника и вместе с ним ездила в Рим, хотя он и ревновал ее к каждому, кто хоть немного походил на мужественного мужчину.

Год 6304 от сотворения мира, или 796 от Рождества Христова, оказался для Карла весьма удачным. За Пиренеями его армия успешно грабила мусульман, воспользовавшись междоусобием в Кордовском халифате, где после смерти халифа Хешама перегрызлись за престол двое наследников – Аль-Хакем и Абдаллах. Сам Карл вместе с Каролингом и Людовиком летом прочесал всю Саксонию до границ с Нордальбингией и вернулся домой с добычей и множеством заложников, коих он принялся расселять в своей стране. Осенью Карломан-Пипин вторгся в Аварию. Авары убили своего кагана и предложили власть сыну Карла. Тот захватил аварский ринг, дограбил все, что не было взято в прошлом году Эриком и Войномиром и на пятнадцати подводах привез все это в Ахен. Аварская война была объявлена оконченной, а Павлин Аквилейский и Арно Юваумский начали обращать аваров в христианство. Средний сын Карла покрыл себя славой, превзойдя в ней своих братьев, и ахенцы восторженно встречали победителя аваров. Но триумф принца и короля Италии омрачился болезнью Карла.

Ангел на надгробии Химильтруды покрылся медной зеленью, и король вдруг страшно затосковал по той, что была его первой женщиной, первой любовью и первой супругою. Он оставил своих наложниц и полюбил одиночество, позволявшее ему целиком отдаваться во власть воспоминаний. Он с полубезумным удовольствием принимался вспоминать глаза Химильтруды, ее волосы, щеки, покрытые чуть жестковатым пушком, страстный рот, имевший иной раз обыкновение кусаться в порыве любовного головокружения, тонкие и нежные руки с голубыми прожилками, по которым, как по рекам, он иногда пускался в плавание на кораблях поцелуев, тонкие и хрупкие ноги, в последние годы ставшие почти неподвижными от болезни. Особенно остро вспоминалось, как, когда Химильтруда не могла ходить, он сам носил ее на руках и как переживал, что ей больно. И настолько память об этом щемила его душу, что в один из рождественских вечеров король ощутил сильную боль в колене левой ноги. С каждым днем она становилась все сильнее и мучительнее. Придворные лекари склонились к тому, что у короля костоеда, и принялись лечить его втиранием в больное колено экстракта алоэ, на что Ангильберт сочинил стихотворение по-латыни, где говорилось о том, как король франков втирает себе в душу горечь воспоминаний, а врачи трут ему колено горечью сока столетника. Приехавший в Ахен Алкуин восхитился сим творением придворного поэта и дипломата, но остался недоволен врачами.

– Никакая это не костоеда, – заявил он, – У короля воспалилось воображение, и боль ему только кажется.

И действительно, если никакие притирания не помогали, то долгие и приятные беседы и занятия с Алкуином быстро отвлекли Карла от воспоминаний о Химильтруде, и боль в колене стала проходить.

– Вот видите! – ликовал турский гость. – В свои пятьдесят пять лет король наш здоров, как элефант.

– Вот именно! – радовался Карл. – Кстати об элефанте: не пора ли ему появиться в Ахене?

– Когда-нибудь наступит такая пора, – отвечал Алкуин.

– Значит, я, покорив саксов, фризов, аваров, баваров, держа в кулаке Италию, Аквитанию, Аламаннию, устрашая славян на востоке, датчан на севере, бретонцев на западе и арабов на юге, до сих пор не достиг вершин могущества? Странно!

– Верхушек, похоже, достиг, но вовсе не вершин, – отвечал Алкуин.

– Где же, по-твоему, вершины?

– Увидишь.

– Ну и ладно! Скоро Пасха, надеюсь, ты пробудешь в Ахене до окончания поста? Чего только не заготовлено к праздничным пиршествам! Одной элефантятины не хватает! А кстати, как ты думаешь, элефантов едят?

