home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава шестая Все довольны и счастливы, кроме слона

Все-таки он был очень умный слон и с возрастом становился все умнее и проницательнее.

Он как-то быстро смекнул, что от этих людей ему не ждать ничего хорошего, почуял исходящую от них недобрую силу,.хищную и алчную. В их черных глазах зияли провалы какого-то потустороннего мрака, вековая тоска по безвозвратно потерянным небесам. Причем трудно было точно определить, который из них главнее – тот, что постарше, или его сын, совсем еще Мальчишка, но со взором не то ворона, не то стервятника.

Их привели к нему посмотреть, как он купается и балуется в тамариндовой воде, омываясь и становясь белее обычного, И они вели себя, как все, приветливо улыбались, протягивали руки к его хоботу, но он как-то сразу стал шарахаться от их прикосновений, будто боялся, что они способны похитить у него счастье беззаботного житья-бытья в Читтагонге, любовь и поклонение окружающих, даже саму его белизну и доброту. Ему показалось, что и пахнет-то от них как-то особенно, не как от обычных двуногих, к духу которых, недавно еще столь ненавистному, он уже успел привыкнуть. Он недоуменно покосился на Ньян Гана и Аунг Рина – эй, зачем нам эти?

Неужто вы не видите, что нам и без них хорошо?

Но ни Ньян Ган, ни Аунг Рин не замечали ничего плохого в чужестранцах и не видели того, что видел Цоронго Дханин Третий.

После купания его, как обычно, повели в благоуханную тень дворцового сада, но и чужие двуногие тоже отправились туда, пользуясь неким необъяснимым расположением со стороны Кан Рин Дханина, который любезно беседовал с ними. Мало того, чужим было разрешено предложить слону угощение, они протягивали ему душистые гроздья маленьких бананчиков, самого любимого слоном сорта. От этого лакомства он никогда не отказывался, но тут брезгливость охватила его, и он попятился, покачивая головой и поматывая хоботом из стороны в сторону. А когда Аунг Рин взял из рук чужих одну гроздь и предложил ее слону как бы от своего имени, Цоронго Дханин и тут уперся, не стал брать – от бананов пахло руками чужих. Хотя так было бы здорово показать им, что от них он ничего не возьмет, а от Аунг Рина или тем паче от Ньян Гана готов принять даже отраву.

Потом начались развлечения. Поначалу слон и тут артачился, не желая выделываться перед этими чужими, но потом забылся, увлекся, принял участие в перетягивании каната, затем вместе с Цоронго Дханином Вторым держал, натягивая туго, веревку, по которой ходил канатоходец Шин Рай, и, наконец, смилостивился до того, что показал свой новый фокус, коему его недавно обучил Ньян Ган. Под хобот ему высыпали целую кучу медных и серебряных монет, он понюхал одну из верхних и отложил ее хоботом влево. Взял другую, которая пахла иначе, и положил ее вправо. И таким образом довольно быстро и ловко стал раскладывать на две кучки медные монеты отдельно от серебряных. Уши его с удовольствием улавливали крики восторга и удивленный смех, летящий отовсюду. Наконец монеты были разложены, люди бросились проверять, не ошибся ли он хотя бы раз, но медь была с медью, а серебро с серебром без единого промаха, однако то, что Мгновение назад радовало Цоронго Дханина, вмиг стало противно, когда он увидел, как чужестранцы, роясь в разобранных им монетах, тычут в него пальцами, оценивающе обсуждая что-то друг с другом.

Низкое горловое рычание само собою проклокотало в нем, и в следующий миг он с испугом почувствовал приступ бешенства, подобный тому, что случился с ним когда-то давно, можно сказать – в юности, когда по зову волнующего запаха он устремился вон из стада, предварительно взбунтовавшись и поссорившись с другими слонами.

Ньян Ган тотчас же приблизился к Нему и стал ласково гладить по колену передней ноги, по хоботу. Приступ безумия угас, но Цоронго Дханин уже чувствовал, что смута вновь поселилась в его сердце, и недоумевал – ведь запаха-то, как в прошлый раз, теперь не было. Он растерянно принюхивался, но не слышал ничего, кроме запахов бесчисленных цветов, трав, деревьев дворцового сада да духа приготовляемой пищи, время от времени прилетавшего в сад из государевой кухни, да каким-то дерзким ароматом редкостного благовония, пронзительным и беспокойным, которым умащивала себя одна из дочерей Кан Рина, некрасивая Ай Ай, надеясь рано или поздно приворожить этим запахом принца Тхо Нина, в которого давно и безнадежно была влюблена и ни в какую не хотела выходить замуж за кого-то другого. Но неужели же запах ее благовоний так подействовал на слона? Нет, конечно нет. И Цоронго Дханин остановился на том, что всему виною чужестранцы. Это их противная вонь так возмутила его, подняв волну тихого бешенства.

Представление окончилось. Все отправились обедать, а Ньян Ган повел Цоронго Дханина в его стойло. Милый Ньян Ган! Он все понял, все почувствовал. Он непрестанно говорил своему подопечному ласковые слова, гладил и дружески похлопывал его, ни на минуту не оставляя одного. Но смута в душе у слона не проходила и даже наоборот – все круче замешивалась и росла. Ночью он не спал, беспокойно переступал с одной передней ноги на другую или начинал раскачиваться взад-вперед, а голова сама собою моталась, и хобот как будто бы стал жить собственной жизнью, а из груди так и рвалось противное клокотание.

