home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава десятая Все о зубах

У него снова выпадали зубы, и, хотя он уже знал, что это не страшно и что на месте выпавших вырастут новые, все равно никак не мог перебороть в себе отвратительное чувство панической растерянности и страха – а вдруг останусь беззубым?!

Первую смену зубов он тоже помнил, но очень смутно. Она происходила еще в те времена, о которых как-то странно было подумать, что они были именно в его, а не в чьей-нибудь другой жизни. Второе выпадение старых и вырастание новых зубов он пережил уже здесь, в Багдаде, вскоре после прибытия в город Аль-Мансура. Это помнилось гораздо лучше, и можно было бы с полной ответственностью признать, что оно происходило с ним, а не с другим существом. И вот в третий раз приходилось переживать мерзкое ощущение – боль во рту, изобильное слюнотечение, невозможность жевать и, наконец, вываливание одного за другим всех четырех зубов – двух верхних и двух нижних. После этого делается легче, но все равно противно, и долгое время еще больно жевать распухшими деснами, сквозь которые, как нежные весенние побеги, прорезались новые, еще не вполне крепкие зубы.

Странным казалось ему и то, какие неравные промежутки времени протекали между сменами зубов. Казалось, будто до первой зубной суматохи была целая громадная жизнь, полная тревог, радостей, впечатлений, событий. Промежуток времени до второй смены казался вдвое меньшим, хотя событий в нем произошло очень много – смерть вожака стада, любовь, поимка, порабощение двуногими, Читтагонг, уход из Читтагонга, долгий путь, пришествие в Багдад, смена имени. А между вторым и третьим зубными катаклизмами время промелькнуло совсем быстро.

Откуда ему было знать, что зубы у него меняются с равными промежутками времени – примерно раз в двенадцать лет? Откуда ему было знать, что все земные существа чувствуют одно и то же, и детство в их памяти кажется невероятно длинным, юность – вдвое короче, зрелость – еще короче, а вся остальная жизнь несется и проносится как единый миг.

Слоновод Аббас, прозванный в Багдаде «сыном белого слона», стоял пред взором двадцатидвухлетнего Харуна ар-Рашида и отвечал на его вопросы. Справа от Харуна сидела его главная жена Ситт-Зубейда. Слева – вторая жена, которую вообще-то звали Фузия, но с некоторых пор, наслушавшись сказок про веселого Муталаммиса, Харун стал называть Фузию именем жены этого доисламского поэта и проходимца – Умеймой. Рядом с ней сидел еврей Ицхак ибн-Бенони ан-Надим, а около Зубейды подремывал знаменитый современный поэт Ибрахим Аль-Маусими, также по прозвищу ан-Надим, что значит – сотрапезник. Больше, кроме слуг, в комнате никого не было.

Для начала расспросив Аббаса о том, как идут дела в слоновнике, Харун ар-Рашид задал свой главный вопрос:

– Ответь мне, Аббас, когда в последний раз выпадали зубы у белого слона, которого привел к нам в нашу столицу достопочтенный Ицхак ан-Надим? Если, конечно, ты помнишь точно.

– Как же мне не помнить этого! – всплеснул руками Аббас. – Фихл Абьяд Аль-Мансури ибн-Абуль-Аббас – жемчужина нашего слоновника. Он в преизбытке получает всю необходимую заботу и внимание. Я лично даже веду некоторые записи о том, когда и как с ним что-либо происходило.

– Превосходно. Ну и?..

– У слонов, как известно, зубы меняются примерно каждые двенадцать лет. Первая смена зубов у Фихл Абьяда Аль-Мансури ибн Абуль-Аббаса произошла вскоре после того, как он был доставлен в Багдад.

– То есть незадолго до смерти великого и могущественного халифа Аль-Мансура? – спросила Ситт-Зубейда.

– Ну да, – задумался Аббас, припоминая. – Как раз, я очень хорошо помню, четвертый зуб вывалился, и светлейший халиф отошел ко Всевышнему.

– Так-так, – поерзал в своем кресле Харун ар-Рашид. – А другой раз когда у него вываливались зубы?

– Да вот, можно сказать, только что – четыре месяца тому назад, – ответил Аббас, не понимая, к чему такой подробный допрос. Харун ар-Рашид давно уже перестал интересоваться слонами и вдруг решил о них вспомнить.

– Четыре месяца? – промолвил Ицхак ан-Надим. – А именно – до или после внезапной кончины лучезарнейшего халифа Абу-Харуна Аль-Махди ибн-Аль-Мансура?