– Кажется, да. Во всяком случае, Аристотель пишет, будто во время похода погиб один из слонов Александра Македонского, и когда его решили съесть, ибо припасов съестного было немного, то обнаружили, что мясо его не хуже говяжьего, а кончик носа особенно вкусен, равно как язык и губы.

– Ну, если они были голодны, так им и старая кобыла показалась бы вкусной, – почему-то усомнился Карл. – И все же, мне думается, есть элефанта так же грешно, как питаться человечиной.

– А правда ли, что авары не брезгуют людоедством? – спросил аббат Турской обители.

– Гораздо хуже то, что в моем собственном войске в прошлом году объявился людоед, – со вздохом признался Карл. – И кто! Трибурский коннетабль Луриндульф! Он тайно убивал пленных саксов, жарил их мясо и пожирал. Когда Каролинг узнал об этом, он приказал самого Луриндульфа изжарить на костре.

– И съел? – спросил Алкуин.

– Ну-у-у! – возмутился Карл. – С какой стати!

– А зря не съел. Съеденные саксы были бы по-настоящему отомщены, – фыркнул турский аббат.

– Что ты имеешь в виду, Алкуин?

– Если жарить человека, надо и есть его, а если возмущаться людоедством, нельзя и жарить человека на костре, – отвечал аббат.

– Людоед не смеет называться и считаться человеком, – возразил Карл.

– Так же, как и тот, кто применяет слишком бесчеловечные наказания, не смеет называться христианином, – сказал Алкуин.

– Что же, по-твоему, надо было сделать с Луриндульфом?

– Во всяком случае, не изжаривать. К тому же Луриндульф убивал саксов хотя бы для какой-то пользы, пусть и такой ужасной, а я точно знаю, что твои воины нередко уничтожают саксов без всякого смысла.

– Они убивают тех саксов, которые мешают другим саксам принимать христианство.

– Христианство нельзя навязывать силой.

– Иначе саксов не сделаешь христианами. Тупой народ.

– Какой бы ни был!

И все же, несмотря на отрицательное отношение Алкуина к насилию над саксами, в тот год Карл снова повел огромное войско в Саксонию, дошел с ним до Нордальбингии и переселил множество саксов и фризов в свои земли. Нога перестала болеть, и до самой зимы Карл не вспоминал о Химильтруде, радуясь успехам – своим, своих сыновей и своих соратников.

Людовик успешно сражался в Испании и добился того, что Барселона перешла во власть франков.

Пипин опустошил земли хорватов. Эрик Фриульский подавил восстание аваров, перебил всех непокорных вождей этого народа и прислал Карлу новые дары. Арно Юваумский получил титул архиепископа, и ему теперь подчинялись все епископы юго-восточных окраин; он отправился с миссией в Каринтию и успешно обратил в христианство многих славян.

Зиму и весну Карл провел в Саксонии, завел себе любовницу-саксонку по имени Герсвинда, от Пасхи до лета наслаждался ею в Герштеле, но, несмотря на любовь к ней, безжалостно подавил новое восстание ее соплеменников, предав огню и мечу огромное пространство между Везером и Эльбой. Алкуин слал ему одно письмо за другим, требуя прекратить жестокие расправы, но король был непреклонен. Саксы надоели ему своей непокорностью, он готов был всех их истребить, лишь бы хотя бы один сакс из тысячи обратился всей душой ко Христу. Герсвинда сбежала от него, и король поручил Аудульфу разыскать ее, живую или мертвую, и доставить.