Утром его не повели гулять по улицам Читтагонга. Вместо этого – гляньте-ка, чего удумали! – принесли толстые веревки и принялись привязывать его задние ноги к мощным столбам в одном из закутков большого государственного слоновьего стойла. Если бы не Ньян Ган, Цоронго Дханин ни за что не позволил бы так издеваться над собою, но лучший друг, которому слон доверял больше, чем самому себе, присутствовал при этом безобразии, утешая слона, гладя, лаская, мол, потерпи, так нужно для твоего же блага, и слон смирялся – чем черт не шутит, быть может, так и впрямь надо, а без этого, глядишь, случится что-то непоправимое.

Днем его не повели купаться. Это уж совсем ни в какие ворота не лезло. Возмущению Цоронго Дханина не было предела, и он уже не в состоянии был различить, где кипит это благородное негодование, а где мутится безумие, зародившееся вчера и разросшееся сегодня вдвое, а то и втрое, А вечером ему и передние ноги спутали, привязав к двум другим столбам.

Ночью он стал реветь, и этот жуткий рев отныне не прекращался, а все усиливался и усиливался.

Десять дней подряд слон безумствовал в слепой и необъяснимой ярости; ноги его покрылись кровоточащими потертостями от веревок, коими он был привязан к мощным столбам, ибо он не переставая рвался с привязи, и один из столбов даже начал пошатываться при каждом новом рывке. Если бы яр продлился еще неделю-другую, столбы, глядишь бы, и рухнули, но, к счастью, бешенство стало стихать, промельки рассудка, как первые весенние ростки, прорезались в уме Цоронго Дханина. Еще три дня он беспокоился, но все меньше и меньше. Наконец стал принимать пищу.

Вместе с блаженной радостью, разлившейся по всему его слоновьему существу, когда разум вновь озарил душу, пришел и стыд за все: страшное безобразие и беспокойство, причиненное людям, и больше всего было стыдно перед добрым Ньян Ганом, который теперь бережно залечивал раны слона на ногах. Особенно жгуче залило сердце Цоронго Дханина стыдом, когда в какой-то вспышке воспоминания о днях яра слон увидел, как его бивень осатанело пролетает перед самым лицом Ньян Гана, и Ньян Ган лишь в последний миг успевает увернуться и спастись от страшного бивневого острия. Да ведь он мог снести ему голову! О, если бы сейчас, образумившись, он вдруг узнал, что убил лучшего и преданнейшего своего друга! Сердце его лопнуло бы от горя. Но, слава Богу, Ньян Ган был невредим, и они снова проводили дни вместе, дружно и благопристойно. Вновь вернулись утренние прогулки по Читтагонгу, полуденные купания в искусственном озере на площади перед царским дворцом, вечерние развлечения в государевом саду, забавы и фокусы, придумываемые для слона Ньян Ганом. Лишь иногда Цоронго Дханин вспоминал о днях безумия, и горечь стыда ненадолго затапливала его душу.

И еще порою вспоминал он о первых минутах начавшегося яра, и тогда в памяти всплывали неприятные лица и запахи тех чужестранцев, о которых он тогда так плохо подумал, возможно незаслуженно плохо. Теперь их нигде не было, и опасения, что они вот-вот снова появятся, не оправдывались. Прошел месяц с тех пор, как миновало ужасное бешенство, и слон потихоньку стал забывать о подозрительных чужаках, решив, что их, наверное, уж и нет в Читтагонге.

Но Цоронго Дханин ошибался. Бенони бен-Гаад со своим сыном Ицхаком и племянником благодетеля Моше Рефоэлом никуда не подевались из столицы Аракана, просто они не имели возможности повидать столь вожделенного ими слона.

Поначалу дни, когда слон переживал свое безумие, складывались для приезжих евреев благополучно. Стараниями мудреца Эпхо Ньян Лиона их приблизили ко двору и стали часто приглашать – то на обед, то на ужин, то просто на какое-нибудь увеселение. Общаясь через переводчика Фоле, старый Эпхо Ньян Лин и знакомый с азами разных наук и философий Бенони вели оживленные беседы о богах и строении мира, о многозначности всевозможных символов и начертаний, об иерархии всего живого и месте человека среди богов, ангелов, зверей, птиц и рыб, о предназначениях демонов и о многом другом, о чем так приятно поговорить с неглупым собеседником. Кан Рин Дханин благоговел перед ученостью своего главного советника, к тому же Эпхо был личным воспитателем его любимца Аунг Рина, и коль скоро старик мирволил к приезжим купцам, то и сам он старался оказать им почет.

Аунг Рин, слыша от своего наставника хвалебные слова в адрес Бенони, тоже старался принимать участие в разговорах, и в конце концов еврею предоставился случай тайком подлить ему в чашу несколько капель чудодейственного зелья. Отрава начинала действовать через несколько часов после ее принятия, и, расставаясь в тот вечер с веселым дворцом Кан Рин Дханина, гости знали, что завтра увидят здесь юдоль тоски и печали. И надежды их сбылись. К полудню следующего дня, когда евреи собирались отправляться во дворец, по всему Читтагонгу разнеслась зловещая новость – принц Аунг Рин, наследник престола и будущая опора государства, сегодня утром был обнаружен в своей спальне бездыханным. Хозяин дома, сдававший комнаты Бенони и его спутникам, первым доложил об этом известии своим жильцам.

Лицо его сияло от возбуждения, и, хотя он пытался сделать вид, будто страшно горюет о несчастном юноше, нетрудно было заметить, что в душе у него отнюдь не горе, а сладостное переживание сенсации.

– А вы приглашены сегодня во дворец? – спросил он.

– Да, как раз сейчас туда и отправляемся.

– Прекрасно! Тогда я с нетерпением буду ждать вашего возвращения. Ведь вы непременно расскажете мне обо всем самым подробным образом.

Когда он ушел, Ицхак вдруг пригорюнился и сказал:

– Представляю, как сейчас страдает бедный Кан Рин. Хорошо ли мы поступили, отец?

