home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава четвертая Цоронго Дханин

Стадо осталось без вожака. Никто и не претендовал на это высокое звание, даже светлый слон отказался от мечты быть предводителем, стыдясь и горюя. Стыдился он, что первым пошел за коварным слоном-искусителем и завел стадо из одной ловушки в другую, более суровую; а горевал, вспоминая тщетные попытки прорваться за ворота. В удрученном состоянии, подобно своим собратьям, он угрюмо бродил по загону, обнесенному бревенчатым частоколом, покорно принимая пищу, которую приносили прирученные двуногими негодяями слоны. Изредка они доставляли в загон и воду. Ее двуногие выливали из больших посудин в стоящую посреди загона емкость. Воды этой едва-едва хватало, чтобы кое-как утолить жажду, и слоны страстно мечтали об их родной широкой реке, в которой можно вдоволь напиться и накупаться. Они вспоминали о реке как о райском потоке. А ведь некогда река была для них чем-то самим собой разумеющимся, вечным и непреложным, как воздух, движение, дыхание, жизнь.

С течением дней слоны дошли до такой одури, что позволяли двуногим тварям шастать между ними, вонять и издавать свои противные звуки беспрепятственно. Однажды двуногие дошли до такой наглости, что привязали веревкой хобот одного из самых смирных слонов в стаде к хвосту одного из своих слонов и так увели прочь из загона. С полудня до самого заката судьба исчезнувшего вызывала опасения, оставаясь загадкой, но когда солнце стало купаться в кронах деревьев, слона вернули. Он был цел и невредим и, мало того, выглядел бодрым, свежим, от него пахло рекой.

На следующий день точно так же увели другого слона, еще через день – третьего. Потом стали уводить сразу парами, тройками. И неизменно слоны возвращались бодрые, повеселевшие, пахнущие речной свежестью. Наконец дошла очередь и до светлого слона. К тому времени уже уводили по трое, но его повели одного. Веревка, которой его привязали к прирученному слону, была так слабо затянута в своем узле, что ничего не стоило рывком от нее освободиться, но светлый слон не стал этого делать – ему было интересно, куда же его поведут, неужто к реке? И если так, то зачем сопротивляться?

И он оказался прав. Вскоре сквозь лесную чащу засверкали солнечные отражения, бегущие по бесчисленным волнам родной реки. Его вывели на берег, стали отвязывать. Он хрюкал от великого удовольствия, радуясь встрече с рекой и предвкушая прелести купания. Отвязав его, двуногие расступились, показывая ему, что он может войти в реку, и он важно, с достоинством, не спеша, стал входить в прохладные чистые струи, ласковей которых ничего нет на свете. Когда ушные мочки окунулись в воду, он остановился и принялся поливать себя из хобота, чувствуя, как изнутри сами собой рвутся ликующие похрюкивания. Наконец, когда первое полуобморочное счастье миновало, он позволил себе повернуться и посмотреть на двуногих. Он увидел, как они встали на колени и поклонились ему. Он услышал, как они воспели все вместе хором:

– О-о-о, Цоронго Дханин! О-о-о, Цоронго Дханин, о-о-о-о-о!!!

Эти слова вмиг заставили его сжаться, затем дернуться в испуге, ибо в сознании вспыхнули факелы, полетели больно разящие копья. Он рыкнул и повалился на бок, пытаясь найти защиту в спасительных водах реки. С берега донеслись вопли ликования – двуногие, видимо, по-своему истолковали его изящный нырок. Немного поплавав, слон выбрался поближе к берегу и, стоя по брюхо в воде, вновь посмотрел на двуногих. Никаких факелов, никаких копий. Двуногие, стоя на берегу, весело приплясывали, играли на бубнах и флейтах и громко распевали гимны, посвященные ему, божественному слону редкой окраски – светлой, будто в сплав его кожи входило серебро. И в словесную вязь этих гимнов то и дело вплетались еще недавно такие страшные слова «Цоронго Дханин», но теперь они не сопровождались болью и ожогами от копий и факелов, теперь они осеняли собою ни с чем не сравнимое наслаждение купания и утоления давней жажды.