В конце лета Карл возвратился в Ахен, везя с собой полторы тысячи богатых и знатных саксов в качестве заложников. Въезжая в Ахен, король вдруг, как никогда доселе, ощутил всем сердцем, что нет в его жизни города роднее. На могиле Химильтруды уже лежали первые осенние листья, и светлая печаль почти веселила душу Карла, наполняя ее чем-то возвышеннопрекрасным, щемящим, тонким. Успенье миновало, до Рождественского поста было еще далековато, и хотелось наслаждаться этой дивной ахенской осенью. Все друзья были здесь. И старина Ангильберт, ставший отцом королевского внука Нитарда, рожденного Бертой; и седой как лунь Теодульф, рано состарившийся благодаря своим невоздержанностям; и другой гот Агобард, вечный спорщик и выдумщик всевозможных небылиц; и оба лангобарда – Петр Пизанский и Павлин Аквилейский; и Арно, вместе с Павлином окрестивший многих аваров; и другой бавар, Лейдрад, милый своим именем, напоминающим того, другого Лейдрада, погибшего от рук Видукинда; и оба ученых гибернийца, Дунгал с Дикуилом; и хранитель бумаг Мегинфрид, на которого, кажись, уже положила глаз пятнадцатилетняя Гизела; и уродец-коротышка Эйнгард, какими только обидными прозвищами не награжденный – и Фингерхут, и Дварфлинг, и Формикула[71], зато бесспорно самый талантливый хроникер; и даже турский аббат Флакк Алкуин Альбинус пожаловал в Ахен собственной персоной с хорошим известием о том, что ему приснился сон, будто Карл женится на василиссе Ирине, а весь некрещеный мир стекается к их стопам и принимает святое крещение.

– Если бы только все наши лучшие сны сбывались, – обнимая Алкуина, улыбался Карл. – Купаться будешь?

– Еще бы! Приехав в Ахен, первым делом следует насладиться его великолепной купальней, – радостно отвечал аббат.

– Это еще что! – говорил Карл. – Я намереваюсь построить тут термы наподобие римских. В свое время мы с Дикуилом немало потрудились, составляя чертежи в Риме.

– Ваше величество, – обратился к Карлу только что вошедший в столовый зал, где происходила эта встреча, сенешаль Гаттон, – важное известие!

– Какое?

– Послы от византийской василиссы Ирины высадились в Венеции и направляются к нам.

– Видали?! Алкуин, признайся, ты уже был осведомлен об этом?

– Естественно, ваше величество, я же вам рассказал о своем сне, – невозмутимо отвечал турский аббат.

– Ну и что? Они везут мне предложение Ирины взять ее в жены?

– Предложение, может быть, и не везут, а намек – возможно.

Три недели готовились к встрече послов из Константинополя. Готовились тщательно, ибо Алкуин настойчиво твердил об особом значении предстоящего визита гостей. Наконец послы прибыли в Ахен, сопровождаемые Павлом Диаконом, этим старым лангобардом, которому в тот год исполнилось семьдесят восемь лет. Посольство и впрямь оказалось весьма важным – двадцать человек во главе с любимцем Ирины, премудрым скопцом Ставракием. В послании, переданном им Карлу, Ирина именовала себя великим василевсом и автократором римлян, а к Карлу обращалась как к великому принцепсу и автократору франков. Она писала, что не видит равных ему государей во всем христианском мире и желает лично увидеться с ним.

– Почему же великий василевс Ирина сама не приехала ко мне? – простодушно спросил Карл.

– Потому что великий автократор франков не приглашал ее, – ответил Ставракий. – И еще потому, что государыня хотела бы по достоинству принять принцепса Карла в своем великолепном граде.

После долгой и чинной церемонии приема гостей Карл устроил для них пышное пиршество и уже тут, за пятой-шестой чашей доброго вина, повел с императрицыным евнухом откровенные разговоры.

– Правда ли, что Ирина вынуждена была выколоть глаза несчастному Константину?

– Не сама… – слегка смутился Ставракий.

– Ну, понятное дело, что сама бы она своими руками не могла обезглазить собственного сына.

– Да, Ирине пришлось приказать палачу сделать это. Увы, Константин оказался безбожником, богохульником и развратником. Он не почитает икон, усмехается, когда говорят о непорочном зачатии Богородицы, он отверг свою законную жену Марию Амнийскую и женился на похотливой блуднице Феодоте. И чтобы пуще прежнего укорениться в грехе и разврате, Константин решил устранить собственную мать, а устранив ее, превратить Константинополь в Содом и Гоморру. Но не думайте, что Ирина не жалела его. После ослепления он был поселен в роскошном доме, и даже его просьбы о том, чтобы с ним вместе поселили блудницу Феодоту, были удовлетворены. Василисса ужасно переживает, что вынуждена была так поступить с сыном.