– Еще как хорошо, – спокойно отвечал Бенони. – Зато представляешь, какая радость ждет его впереди, когда сын воскреснет. Мы заставим его прочувствовать, как хорош этот мир, что горе в нем иногда сменяется великой радостью. Встряска только пойдет всем на пользу. А мы за это еще добычу получим, за которой и прибыли сюда. Ты готов? Пошли. Зови Фоле.

Когда они явились во дворец, им было сказано, что Кан Рин Дханин никого сегодня не принимает по случаю величайшей печали. Тогда Бенони попросил передать мудрецу Эпхо Ньян Лину, что он хочет лично переговорить с ним, и именно по поводу несчастья с Аунг Рином.

Гостей отвели в одну из приемных комнат и велели подождать. Эпхо появился спустя час. Лицо его было серым, как шкура слона.

– О чем хотели вы поговорить со мной в эти часы, когда погас свет солнца? – спросил он сразу же.

– Именно о том, каким образом заставить солнце снова светиться, – ответил Бенони бен-Гаад.

– Ни одному человеку на свете не удавалось еще заставить светило задержаться на небе или вернуться оттуда, куда оно закатилось в конце дня, – тягостно вздохнул Эпхо Ньян Лин.

– Смею вас уверить, вы ошибаетесь, – возразил Бенони. – В книгах моего народа рассказывается о большой битве при городе Гаваоне в земле Ханаанской. Там мои предки готовы были уже победить врагов своих, но солнце садилось за горизонт, и тогда наш вождь по имени Иисус Навин громко воскликнул: «Остановись, солнце! Луна, замри!» И светила послушались его, ночь не наступала до тех пор, покуда все враги не были перебиты.

Фоле перевел рассказ Бенони старику, и Эпхо, приподняв бровь, немного поразмыслил, затем, осененный, спросил:

– Ты хочешь сказать, что обладаешь даром твоего предка?

– Мне необходимо немедленно осмотреть умершего Аунг Рина. Быть может, я смогу попытаться оживить его.

– Хорошо, У-Бенони, я как можно скорее передам о нашем разговоре неутешному Кан Рин Дханину.

Эпхо Ньян Лин быстро удалился. Вскоре за евреями пришли и повели их в покои, где над мертвенно-бледным лицом лжепокойника склонялся заплаканный царь араканский. Увидев гостей, он зачем-то первым делом оповестил их:

– Подозреваемые уже схвачены, и как только вина их будет доказана, я отправлюсь поглядеть, как расправятся с ними крокодилы.

– Когда наступила смерть? – спросил Бенони.

– Вероятно, ночью, – ответил стоящий здесь же, в покоях, придворный главный врач. – Утром царевич уже был мертв.

– Вы установили причину?

– Яд. Медленно действующий, Вероятно, подсыпали перед сном.

– Я знал, что Пок Дон связан с моими недоброжелателями, – всхлипнул Кан Рин. – А Гонг Лин помогал злодею. Зачем я раньше не допросил их с применением пытки!

– Слезами и наказанием виновных горю не поможешь, – заявил Бенони. – Разрешите мне осмотреть покойного. Быть может, еще есть возможность спасти его.

– Не думаю, – пробормотал придворный лекарь.

– И все же, – твердо промолвил Бенони бен-Гаад.

– Осматривайте, – разрешил Кан Рин.

Тут уж Бенони пустил в ход весь свой артистизм и выдумку. Он приказал, чтобы слуги раздели Аунг Рина Догола, и затем принялся крутить его так и сяк, совершая различные, как бы таинственные телодвижения. Он тщательнейшим образом оглядел ногти псевдопокойного юноши на руках и на ногах, линии на ладонях, линии на изгибах локтей и колен, пупок, уши, полость рта.

Он вошел в раж и требовал то принести ему холодного вареного риса, коим обмазывал Аунг Рину веки, затем соскребывал и разглядывал рис, переминая его в пальцах, то приказывал начертить углем полосу вдоль позвоночника юноши, а сам после этого изрисовал всю спину Аунг Рина еврейскими буквами от «алефа» до «тава» и долго любовался, рассматривая эту азбуку с разных углов зрения. Кан Рин Дханин сначала с подозрением, потом с легким недоверием, потом с Удивлением и, наконец, с некоторой долей мистического благоговения, охватившего его, взирал на производимые евреем опыты.

Вдруг лицо Бенони просияло. Он радостно стукнул себя по лбу и захохотал. Кан Рин Дханин опешил, затем оживился:

– Что? Что такое?

– Он жив! – воскликнул Бенони бен-Гаад.

– Жив?! – не поверил своим ушам Кан Рин, когда Фоле перевел.

– То есть не совсем жив, но и не совсем умер. Смотрите сюда: видите «шин»? Это главная буква для определения жизненных сил человека. Теперь смотрите, под этим углом она прямо сходится с «ламедом», а «ламед» в свою очередь почти соприкасается с «самехом», и если учесть, что «айин» и «хет» возвышаются над «шином», то все это бесспорно доказывает, что я еще в силах применить свое искусство заклинания и оживить Аунг Рина.

– Я ничего не понял, кроме последних слов, – пробормотал Кан Рин толмачу Фоле. – Но мне и не надо понимать. Если У-Бенони оживит моего сына, я готов отдать ему все, что он пожелает. Я уступлю ему дворец в Читтагонге, а сам перееду в предместье и там построю себе другой дворец.