– Никак не после, – ответил слоновод. – Только-только выпали у него все четыре зуба, и – как раз случилось это горе, что отец несравненного Харуна ар-Рашида скончался от внезапной болезни.

– Что и требовалось доказать, – разводя руками, повернулся к Харуну ар-Рашиду его сотрапезник Ицхак.

– Таких совпадений не бывает, – сказала Ситт-Зубейда, – Этот слон необычный. Когда у него выпадают зубы, к багдадскому престолу подкрадывается смерть. И если, как утверждает этот хоботовед, зубы у слонов меняются раз в двенадцать лет, то ровно столько времени предстоит тебе, Харун, ожидать, когда твой братец Хади освободит для тебя трон.

– Ты свободен, Аббас, ступай прочь. Я распоряжусь, чтобы тебе выплатили лишнюю дюжину дирхемов за твою беспорочную службу, – сказал Харун ар-Рашид и, когда Аббас удалился, скрипнул зубами: – Двенадцать лет?! Не бывать этому! Через двенадцать лет мне будет уже тридцать четыре года. Это почти старость. Я хочу все, и немедленно, а не по кусочкам. И я не собираюсь зависеть от выпадения зубов какого-то там слона, пусть даже самого белоснежного!

– Я обожаю тебя, супруг мой! – воскликнула Ситт-Зубейда.

– Мы обожаем тебя, супруг наш, – отозвалась Умейма.

Разговор сей происходил в один из дней месяца раби-ал-ахира 187 года хиджры, что по христианскому календарю соответствовало декабрю 785 года от Рождества Христова, а уже через два месяца после него в Багдаде произошел кровавый переворот. Заговорщики убили халифа Хади ибн-Аль-Махди ибн Аль-Мансура и всех его ближайших сторонников. Брат убитого подавил мятеж, схватил всех заговорщиков и в страшном гневе велел тотчас же всех их обезглавить, хотя после не раз сожалел об этом и сокрушался, что надо было бы для начала всех их допросить, а уж потом предавать казни. Но как бы то ни было, он, Харун ар-Рашид, сделался новым халифом Багдада и всего мусульманского мира, не дожидаясь, когда у белого слона вновь соизволят выпасть зубы.

В то время как в Багдаде лилась кровь и кипели страсти, вдалеке от него, в королевстве франков, в городе Аттиниаке король Карл наслаждался миром и спокойствием. Позади остались радостные треволнения, связанные с крещением вождя саксов Видукинда. Вопреки всем недобрым ожиданиям все прошло как нельзя лучше. Видукинд и все его приближенные, включая другого вождя, Аббиона, старательно приготовились к таинству и беспрекословно подчинялись всем указаниям священников. Карл, бывший доселе их непримиримым и ненавистным врагом, отныне стал называться их крестным, и, когда окончились все увеселения и пиршества, устроенные в честь столь грандиозного события, он осыпал новых крестников дождем дорогих подарков и, отпуская от себя, грустил так, будто дружил с Видукиндом с самого раннего детства и никогда не ссорился.

К Рождеству Римский Папа прислал в Аттиниак эпистолу с поздравлениями по случаю окончания войн против саксов. Карл несколько раз перечитал эпистолу своими глазами и несколько раз заставлял друзей прочесть ее вслух, но сколько ни перечитывал, сколько ни выслушивал, не увидел и не услышал в папском послании ни намека на то, что когда-нибудь его причислят к лику апостолов, яко просветителя и крестителя саксов. Это несколько омрачило радость победы, но все равно Карл пребывал в отличнейшем расположении духа, постоянно шутил и часто подтрунивал над Алкуином:

– У меня такое чувство, что именно сегодня в Аттиниак прибудет мой элефант. Я чувствую его дивный запах.

– Вам мерещится, ваше величество, – усмехался Алкуин.

– Нет-нет, – возражал Карл, – не мерещится. Мне даже кажется, я слышу топот его тяжеленных копыт.

– У тебя разыгралось воображение, мой государь, – не сдавался ученый муж. – Выпей пива, и все пройдет.

И вновь была веселая зима с охотой и развлечениями, полная любви и радости и окончившаяся мясопустным гимном «Carni vale! Carni valeat!», разве что только в этом году Карл не поехал в Ахен, и напрасно ждала его с тоской и любовью Химильтруда. По весне, отпраздновав Пасху в Аттиниаке, король отправился путешествовать по своим западным владениям, посетил Кальмунциак, Каризиак, Компендий, Паризий, по цветущим и благоухающим берегам Марны прибыл в Шампань и, насладившись местными винами, вернулся в Аттиниак.