Поверьте, она очень добрая и сердечная женщина, истинная христианка и мудрая правительница.

– Она уже очень немолода? – спросил Карл.

– Не молода, но выглядит молодо.

– Сколько же ей?

– Сорок.

– Врет, – шепнул тотчас Карлу в самое ухо Алкуин, – Ей под пятьдесят. А раз он занижает ее возраст, то…

Карл толкнул его локтем, мол, сам вижу, что врет.


– Господь Пантократор вознаградил василиссу Ирину за ее добродетели, – продолжал евнух. – В свои сорок она выглядит моложе иной тридцатилетней. Пышные кудрявые волосы цвета заката, серебряные глаза, живые и нежные, румяные щеки, голос, подобный пению лучших музыкальных инструментов. Среди множества подарков, которые мы привезли вашему величеству, есть один замечательный диптих, лучше всего передающий обаяние внешнего облика василиссы.

Карл приказал принести упомянутый подарок и с огромным вниманием рассмотрел его.

Довольно большой диптих, снаружи украшенный золотом и драгоценными камнями, внутри таил на двух своих половинках искусно вырезанные картинки, одна из которых изображала василиссу на колеснице, запряженной четверкою лошадей, ведомых под уздцы четырьмя важными сановниками. По обычаю римских консулов, Ирина разбрасывала пригоршнями деньги толпе.

Другая половинка диптиха изображала миловидную хрупкую женщину с тонкими чертами лица, обрамленного пышными кудрявыми локонами. На ней была узорная далматика и красивый лорум, а голову украшала стема – императорский венец, похожий на замок, врата которого располагались прямо надо лбом Ирины.

– Тонкая работа! – похвалил диптих Карл. – И основа какая необычная. Ведь это, кажется, не дерево и не камень?

– Сей диптих, – пояснил Ставракий, – изготовлен из клыков элефаса, одного из тех, коими владел некогда Александр Великий.

– Элефанта? – вскинул брови Карл.

– Если по-латыни, то да – элефанта, – ответил скопец.

– Передайте автократору римлян Ирине, что я от всей души благодарю ее в особенности за этот подарок и буду хранить его пуще глаза.

Дальше они заговорили о монастырях. Ставракий поведал о Саккудийском монастыре в Вифинии и Студитском в Константинополе, об их уставах и обычаях, о жизни греческих монахов.

Алкуин в свою очередь стал рассказывать о своей обители. Этого Карл уже не слышал, ибо некое странное видение сковало все его существо. Оцепенелый сидел он на своем троне во главе стола и завороженно смотрел на другой конец застолья, где среди множества прочих пирующих сидела молодая Химильтруда, именно такая, какою он увидел ее впервые много лет тому назад. Призрак был такой четкий, что Карл не выдержал и спросил у Алкуина:

– Скажи-ка, брат мой, не видишь ли ты, часом, Химильтруду? Во-он там, неподалеку от Мегинфрида и Гизелы.

– Нет, не вижу, – удивленно отвечал аббат.

– Значит, она мне мерещится! – простонал король.

– Кажется, вы не так уж много выпили, ваше величество, – промолвил сидящий неподалеку Эйнгард.

– Но вон та, в голубой далматике, третья справа от Мегинфрида, разве она мне мерещится? – обиженно спросил Карл.

– Нет, там и впрямь сидит какая-то хорошенькая девушка, – сказал Эйнгард.

– Точно? Значит, не мерещится? – Карл был как безумный. – Кто она? Поди узнай!

Эйнгард спрыгнул со своей скамьи и отправился выполнять поручение. Вскоре он вернулся.

– Это дочь скалистатского майордома Ригвина, – доложил он. – Очень привлекательная аламанночка.