Фоле с улыбкой перевел обещания царя на еврейский язык. Сердце Бенони забилось от радости. Он получил разрешение, и надо было спешить. Срок действия снадобья мог продлиться и до завтра, и даже до послезавтра, а мог окончиться уже к сегодняшнему вечеру. Оставалось только получить твердые гарантии оплаты своих трудов. В конце концов, разве представление, которое он тут разыграл столь блестяще, не заслуживает того, чтобы за него расплатились белым слоном?

– Дворец не годится, – сказал он Кан Рину.

– Не годится? А что же годится? – удивился Кан Рин такой наглости.

– Поймите меня правильно, о величайший из величайших, – чуть поклонился Бенони. – Я хочу отблагодарить вас за ваш любезный прием и не нуждаюсь ни в каких наградах. Но для того чтобы заклинание подействовало, вы должны будете отдать мне то, что наиболее дорого для самого Аунг Рина. А это не дворец.

– А что же?

– Мне кажется, это белый слон Цоронго Дханин Третий, которого вы подарили сыну.

– Да, правда, Аунг Рин дорожил им очень сильно.

– И вы обещаете отдать его мне, если я воскрешу Аунг Рина?

– Да, конечно! Слонов много, а любимый сын у меня был один! Я не задумываясь отдам вам слона, если только мальчик мой снова будет жив и невредим.

– Вы должны составить договор и скрепить его своей печатью, – заявил Бенони бен-Гаад жестко. – Таково условие.

Спустя некоторое время договор был составлен и скреплен печатью, теперь от Бенони требовались терпение и выдержка. Он умастил тело Аунг Рина принесенным с собой благовонием, затем взял свиток Торы и принялся читать Писание с самого начала, о том, как Элоим сотворил небо и землю. Он читал монотонно и заунывно, но временами делал вид, будто что-то вспыхивает внутри его, и тогда начинал громко выкрикивать старые еврейские слова, словно страшные и сильнейшие заклинания. В эти минуты присутствующие Кан Рин, Эпхо Ньян Лин и лекарь вздрагивали и взволнованно вглядывались в лицо Аунг Рина, не появились ли на нем признаки пробуждения. Впрочем, надо сказать, что Бенони не абы как выделял те или иные куски Торы.

Выкриками были ознаменованы самые яркие эпизоды, такие, как проклятие змию после грехопадения Адама и Хаввы, ответ Каина на вопрос: «Где брат твой, Авель?», выход Ноя из ковчега после потопа и так далее.

Вечер, а затем и ночь застали Бенони за чтением. Присутствующие утомились и уже не вскакивали при каждом очередном возвышении голоса хитроумного иудея. Эпхо Ньян Лин дремал; откровенно позевывал и Кан Рин Дханин; тягостно вздыхал, борясь с дремотой, лекарь, который в конце концов отпросился и был отпущен. Бенони же чувствовал смертельную усталость. Он уже в душе злился на весь мир, на Моше бен-Йосэфа, который уверял, что если применить зелье к усыплению молодого и сильного человека, то оно будет действовать не больше суток с момента засыпания, но больше всего злобился он на Аунг Рина, который все никак не воскресал и не воскресал, хотя уже были полностью прочитаны и Бытие, и Исход, и Левит, начались Числа. Читая о том, как народ израильский возроптал, захотев египетских кушаний, Бенони подумал, как здорово было бы сейчас полакомиться слоновьим хоботом или даже простой гороховой кашей. Дело шло к утру, надо было прерваться, отдохнуть, поесть, но если Аунг Рин очнется не во время чтения так называемых заклинаний, впечатление будет хуже.

Думая так, Бенони вдруг заметил, что грудь Аунг Рина слегка приподнялась, глубже втягивая в себя воздух. Тотчас он ощутил прилив сил и принялся повышать голос, читая:

– «Манна же была подобна кориандровому семени, видом – как бдолах, и народ ходил и собирал ее…»

Слабый стон раздался из груди Аунг Рина, и Бенони уже не просто громко произносил слова, он оглушительно выкрикивал их, потрясая над головой кулаками:

– И сказал Моисей Господу: «Для чего Ты мучаешь раба Твоего? И почему я не нашел милости пред очами Твоими, что Ты возложил на меня бремя всего народа сего?»

Кан Рин Дханин и мудрец Эпхо Ньян Лин, разбуженные громкими криками еврея, увидели, как Аунг Рин шевелится, просыпаясь, и бросились к нему, тормоша и трогая за лоб, за щеки, за губы.

Аунг Рин подавал явные признаки жизни, хотя по-настоящему проснуться он никак не мог – мычал, сопел, мотал головой, как делает всякий, кого будят, а очень хочется спать.

– Фоле, проснись, эй! – принялся расталкивать толмача Бенони. – Вставай и скажи им, что мое дело сделано и я отправляюсь отдыхать. Приду завтра к обеду.

Кан Рин Дханин, вне себя от радости, забыл даже поблагодарить еврея. Мудрец Эпхо Ньян Лин, напротив, кинулся целовать руки Бенони и лично проводил его из покоев царевича. Тут только их настиг царский приказ оставаться в одной из лучших комнат дворца, где будет приготовлен ночлег и куда подадут трапезу. Бенони валился с ног и, когда его привели в отведенную комнату, чуть притронулся к пище и вину – рухнул в кровать и уснул.

Проснувшись утром и вспомнив про вчерашнее, купец принялся потягиваться в сладчайшей истоме, улыбаясь и покряхтывая. На столе, неподалеку от ложа, его ожидали изысканные яства и вино, а голод так и клокотал в его утробе. Он встал, еще раз до хруста потянулся и направился к еде, как вдруг двери распахнулись и в комнату вошли четыре воина, двое из которых были вооружены мечами, а двое – веревками, и эти веревки вмиг опутали недоумевающего Бенони от самых колен до предплечий. Невольно он залопотал что-то, протестуя, забыв, что эти мьяммы никак не могут знать ни слова по-еврейски, равно как по-арабски, по-армянски, на латыни и погречески, а других языков Бенони не знал.