Тем временем в Тюрингии мятежный граф Гардрад возжелал отделиться от короны Карла, а на западной окраине восстали бритты. Подавив оба эти бунта, Карл в середине лета отправился в Италию, где не был уже пять лет. Он вел с собой армию для войны с беневентским герцогом Арихисом, который, вступив в войну с Неаполем, угрожал спокойствию Папы. Выступив из Вармации, король благополучно миновал альпийские перевалы и медленно двигался к югу. Узнав о том, что он и его непобедимые воины уже во Флоренции, Арихис поспешил прекратить военные действия против неаполитанцев и возвратиться в Беневенто. Флоренция настолько понравилась Карлу, что он надолго задержался тут и лишь после Рождества направился к Риму, где его встречал сын Арихиса, Ромуальд, с обильными дарами от отца и посланием, в котором Арихис обещал полностью подчиниться королю франков. Однако еще до наступления Великого поста Карл пересек границу Беневента и расположился лагерем у Капуи. Арихис бежал в Салерно, где в порту для него уже был приготовлен корабль на случай дальнейшего бегства. Такова была Карлова слава, что для большинства врагов само появление его войска было уже равнозначно поражению. Лишь получив от Арихиса двенадцать заложников, в том числе и младшего сына, Гримоальда, а также большую мзду и обещание ежегодно платить дань, Карл возвратился в Рим праздновать Пасху вместе с Папой. Здесь он пробыл до середины лета, вместе с Дикуилом составил подробную карту Рима, с обозначением жилой и пустующей частей Вечного града – он ведь в то время лишь на треть был заселен по сравнению с древними временами, лишь улицы Капитолия да Квиринала выглядели оживленными, а пять остальных священных холмов пустовали. Проводя огромное количество времени в восточной, мертвой, части Рима, Карл старательно изучал архитектуру тоскующих там развалин – императорские дворцы на Палатине, заросший травою Колизей, преданный анафеме за то, что в нем на потеху толпе убивали первых христиан, ипподром Домициана и Большой цирк, но в особенности – великолепнейшие термы, Траяновы и Титовы, Диоклетиановы и Каракаллы. Он заставлял Дикуила перерисовывать чертежи этих терм, мечтая построить нечто подобное в своих пфальцах, особенно там, где есть минеральные источники.

Вернувшись осенью из Италии, Карл вынужден был повернуть своего коня не влево, а вправо – в Баварию, герцог которой, Тассилон, объявил о своей независимости от франкской короны. Он отказался прибыть на генеральный сейм в Вармацию, и в начале октября Карл, окружив Баварию с трех сторон, явился наказывать вольнодумца. И вновь все обошлось, как и с Арихисом, без кровопролития. Видя себя окруженным и устрашившись личного присутствия Карла, Тассилон сдался, присягнул королю, дав двенадцать заложников, в числе коих был и его собственный сын. Кроме того, Карл привез из этого похода двух знаменитых баваров – Арно и Лейдрада, славящихся своим непревзойденным искусством чтения проповедей.

Фастрада и дочери встречали короля в Ингельгейме, а все трое сыновей Хильдегарды были на сей раз в походе вместе с отцом. Курьезные новости ждали Карла в Ингельгейме – во-первых, Арихис нарушил свои клятвы и, вступив в союз с Византией, вновь начал воевать против Неаполя, однако внезапная смерть постигла его в наказание за это, ибо, присягая на верность Карлу, клятвопреступник божился собственной жизнью; а во-вторых, Хруотруда, достигшая в этом году тринадцатилетнего возраста, была замечена в связи с сыном ингельгеймского сенешаля и, что самое страшное, во время Рождественского поста тайком встречалась с ним по ночам. Карл строго наказал ее, не вручив привезенных из Баварии подарков, но потом все же пожалел – ведь бедняжка осталась без такого жениха, брак-то ее с византийским царевичем так и не состоялся изза того, что василисса Ирина вдруг передумала и сосватала своему сыну другую невесту, какую-то невзрачную армянку. Алкуин объяснял это тем, что Ирина опасалась, как бы, обретя такого зятя, как Карл, Константин не вспомнил бы о том, что он мужчина и наследник престола.