– Как звать?

– Лиутгарда.

– Красивое имя. Приведи ее сюда, ко мне, и посади на свое место.

Вблизи девушка оказалась не так уж сильно похожа на Химильтруду, но все же первое очарование не угасло, и король, забыв обо всем на свете, включая послов василиссы Ирины и саму умозрительную византийскую невесту преклонных лет, упивался обществом молодой аламаннки Лиутгарды. Он держал в своей руке ее нежную трепетную руку, он пытался улавливать запах ее волос, он беспрестанно спрашивал ее о чем-то и не слушал ответов, а слушал лишь звучание ласковых струн ее голоса. Алкуин шептал ему в ухо, что послы уже обижаются, но что за дело было государю до каких-то там греческих евнухов и стареющих василисс, пусть даже молодо выглядевших. Ожившая Химильтруда, воплотившаяся в облике этой чудесной девушки, вновь была при нем.

Дабы все же отвлечь короля, Ставракий попросил принести еще один ценный дар, привезенный в Ахен из Константинова града, – нечто причудливое, громоздкое, какой-то механизм, составленный из медных трубок, колес, рычажков и клавиш.

– Прошу обратить ваше внимание, – сказал придворный евнух василиссы Ирины. – Перед вами органпансирингион, сложный музыкальный инструмент, изобретенный Ктесебием Александрийским и усовершенный нашими искусниками. Некоторое время его у нас запрещали в наказание за то, что он развлекал развратников Рима во время оргий и весело пел в цирках, когда там умучивали христиан, но с недавних пор его разрешили использовать на пирах. Феофан, сыграй!

Евнух щелкнул пальцами, и тот из его свиты, которого звали Феофаном, примостившись около инструмента, заиграл на нем весьма торжественную мелодию, от которой у Карла сделалось на душе еще радостнее, он обнял Лиутгарду за плечи и притиснул к себе:

– Нравится ли тебе эта музыка, милая весничка?

– Очень, ваше величество, – краснея и потупляя взор, отвечала Лиутгарда. Он назвал ее весничкой! Откуда он узнал, что так зовет ее с детства отец? Ах, ну да! Он же спросил ее об этом и вызнал уже! И ему понравилось это птичье прозвище. Он совсем не такой, как она себе его представляла, выезжая вместе с отцом из Скалистата в Ахен. Он совсем не страшный, а ужасно милый, такой пушистоусый и добрый!

– Я прикажу наделать сотню таких органов, – веселился Карл. – Пусть они играют в каждом городе моего государства в честь нашей сегодняшней встречи с тобой, весничка Лиутгарда! Я прикажу, чтобы в каждой церкви установили по органу, дабы радовать Господа его звуками в благодарность за то, что Господь послал мне тебя!

– Правда?

– Правда! А ты выйдешь за меня замуж, весничка?

– Ваше величество…

– Ничего, что я старый. Ты поймешь, что я лучше многих молодых. И мне так одиноко было без тебя, Химильтруда!

– Я Лиутгарда.

– Конечно, конечно! Лиутгарда, Лиутгарда. Лиутгарда! Что может быть красивее этого имени. Хотя я еще не привык, что теперь тебя зовут именно так. Клянусь, ни с кем ты не будешь так счастлива, как со мной. Будешь моей женой, Лиутгарда?

Феофан раззадорился и заиграл еще лучше, звуки множества медных свирелей органа наполняли зал ахенского пфальца, удивляя пирующих своей мелодичной и мощной силой.

Ставракий, раздосадованный тем, что ни с того ни с сего потерял собеседника в Карле, рассказывал внимательному игумену Турской обители Алкуину:

– Раньше он состоял из двадцати трубок. Мы довели количество сиринг до сорока пяти.

Раньше органпансирингион давал две октавы, мы довели его диапазон до четырех. Эту мелодию, которую вы сейчас слышите, Феофан сочинил сам.


Глава одиннадцатая Всюду идут расправы | Карл Великий | Глава тринадцатая Лиутгарда