Они, в ответ выкрикивая что-то на своем кошачьем наречии, потащили его вон из комнаты, а идти ему было трудно, так как колени его были связаны и приходилось не шагать, а семенить мелкими шажочками. Несколько раз он упал, его поднимали и снова гнали пинками и даже легкими ударами плоскостями мечей. Вскоре они вывели его на каменную лестницу, ведущую глубоко вниз. С трудом он спустился по ней, прошел по каким-то коридорам и, наконец, его втолкнули в тесное узилище, где горел тусклый светильник и прямо на полу, на грязной циновке, сидели его сын Ицхак и толмач Фоле. Дверь за спиной Бенони захлопнулась.

– Кто-нибудь знает, что происходит?! – воскликнул Бенони.

– Насколько я понял из разговоров, нас либо кто-то предал, либо кто-то оклеветал, – сказал Фоле. – Стражи, которые вели меня сюда, бормотали что-то такое, будто мы хотели отравить Аунг Рина и морочили царя.

– Я смотрю, вы не связаны – развяжите меня, – прокряхтел Бенони. – Ничего не понимаю! Безумие какое-то.

Начались томительные часы ожидания. Целый день никто не приходил, не приносил еду, а пить приходилось из ржавого тазика, обнаруженного в углу каменной клети. Лишь на другой день дверь темницы отворилась и вошел старик Эпхо Ньян Лин. Лицо его выражало сочувствие узникам, он вежливо поприветствовал их и справился, здоровы ли они.

– Я прекрасно понимаю ваше нынешнее состояние, – сказал он. – Никакие уговоры не действуют на великого Кан Рин Дханина. Он убежден, что вы сами все подстроили, дабы овладеть священным слоном. Я разговаривал со всеми лекарями во дворце, они утверждают, что невозможно было так усыпить Аунг Рина, чтобы он был совсем как мертвый. Но Кан Рин Дханин утверждает другое. Он говорит, что, если вы своими заклинаниями могли воскресить Аунг Рина, значит, могли и сделать его мертвым или подобным мертвому. Увы, вам придется смириться со своей участью.

– Что же нас ожидает?

– Возможно, что и смерть.

– Спасибо за откровенность, – фыркнул Бенони. – Вот она, черная неблагодарность!

Получить живого сына и наградить благодетелей смертью. Может быть, нас зажарят и съедят?

Ведь это, кажется, считается у вас знаком особого уважения.

– Нет, – отвечал Эпхо Ньян Лин, – если Кан Рин Дханин не передумает, вас ждет смерть в пасти у крокодилов.

Когда Фоле перевел на еврейский ответ старика, Ицхак, сидящий в углу, заплакал.

– Цыц! – прикрикнул на него Бенони. – Кажется, я не уговаривал тебя отправляться со мной в это опасное путешествие. Не плачь, сынок, будь мужчиной. Они не посмеют казнить нас.

Вот что я вам скажу, достопочтенный Эпхо Ньян Лин, передайте вашему государю, что он ведет себя крайне неосмотрительно. Чем дольше он будет держать меня и моих спутников в заточении, тем меньше будет сила моих заклинаний, Аунг Рин начнет угасать и рано или поздно окончательно умрет. И никто тогда не сможет воскресить его. А проклятье моего бога падет на весь род Кан Рин Дханина.

– Хорошо, У-Бенони[48], я передам ему ваши слова, – молвил Эпхо, когда Фоле перевел ему слова Бенони бен-Гаада.

В эту минуту в узилище принесли новый яркий светильник и черные черствые лепешки.

В разгар лета Карл покидал Италию. Счастье и силы переполняли все его существо.

Победоносная армия, пройдя через Сен-Готардский перевал, вышла к Фирвальдштетскому озеру и здесь разбила палатки для отдыха. Позади было взятие Вероны, Пасха в Риме, где Карл выписал новую дарственную Папе Адриану, новая осада и успешное овладение Тицином, после чего Карл был провозглашен «королем франков и лангобардов», а плененный Дезидерий со всей семьею отправился в монастырь. Здесь, в Южной Аламаннии, в центре Гельвеции, на берегу живописнейшего озера, он упивался свежими, радостными воспоминаниями и любовью страстной Хильдегарды, которая постоянно думала об уединении с мужем. Стояли дивные солнечные денечки, безоблачное небо яркой своею голубизной усиливало синеву озерной глади. По утрам, выбравшись из нежных объятий королевы, Карл подолгу плавал в упоительно-прохладной воде озера, любовался горами, окружающими местность, и думал о том, сколько еще впереди предстоит таких же дней и лет.

На третье утро жена сказала ему:

– Мне кажется, я снова отяжелела, и именно здесь, на берегу этого милого озера. И это будет снова мальчик.

– Если так, я назову его Карломаном, в честь покойного брата, – откликнулся король. – И пусть мои племянники и бедняжка Герберга не думают, будто я так уж мечтал присвоить его владения.

Вдова Карломана с детьми была схвачена при взятии Вероны. Гербергу Карл отправил в монастырь, а племянникам разрешил жить вне пределов франкского мира, взяв с них клятву не воевать против своего родного дяди. Многие отговаривали Карла, убеждая его поступить с племянниками так же, как с невесткой, но в сердце победителя стелилось туманное чувство вины перед покойным Карломаном.

Двинувшись дальше и миновав Турегум[49], франки вскоре вышли к берегам Рейна и отправились вниз по течению реки левым берегом. Впереди их ждала новая война, теперь на северо-востоке, где вновь забурлила неугомонная саксонская ретивость. На полпути между Шпейером и Вормсом король, в очередной раз заведя приятную беседу с Варнефридом, сказал ему следующее:

– Дочитывая вашу «Римскую историю», я прихожу к выводу, что именно вы должны написать «Историю франков».