– Впрочем, – говорил Алкуин, – не стоит печалиться. Вместе с Константином мы приобретали бы у себя в доме огромную шайку иконоборцев. Мало того, что они еретики, нам бы пришлось еще бы и воевать с Ириной, отстаивая их интересы. К тому же я предвижу в будущем совсем другой брак, другую связь с Константинополем…

Как бы то ни было, а во время встречи в Риме с послами из Византии предыдущие договоренности о браке между Хруотрудой и царевичем были отменены, а евнух Афанасий, обучавший принцессу греческому языку и византийским традициям, отправился домой в Грецию.

Надо сказать – к великой радости Хруотруды, которой очень нелегко давался язык Иоанна Дамаскина и Романа Сладкопевца, а жирный и потный евнух был весьма далек от идеала мужчины в представлении мечтательной и пылкой принцессы. Гораздо ближе к этому идеалу оказался восемнадцатилетний и стройный отпрыск ингельгеймского сенешаля. Он разговаривал с ней на самом понятном и приятном для девушки языке – языке поцелуев. Побывав в войске Карла во Флоренции, он даже научился целоваться по-флорентински, то есть – держа девушку руками за уши и лаская ей ушные мочки. Когда в откровенном разговоре Хруотруда поведала об этом отцу, Карл долго и от души хохотал, забыв о зубной боли, которая мучила его всю ту ингельгеймскую зиму.

Другой зубной болью оказалась в том году Фастрада, которая продолжала толстеть и совсем перестала волновать короля как женщина. А вместо того чтобы понять причины охлаждения и принять какие-то меры, она взялась денно и нощно упрекать его в отсутствии любви и в отказах от исполнения супружеских обязанностей. Лишь изредка, с большим трудом Карл принуждал себя возлечь с Фастрадою и, когда, наконец, выяснилось, что она вновь беременна, вздохнул с большим облегчением.

Он полюбил Хруотруду и стал уделять ей много времени, гуляя в пленительных окрестностях ингельгеймского пфальца. Он переплывал с нею вместе на другой берег Рейна и взбирался на кручи Таунусских гор, где как-то по-особенному вкусно дышалось. Не будь Хруотруда его дочерью, Карл непременно влюбился бы в нее в то лето по-настоящему, как зрелый мужчина в юную девушку. Он ведь даже приревновал ее к Гримоальду, сыну Арихиса, живущему в Ингельгейме в качестве заложника. Разлученная с сыном сенешаля, Хруотруда, недолго мучаясь, влюбилась в этого смазливого итальяшку. Однажды Карл сам застукал их целующимися.

– Ну вот, – возмутился он, – по-флорентински ты уже умеешь, теперь решила научиться по-беневентски, да? Нет уж, милая, если я отвадил от тебя сына доблестного воина, то сын клятвопреступника точно тебя не получит, Алкуин отговаривал Карла, ссылаясь на просьбы Папы ни в коем случае не отпускать Гримоальда, тем более что вдова Арихиса, Адальперга, спутавшись с сыном Дезидерия, Адальгизом, захватила власть в Беневенте и продолжала политику своего покойного муженька. Но Карл был непреклонен и отпустил Гримоальда на все четыре стороны, запретив на выстрел приближаться к Хруотруде.

Тассилон Баварский оказался столь же коварным, как и Арихис. Он вновь взялся за свое, но был выкраден из Баварии и привезен в Ингельгейм, где был предан суду во время собравшегося там генерального сейма. Поскольку, в отличие от Арихиса, он, когда клялся, говорил не «пусть я помру», а «пусть меня казнят», сейм и приговорил его к смертной казни. Но Карл, благодушествуя по случаю излечения от зубной боли, заменил смертную казнь постригом и велел отправить строптивого бавара в тот же монастырь, в котором доживал свой век бывший тесть Карла, Дезидерий.

Едва лишь были во второй раз улажены дела баварские, как на востоке обозначился новый враг – авары. Некогда вместе с ордами Аттилы это кочевое племя пришло на берега Данубия[70] и здесь, в Паннонии, осело, захватив огромную территорию. Городов авары не строили, а столицей у них был великий лагерь, называемый «рингом». Там сидел аварский хан, который, узнав о падении Тассилона, решил попытать счастья в Баварии и трижды за это лето посылал свои отряды грабить соседних баваров, однако франкские заставы стояли крепко и отразили все три набега.

Осенью Карл покинул Ингельгейм и отправился в Баварию. Добравшись до берегов Данубия, он остановился в Регенсбурге и отсюда руководил созданием мощной и крепкой границы с Аварским каганатом. Здесь же он издал капитулярий об упразднении Баварского герцогства и разделе его на графства, в которых графами назначались исключительно франки.


Находясь в Регенсбурге, Карл узнал о том, что в Ингельгейме у Фастрады родилась девочка, которую назвали Хильтрудой, но новость эта нисколько не тронула короля, ибо он вновь затосковал по Химильтруде и на Рождество нагрянул в Ахен.

Химильтруда и ее горбун жили на окраине города в новом добротном и большом доме, снаружи ничем не примечательном, но внутри довольно просторном и уютном. Подумать только, с той самой масленицы, когда Карл в последний раз виделся со своей первой женой, минуло уже почти пять лет! Он нашел Химильтруду постаревшей, поседевшей и похудевшей, морщин стало больше, глаза видели плохо, да к тому же она переболела костоломой, вызванной чьим-то сглазом, и теперь еле-еле ходила. В тот год ей исполнилось сорок девять лет, в глазах любого мужчины она уже была старухой, которую трудно представить себе любовницей, а тем более – любовницей короля. А тем более – такого короля, как Карл, – сильного, крепкого, цветущего и упитанного, способного понравиться и зрелой тридцатилетней красавице, и молоденькой девочке лет шестнадцати.

Но Карл в первую минуту встречи вновь увидел перед собой ту самую Химильтруду, в которую влюбился двадцать три года тому назад, когда ему было двадцать три, а ей – двадцать шесть. Он взял ее на руки, такую легкую и тонкую, и принялся жадно целовать, и она затрепетала в его руках, как умела трепетать лишь она, Химильтруда, приветствуя его теми самыми скупыми, но страстными вздрагиваниями, от которых он вмиг загорался.

– Как хорошо! Как я тосковал по тебе! Как с тобой хорошо! – счастливо вздыхал он спустя несколько часов, лежа в ее объятиях и целуя тонкие плечи. – Сколько же лет прошло с той масленицы? Два? Три?

– Скоро пять, – простонала Химильтруда, крепко прижимаясь к мощной груди Карла своей начавшей увядать грудью, – Целая вечность! И ты вновь приехал ко мне победителем.

– Все мои победы – для тебя!

– А мои поражения – для кого? – усмехнулась она горестно.

Он не знал, что ответить на этот вопрос. Они долго лежали молча, покуда она не призналась:

– После той масленицы у меня родилась от тебя дочь. Ты знал?

– Дочь?! Правда?! Где же она?!

– Она прожила всего несколько дней. Была очень слабенькая. Господь наказал меня за мою дерзость.

– Какую дерзость? О чем ты, родная?

– В ту осень, когда должна была родиться девочка, я узнала, что Фастрада опередила меня, родив Теодераду. И когда у меня тоже родилась дочь, я со злости тоже назвала ее Теодерадой.

Ведь ты же переименовал своего сына Карломана, назвав его тем же именем, что и наш с тобой горбунок. Вот я и решила назло тебе – пусть у тебя будет два Пипина и две Теодерады. За это Бог и наказал меня.

Карл молчал. Из глаз его текли слезы.

– На сколько дней ты приехал теперь? – спросила Химильтруда. – На два? На три? Или уедешь завтра?

– Не уеду от тебя, покуда не позовет военная труба, – ответил Карл сквозь слезы. Просто потому, что ему хотелось сказать что-то возвышенное.

– Этого не может быть, – вздохнула Химильтруда. – Но все равно спасибо тебе, что ты так сказал. – Это не просто слова, – обиделся Карл, что она ему не верит.

– Пусть так, – счастливо хихикнула женщина. – Поцелуй меня!

Он сдержал свое слово и вопреки всем правилам приличия до самого лета прожил в Ахене со своей бывшей женой, пренебрегая женой законной, теперешней. Все знали об этом, но никто не смел осудить своего короля-победителя, все только жалели его, что он живет со старухой, которая еле ходит, в то время как столько умопомрачительных франконок и аквитанок, саксонок и британок, баварок и итальянок готовы всем пожертвовать, чтобы только сделаться его наложницами, коль уж он разлюбил свою молодую супругу.