Варнефрид служил при дворе Дезидерия и прославился своими сочинениями на латыни.

Поступив на службу к Карлу, он, доселе, как выяснилось, не крещенный, принял сие важнейшее таинство в свои пятьдесят с лишним лет и получил имя Павла. В Карле он видел достойного наследника древних римских императоров и не раз ему об этом говорил. Он же склонил поступить на службу к Карлу еще двоих литераторов – блестяще образованного Павлина Аквилейского и талантливого поэта Петра, родом из Пизы.

– Варнефрид любит писать о тех, чья слава уже угасла, – сказал Павлин, услыхав слова Карла, обращенные к историку. – Он, кажется, теперь замышляет писать «Историю лангобардов», чему немало способствовали победы вашего величества.

– Не называй меня Варнефридом, – поморщился новокрещеный. – Варнефрид остался там, по ту сторону Альп. Здесь – Павел.

– Кто же напишет мне «Историю франков»? – спросил Карл. – Когда я окончательно разгромлю саксов, у Павла появится замысел написать и о них.

– Ваше величество обладает таким красноречием, что не грех бы ему и самому заняться этим благородным делом, – сказал Петр.

– Ну что вы! – рассмеялся Карл.

– А почему бы и нет? – спросил Павлин.

– Просто потому, друзья мои, что я не умею писать, – простодушно ответил король.

– Не может быть! – воскликнул Павел. – Да мы научим вас.

– Бесполезно, – вздохнул Карл, – моя рука хорошо держит кубок, женскую грудь, вожжи, метко посылает стрелу из лука, но перо вываливается из нее самым подлейшим образом.

– Да, но как же вы подписываете свои бумаги? – удивился Петр из Пизы. – Я сам видел, как вы их подписывали!

– Увы, – усмехнулся Карл, – я ставлю там лишь галочку в середине ромбика, окруженного моей монограммой. И тогда считается, что я приложил руку к письму или документу.

Когда добрались до Ингельгейма, там был устроен большой праздник по случаю окончания войны с Дезидерием, правда, омраченный известием, прилетевшим из Италии, – фриульский герцог Гродгауз, подстрекаемый сыном Дезидерия Адальгизом, поднял мятеж в Ломбардии и вместе с герцогом Сполето вознамерился захватить Рим.

– Вот беда! – вздохнул Карл, выслушав гонца. – Видно, мне теперь всю жизнь придется болтаться между севером и югом, усмиряя то саксов, то итальянцев.

Когда во время пиршества на стол подали гигантского кабана, забитого накануне на охоте одним из витязей Карла, доблестным Хруотландом, вовсю разгорелся разговор на невольно предложенную Карлом тему. Оценивая силы саксов и лангобардов, большинство пирующих склонялось к тому, что и впрямь немало понадобится лет и сил, дабы покорить области обитания этих народов.

– Не знаю, как с лангобардами, возможно, их еще и мои дети и внуки будут покорять, – сказал Карл. – А вот с саксов я не слезу, покуда они не станут христианами.


– «Научу беззаконных путям Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся», – процитировал пятидесятый псалом дьякон Вольфарий.

– Именно так, – кивнул Карл, приступая к огромному куску жареной кабанятины. – Не я завоюю саксов. Христос.

– Но ведь известно, что языческие обычаи весьма сильны у этого варварского племени, – заметил бывший придворный историк Дезидерия. – Лаской и проповедью их не заставишь принять Христову правду, а силой… Не станете же вы выжигать на груди у них крест, дабы они уверовали в Того, Который принял мученическую смерть на кресте, во имя нашего спасения.

– Не стану, – согласился король, – Но не следует и преувеличивать душевную укорененность саксов в своих поганых традициях. Они уважают силу и, видя, как рушатся их капища, в конце концов поймут, как силен Бог христианский и как ничтожны языческие. В прошлом году я срубил их главного идола Ирминсула – огромное дерево. Я завладел их реликвиями, и в том числе замечательным зубом Ифы, зверя, жившего некогда в саксонских лесах. Саксы же убеждены, что удача верно служит тому, кто владеет этим зубом.

– Чем же так замечателен зуб Ифы? – спросил Павел. – Он больше обычных звериных зубов? Или сделан из чистого алмаза?

– Я могу показать его прямо сейчас, – сказал Карл и велел принести диковинку. Зуб, завернутый в превосходный константинопольский бархат, появился в пиршественной зале. Когда развернули, все стали с удивлением разглядывать его, цокая языками и не зная, что сказать.

Первым заговорил Павлин Аквилейский, известный знаток классической литературы:

– Если я не ошибаюсь, этот зуб, а точнее, клык, принадлежал некогда животному, именуемому у Гомера «элефасом», а у Лукреция Кара «элефантом», – промолвил ученый муж.

– Как, как? «Элефантом»? – переспросил Карл.

– Да, и слово это, по-видимому, древнейшего происхождения, – продолжал Павлин из Аквилеи. – Смею предположить, что в свое время его и впрямь именовали «Ифа». Арабы приставили к слову артикль «эль», греки – окончание «эс», а римляне – окончание «ант».

Ганнибал во время войны со Сципионом использовал элефантов, сажая на них своих лучников.

– И, имея таких зверей, он в конце концов потерпел поражение в войне! – удивился Карл.

– Ведь судя по одному зубу, элефант должен быть величиной примерно с местный пфальц.

– Едва ли такой большой, – усомнился Павел. – Ведь это не зуб, а верхний клык, подобный бивню кабана, коего мы поедаем.