Священники не раз полунамеками давали ему понять, какой соблазн он вносит в мир своим грешным сожительством с Химильтрудой. Карл издал капитулярий о церковных порядках, способный умаслить душу любого священника. Аббат Турского монастыря Алкуин приезжал в Ахен и тонко, как мог лишь он один, издевался над престарелостью Химильтруды. Карл выгнал его и заставил убираться обратно в Тур. Фастрада, некоторое время пообижавшись, взялась слать мужу слезные письма с просьбой покинуть Ахен и приехать к ней в Ингельгейм или же позволить ей самой прибыть к нему в Аквис-Гранум. Он отвечал ей, что по-прежнему любит ее, но приехать не может, потому что Химильтруда сейчас гораздо больше владеет его сердцем. Он был честен и действительно любил Фастраду, жалел ее, но не желал.

Его сильная натура, убегая от усталостей, стремилась к счастью и радости. Он бы не выдержал, если бы еще пришлось заставлять себя жить с Фастрадой, когда хочется быть рядом с Химильтрудой. И даже горбатый Пипин был теперь ему милее всех других сыновей и дочерей, как бы ни были они прекрасно сложены, красивы, умны и благородны. Каролинг приезжал к отцу и долго беседовал с ним. В разговоре они ни разу не коснулись темы личной жизни Карла, и за это король пообещал сыну отдать во власть большую часть Нейстрии. А на Пасху приехала Хруотруда, и Карл разрешил ей жить в Ахене, поскольку она быстро подружилась с Химильтрудой.

Горбатый Пипин был хмурым и плохо развитым юношей. В свои двадцать два года он имел развитие двенадцатилетнего. Карл пытался как-то образовать его, привить кое-какие полезные навыки, но все было бесполезно. Пипин оставался враждебным, и единственное, что утешало Карла, – он был враждебен не только по отношению к нему лично, но и ко всем окружающим без исключения, даже к собственной матери. Ее он считал предательницей за то, что она унизилась и простила Карла. Он презирал ее, хотя при этом никак не стремился обособиться, жить своей жизнью, куда-то уехать. Он был не просто горбун, а калека во всем – в душе, в чувствах, в мыслях. Ни к чему не пригодный, пустой и лишний человек на свете. Никому не нужный, кроме своей несчастной и счастливой матери.

А Химильтруда в эту весну очень похорошела от счастья. Она стала моложе выглядеть, лучше ходить и даже, как утверждала, лучше видеть.

– Посмотри, Карл, у меня ведь и седины стало меньше!

Когда в первую ночь он сказал ей, что пробудет до военной трубы, она, конечно, не поверила и каждый день воспринимала как нежданный подарок судьбы. И дней этих становилось все больше и больше, и дни превратились в месяцы – январь, февраль, март, апрель, май… Это была последняя весна ее счастья, и Химильтруда прекрасно понимала, что больше в ее жизни ничего подобного не будет. И, вглядываясь в прошлое, она еще понимала, что и там не было таких полноценных, из чистого золота дней.

Но военная труба в конце концов прозвучала.

Славяне-веталабы, сами себя называвшие лютичами, вторглись в земли остфалов, возглавляемые своим великим полководцем Драговитом. Карл желал доказать остфалам, что отныне все саксы находятся под его особенным покровительством, и быстро двинул полки, горя желанием сразиться с Драговитом. Другие славяне – сорбы и ободриты – вошли в союз с Карлом. После долгих перемещений вдоль берегов Эльбы Драговит избежал решительного сражения, заключил с Карлом мир и присягнул ему, поклявшись никогда больше не вторгаться в пределы, лежащие под рукой великого франка.

Напрасно Химильтруда ждала возвращения Карла в Ахен. В середине октября она узнала о том, что король, вернувшись на берега Рейна, отправился в Вармацию, где в доме своего отца жила все это лето Фастрада. Он умолял простить его и бросил к ногам законной супруги дары, переданные для королевы вождем веталабов. В Вармации король встречал Рождество и Пасху, потом путешествовал по своим владениям, одаривая монастыри и замаливая свои грехи в тех монастырях. К новому Рождеству он, с Фастрадой и всеми своими дочерьми, вновь приехал в Вариацию. А Химильтруда сохла и старела в Ахене подле своего горбунка. Ноги ее опять стали плохо ходить, глаза – плохо видеть, а в голове прибавилось седины. Еще одна Пасха миновала, и еще одна весна пронеслась мимо нее, наступило лето. В Ахене только и разговоров было о том, что Карл намеревается завоевать Аварию и готовится к большому походу. Эти слухи веселили пятидесятидвухлетнюю Химильтруду – она думала: «Моя очередь будет!», надеясь, что после этой войны Карл захочет приехать не к Фастраде, а к ней. В июле пришло известие – большая армия Карла выступила из Регенсбурга и двинулась в направлении Аварского каганата. Вместе с этой новостью в Ахен прилетела совершенно неожиданная весть – в город едет королева Фастрада!

Страшное смятение охватило душу Химильтруды – не с добром едет сюда королева из Вармации, а с каким-то злым умыслом. Разместившись в пфальце, Фастрада не замедлила с визитом к своей старшей сопернице, пожаловала к ней на второй же день по приезде. И вот они встретились. И жадно уставились друг на друга. Химильтруда в простых одеждах – светлозеленом шенсе и белоснежном покрывале – выглядела буднично, но опрятно. Волосы она заплела так, чтобы седые пряди по возможности оказались внутри косы, но всю седину все равно нельзя было упрятать, и возраст Химильтруды особенно бросался в глаза рядом с пышно цветущей молодостью двадцатипятилетней Фастрады. Впрочем, пожалуй, чересчур пышной. На ней были богатые, осыпанные жемчугом и драгоценными каменьями византийские одеяния темно-красных тонов – парчовая далматика с длинными рукавами до колен и бархатное покрывало, увенчанное короной. Золотистые длинные локоны, свободно спадающие на грудь, обрамляли пухлое и румяное лицо молодой франконки. «Какая толстая! И как ей не жарко!» – подумала о Фастраде Химильтруда. «Фу, какая старая! А тоща-то, тоща!» – подумала о Химильтруде Фастрада. «Что он в ней нашел кроме молодости?» – изумилась про себя бывшая королева. «И чем это она его к себе так заманивает, колдовством, что ли?» – мысленно содрогнулась королева нынешняя.

Но надо было начинать разговор.

– Я никогда не бывала в Ахене, – сказала Фастрада. – Какой милый городок! Какие тут замечательные запахи. Так дышится легко!

– Я никогда не была в Вариации и не могу сравнивать, – откликнулась Химильтруда. – Но уверена, что это тоже славный городок.

Первое напряжение постепенно снялось. Сидя за обеденным столом, Фастрада выпила несколько бокалов вина и расщебеталась так, будто рядом с нею сидела не соперница, а старинная закадычная подружка. Потихоньку и Химильтруда стала смягчаться по отношению к ней. И – женщина есть женщина! – никак не могла не растрогаться, когда принесли подарки от королевы.

Огромный ореховый сундук с карнизом, набитый разными тканями, украшениями, посудой и безделушками, – глаза разбегаются! От возбуждения на щеках Химильтруды даже мелькнул румянец, но, разумеется, не такой алый, как у Фастрады. Подарки настолько растопили ее сердце, что когда Фастрада воскликнула: «Мне так хорошо здесь, я бы хотела пожить сколько-нибудь в этом доме», – она, забыв напрочь о возможном злом умысле, тотчас пригласила королеву жить здесь сколько угодно.

К вечеру дело дошло до самых задушевных разговоров.

– Признаться честно, – говорила пьяненькая королева, – я всегда ума не могла приложить, как это Карл может стремиться сюда. Ведь вам уже сейчас?..

– Пятьдесят два.

– Ну вот, а мне как раз напротив того – двадцать пять. То есть ровно в два раза моложе. А теперь вижу, что вы такая милая!

– Я тоже полагала, что вы другая, – отвечала Химильтруда. – Мне казалось странным, как это мой старый бывший муж может общаться с молоденькой и наверняка глупенькой девчонкой. А теперь вижу, что вы вовсе не так глупы, ваше величество.

– Положа руку на сердце, – весело хохотала Фастрада, – иногда я бываю очень даже глуповата. Но королю это, представьте себе, нравится. Особенно он любит поправлять меня, когда я ляпну что-нибудь несусветное, но милое.

– Следует признать, что наш король – славный человек, – улыбалась Химильтруда, любуясь тем, как порхают огоньки в больших синих глазах Фастрады.

– Следует признать, что он изменяет нам, – со смехом же сказала королева. – Мне – с вами, а вам – со мною. Разве это хорошо?

– Он – великий франк. Ему многое простительно.

– Но ведь он не сарацин и не язычник, чтобы иметь много жен.

– У него одна жена. Вы, ваше величество.

– А кто же тогда вы? Разве вы, Химильтруда, не жена ему, когда он приезжает и живет здесь, в Ахене, по полгода?

– Со мной он погружается в мир своей молодости.

– Вот как? А я полагала, что в мир молодости он окунается со мной, а с вами – в мир вашей с ним общей старости.