Карл мысленно представил себе огромнейшего кабана, у коего бивни были величиной с зуб Ифы. Даже притом, что получалось животное меньше по размерам, чем то, которое король представлял себе доселе, все равно, оно раз в десять должно было быть огромнее этого кабана, добытого Хруотландом.

К началу сентября армия франков достигла Колонии Агриппины, здесь стало известно, что основные силы саксов, возглавляемые Видукиндом, ушли на север, аж за Везер, и Карл отменил общий поход, послав четыре больших отряда, которые в течение осени опустошали Вестфалию и к зиме вернулись с большой добычей и заложниками. Главное же войско свое Карл отвел к Дюрену и там оставил, а сам с женою и наиболее приближенными людьми отправился зимовать на берега Уазы, в свой каризиакский пфальц. Здесь он праздновал Рождество с Хильдегардой, бывшей на пятом месяце, и здесь созвал генеральный сейм, на котором объявил о грядущей войне с саксами.

В Каризиаке из-под земли бил теплый источник, и каждое утро король плавал в только что наполненной обширной мраморной купальне, выстроенной еще его дедом, Карлом Мартеллом. Во время купания и после, за завтраком, покоритель Ломбардии наслаждался беседами со своим новым ученым окружением. К Петру, Павлу, Павлину и Ангильберту прибавились два вестгота – историк Агобард и поэт Теодульф, они приехали из мусульманской Испании, и ученость их представляла собой сплав двух культур – готской и арабской. И конечно же Карл не мог не поинтересоваться у них насчет слона:

– Вот вы рассказывали нам о своих путешествиях И забавных похождениях в Стране Змей и на Берегу Кроликов. Если я не ошибаюсь, это как раз те земли, коими когда-то владел Ганнибал.

А вот скажите, не доводилось ли вам встречать там зверя элефанта?

– Нет, не доводилось, – ответил Агобард, – И точно можно сказать, что их уже давно нет ни в Старом, ни в Новом Карфагене, ни по ту, ни по сю сторону Геркулесовых столпов[50].

Легендарные животные по загадочным причинам вымерли, и даже самые древние старожилы не помнят их.

– Жаль, – нахмурился Карл. – Мне страсть как хочется посмотреть на элефанта. Какой он? На кого похож? На огромнейшего кабана? Шерстистый или лысый, как макушка Вольфария?

Что ест, что пьет, веселого нрава или унылого?

– Вполне возможно, что и на кабана, – предположил Павлин. – Я как раз недавно думал об этом, и вот какая мысль посетила меня: не был ли элефантом тот самый так называемый эриманфский вепрь, которого по приказу Эврисфея изловил Геракл?

– Хм, – оживленно усмехнулся Карл, – любопытно!

– А что, – блеснул глазами Петр Пизанский, – мысль, не лишенная оснований.

Вспомним легенду: вепрь, во много раз больший по размерам, чем любой другой кабан, наводил ужас на окрестности Эриманфа. Он вытаптывал посевы и ножищами своими способен был растоптать толпу, подверженную панике. Огромными клыками он валил деревья и рыл землю, словно плугом. Чем не элефант?

– А главное, – продолжал Павлин, – Геракл долго не мог с ним справиться и не решался вступить в открытую схватку. И это после того, как он голыми руками задушил немейского льва, а у немейского льва шкура была столь толстая и прочная, что ни одна стрела не могла пробить ее, и даже копья лишь царапали, но не пробивали сию твердую шкуру.

– И правда, – согласился Петр. – Чего это он не мог точно так же взять и голыми руками завалить вепря? Тем более что и впоследствии Гераклу приходилось один на один выходить с существами более внушительными, нежели даже самый большой кабан. Почему-то критского быка он мог свалить запросто, а вепря – нет. Тут что-то явно не так. Неужели подержать небесный свод вместо Атланта было Гераклу легче, чем управиться с хрюшкой?

– Он и впрямь держал небесный свод? – удивился Карл.

– А вы разве не знали? – спросил Петр.

– А как я мог это узнать, если нигде об этом не пишется, – обиженно прогудел король франков и лангобардов.

– Надо будет раздобыть для вас один из списков так называемой «Библиотеки», приписываемой Аполлодору, – сказал Петр. – Там-то как раз все это подробно и описывается.

– Ну так и как же Геракл справился с вепрем? – спросил Карл.

– Во второй книге «Библиотеки», – отвечал Петр, – Аполлодор рассказывает, что, никак не решаясь вступить в прямое единоборство с невиданным зверем, Геракл пошел на хитрость, раздразнил его и заманил на горное плато, занесенное глубоким снегом. Снег был покрыт плотной коркой, способной выдержать вес человека, но проломившейся под вепрем. И когда вепрь увяз в снегу, Геракл связал его, вытащил и связанного привел к Эврисфею в Микены.

– Точно, – воскликнул Карл в восхищении, – это был никакой не вепрь, а самый настоящий элефант, или Ифа, как его называют безграмотные саксы. По всем приметам – элефант. А что, если в глухих местах Греции еще водится хотя бы один, а?

– В Греции давно нет глухих мест, – возразил Агобард.

– А в Испании?

– В Испании, пожалуй, еще кое-где есть, – кивнул Теодульф.

– Пожалуй, стоит ради этого покорить Испанию, – загорелся Карл. – Эй, Хруотланд! Как ты думаешь, стоит нам покорить Испанию, чтобы разыскать оставшегося где-нибудь в глуши элефанта?

– Еще бы не стоит! – отозвался сидящий несколько в отдалении Хруотланд. – Я хоть сейчас готов идти куда угодно по вашему приказанию.

– А ведь элефант – это тебе не ингельгеймский кабан. Справишься? – подзадоривал Карл, подмигивая остальным.