– Это не так. Я знаю, что в наши счастливые минуты он видит меня такою, какой я была, когда мы впервые повстречались.

– Вероятно, вы были необыкновенно хороши собой?

– Не исключено.

– Давайте выпьем еще вина. И вы расскажете мне о вашей с ним молодости. Можно?

Воспоминания обволокли душу Химильтруды, и она, раскрепостившись под действием вина и легкого разговора, распахнула им двери и ставни, выплескивая на свою собеседницу. Они проболтали всю ночь и легли спать только под утро. А на другой день Фастрада попросила Химильтруду познакомить ее с Пипином. Химильтруде не очень-то хотелось этого, но в конце концов она поддалась уговорам своей гостьи, нежданно-негаданно оказавшейся столь дружелюбной.

Горбун произвел на Фастраду отталкивающее впечатление, и в первые минуты она даже не умела его скрыть, что не утаилось от внимательного взгляда Химильтруды, которая, впрочем, подумала: «Она не способна прятать свои чувства. Лишнее доказательство ее простодушия и искренности». Пипин соблюдал все правила вежливости и разговаривал с королевой весьма учтиво, но смотрел на нее при этом так, будто новая жена его отца приехала сюда, горя желанием увеличить его природное уродство. Постепенно Фастрада сумела справиться с отвращением к неприятному горбуну, попросила его показать ей сад, взяла под руку и так бродила по садовым дорожкам, старательно ухоженным садовниками под руководством Химильтруды. Здесь, оставшись с Пипином наедине, Фастрада вдруг заговорила с ним о том, о чем он сам постоянно думал, но ни с кем бы не решился заговорить:

– Пипин, мы ведь с тобой ровесники и можем общаться по душам. Ведь так?

– Да, ваше величество.

– Ведь ты – самый старший сын нашего любимого короля. Так?

– Так.

– Самый старший и самый обиженный. Хорошо ли это, что твоим сводным братьям – все, а тебе – ничего? Хорошо ли, что Карломану даже присвоено твое имя, а ты тем самым как бы зачеркнут? Хорошо?

– Я не знаю.

– Знаешь! По глазам твоим вижу, что знаешь. Так вот, и я разделяю с тобой твою обиду. Я – друг твой. Ты веришь мне?

– Не знаю.

– Опять «не знаю»! Да что ж ты за человек!

– Я не человек. Со мной никогда не считались как с человеком.

– О! Теперь я вижу то, что таится в твоей душе. Там – справедливое недовольство судьбой.

И справедливость должна быть восстановлена.

– Каким образом?

– Я пришлю к тебе сюда, в Ахен, надежных людей. Они научат тебя, что делать. Твой отец слишком увлекся расширением своих владений, а древние земли франков чахнут, в то время как для саксов делается все, чтобы только они больше не бунтовали. Каролинг получил под свою опеку чуть ли не всю Нейстрию, а опекает ли он ее? Нет. Он все время при отце, воюет, путешествует где-то вдалеке от своих владений. А Людовик, помазанный королем Аквитании? А Пипин, который бывший Карломан? Они – то же самое. Ты – настоящий и законный наследник древней короны франков. Австразия и Нейстрия должны быть завещаны тебе, а не Каролингу.

– Но я никогда не готовился к борьбе за свои права.

– Это не беда. Я привезла тебе в подарок такое, что поможет тебе воспрянуть духом.

– Что же это?

– Магический зуб зверя Ифы.

– Зверя Ифы?! Я слышал о нем!

– Правда, не весь, а только часть. Но зато главную часть – самое острие зуба, в котором и заключена вся основная магическая сила. Ты ведь знаешь, что, только овладев этим зубом, Карл начал побеждать своих врагов направо-налево?

– Да, знаю. Значит, самое острие? Где же оно?

– Я привезла с собой ларец. Там оно и содержится. Я должна буду тайно передать тебе его.

Имея эту реликвию, ты добьешься всего, чего заслуживаешь. Так и Алкуин говорит.

– Алкуин? Человек, которому открыты глаза в будущее?

– Да, он верит в твое предназначение. Он говорил мне, что уже очень скоро, возможно, даже – в следующем году ты будешь вознагражден за все свои страдания, обиды и страхи. Если, конечно, ты хочешь этого.

– Хочу, – тихо скрипнул зубами горбун.


Глава девятая Твой слон – в Багдаде | Карл Великий | Глава одиннадцатая Всюду идут расправы