– Попробую, – отвечал Хруотланд. – Я хоть и не Геракл, но думаю, что с элефантом справлюсь.

– Видали?! – захохотал король.

– Логика изумительная! – рассмеялся Павлин Аквилейский.

Хотя это и был завтрак, а не обед и не ужин, Карл решил нарушить традицию и приказал принести пива, чтобы выпить за здоровье Хруотланда и за данное им обещание.

– А кстати, – заметил Агобард, стряхивая с усов пивную пену, – Испания – не Испания, а вот слышал я от некоторых арабов в Кадисе, что в далекой Индии и еще дальше, в странах, где живут племена Гога и Магога, элефанты водятся в больших количествах. Правда, арабы называют их по-другому – «фихл», но уверяют, что фихл и элефант – одно и то же. А еще говорят, что далеко-далеко на юге, за великими и бескрайними африканскими пустынями, в лесах водится зверь тембо, также похожий на элефанта.

– А я слышал, – добавил Теодульф, – что даже в Месопотамии, у халифа Багдада, имеется пара крупных животных с длинным носом. Кордовский мавр, который мне об этом поведал, называл их фихлами, да только я не знал, что фихлы и элефанты – одно и то же.

– С длинными носами? – удивился Карл. – Неужели с такими же длинными, как у меня?

– Ну что вы! Гораздо длиннее, – улыбнулся Теодульф.

– Длиннее, чем даже у епископа Нидльборна? – спросил поэт Ангильберт, который уже попутно сочинял небольшую поэмку об эриманфском элефанте, одураченном Гераклом, и деталь о длинном носе тотчас показалась ему весьма кстати.

– Даже длиннее, чем у епископа Нидльборна, – ответил Теодульф, ревниво заглядывая, что это там строчит его соперник на поэтическом поприще.

– Не может быть! – воскликнул Карл. – Зачем животному, обладающему столь значительными бивнями, иметь еще и длинный нос? Это надо проверить. Эй, Хруотланд, как ты полагаешь, стоит нам покорить Месопотамию, чтобы проверить, достаточно ли длинные носы у элефантов багдадского калифа?

– Конечно, государь, – охотно отозвался доблестный Хруотланд. – Завоюем и Месопотамию.

– И Индию?

– И Индию.

– И Гога-Магога?

– И его, собаку некрещеную.

– Да это не один человек, а целый огромный народище.

– Тем более.

– Выпьем еще пива за здоровье бесстрашного Хруотланда!

– Ах вы пьяницы несчастные! Да как не стыдно с самого утра бражничать! Неужто никаких дел сегодня нет?

А они и не заметили, как появилась королева.

– Не сердись, Хильдегарда, – усаживая ее к себе на колени и поглаживая заметно округлившийся животик, промолвил Карл, – а лучше попробуй, какое отменное пиво сегодня сварил мерзавец Вудруган. Не напрасно я в прошлый раз отчихвостил его.

– Вот еще, я, беременная, буду хлестать пиво, чтобы родился еще один пьяница!

– Между прочим, моя мать любила выпить пивка, когда носила меня, однако я не получился пьяницей, – возразил Карл.

– А кто же ты! – усмехнулась королева.

– Есть много государей, которые пьют в сто раз больше, чем я, – насупился Карл.

– Например, Дезидерий, – съехидничала Хильдегарда. – Ты что, хочешь, как он, оказаться в монастыре в самом расцвете сил? Ну да ладно, плесни мне самую малость.

– Давно бы так!

Обстановка за столом несколько разрядилась. Подданные Карла с некоторых пор стали удивляться тому, как эта швабская бабенка сумела потихоньку подчинить себе Карла, что он даже начал ее побаиваться. Порой, когда Хильдегарда принималась отчитывать мужа за что-либо, всем делалось неловко. Однако эта неглупая женщина умела вдруг так избежать скандала и в какую-то минуту мгновенно сделаться любезной и ласковой, что люди тотчас ей и прощали и уже думали:

«А ведь не зря он ее любит! И она иногда не зря его поругивает».

Незапланированное пивное веселье продолжилось. От темы элефанта перешли к теме длинных носов, и даже взялись составлять список знаменитых носачей, в котором Карлу, привыкшему везде первенствовать, пришлось довольствоваться весьма скромным местом.

Разумеется, не забыли и Овидия, у коего даже и прозвище было Носатый, и Цезаря, и многих других, и пришли к выводу, что длинноносость каким-то образом связана с большими дарованиями человека. Хорошо еще, что ни у кого из присутствующих не было носа пипкой иль пуговкой, а то бы ведь непременно обиделся.

Стали пить за длинные носы. Хильдегарда, совсем развеселившаяся, терлась щекой о пышные усы мужа и шептала ему, что не променяла бы его нос ни на какой классический.


– И пусть у нас родится носатенький мальчишка, – добавила она. – А то мне кажется, Каролинг больше похож на меня.

– Да, носик у него небольшой, – согласился Карл. – А между тем у нас в роду у всех мужчин носы были – ого-го! И у деда, и в особенности у отца, хоть он и был маленького роста.

– А у горбунка? – спросила Хильдегарда.

Карл вдруг напрягся, вспомнив о Химильтруде и ее горбатом сынишке. Ему вдруг захотелось их видеть.

– Тоже не крошечный носик, – ответил он. – Но ты родишь мне весной мальчика с огромным носом, как у Юлия Цезаря.

В конце весны Хильдегарда и впрямь родила мальчика. Карл, как и обещался, назвал его в честь покойного брата – Карломаном.


Глава пятая Слон в Аракане. Карл в Италии | Карл Великий | Глава седьмая Фихл Абьяд [51]