Слон вполне мог бы переплыть на другой берег и там попытаться сбежать от двуногих, но он вдруг почувствовал странную связь с ними, этими гадкими тварями, почувствовал благодарность к ним за то, что они привели его к реке и дали насладиться ласковыми водами. Словно бы не они же, эти самые двуногие, держали его столько времени взаперти! Об этом он забыл, ибо слоны по природе отходчивы, и в памяти их быстро стирается злое, если его заслонит доброе. Сейчас двуногие вели себя как ангелы. Они слали ему свои восторги и не делали ни намека на то, что пора бы ему вылезать из воды – купайся сколько хочешь, хоть вовсе живи там. И он не торопился, всем своим видом показывая, что омовение еще только-только начинается.

На закате его привели обратно в загон. Он послушно брел, не делая никаких попыток сбежать, и когда вернулся, то и сам плен показался ему отныне не таким кошмарным, ежели время от времени его будут водить на реку. А кормят-то ведь так сытно и вкусно, как не очень-то прокормишься на воле, где еще надо сильно поискать таких замечательных плодов.

Однако спустя несколько дней начались новые бедствия. Двуногие стали вязать слонов.

Делали они это так: один конец толстой веревки привязывали к дереву, растущему вне загона, другой конец перебрасывали через частокол и им опутывали задние ноги слона. Но и этого мало.

Другую веревку, так же привязав к дереву вне загона и перебросив через частокол, петлей завязывали вокруг шеи спутанного слона. Не сразу поняв, что произошло, закабаленные животные поначалу вели себя смирно, но вскоре, почувствовав, что отныне они сильно ограничены в перемещениях, начинали беситься, рыть бивнями землю, рвать и топтать ногами кусты, если таковые обнаруживались в пределах досягаемости. Но чем больше они буйствовали, тем сильнее натирали себе веревками шкуру, до кровавых ран, вокруг которых тотчас начинали кружиться полчища мух. Другие слоны, еще не спутанные, подходили к своим несчастным собратьям и старались утешить их нежными прикосновениями хоботов – а чем еще могли они помочь им?

Распутать веревки? На это они были способны, да вот беда – не догадывались!

Светлый слон недоумевал, как это они позволяют двуногим связывать себя, но однажды он, основательно позавтракав принесенными ему бананами, вскоре почувствовал какую-то непреодолимую сонную одурь, от которой очнулся лишь к вечеру, и увидел себя связанным. И он точно так же, как остальные, рыл бивнями землю, ревел, рвал и топтал кусты, сходил с ума, но ничего не мог поделать. На шее и ногах у него образовались потертости и раны, в которых вскоре начали копошиться насекомые. Жизнь снова стала адом.

Причем он вдруг заметил, что его мучителями вновь были те же двуногие, которые некогда осыпали его копьями и факелами, когда он пытался прорваться на волю, разрушив ворота загона.

А те, добрые двуногие, коим он до сих пор был благодарен за путешествие к реке, куда-то запропастились, предоставив злодеям издеваться над слоновьим племенем. Где же вы, милые, веселые?! Придите, защитите, освободите от пут! Он ждал и молил их поскорее явиться, и в один прекрасный день мольбы его были услышаны. Злые двуногие исчезли, а добрые – появились, хлынули в загон со своими флейтами и бубнами, весело приплясывая и распевая песни.

Прежде всего они стали распутывать тех слонов, которые были связаны раньше остальных.

Развязав первого, они щедро смазали его гноящиеся раны целебным снадобьем. Слон благодарно трогал добросердечных двуногих хоботом, чуть перетаптывался, боясь наступить на кого-нибудь из них. Он послушно побрел, когда они повели его из загона, а вернувшись через некоторое время назад, издавал запахи речной свежести – они водили его купать!

В первый день добрые двуногие освободили от пут и сводили на реку трех слонов, и дальше каждый день распутывали и водили на купание по трое. Когда же дошла очередь до светлого слона, в тот день посчастливилось только ему одному. Ах, какое блаженство испытал он, когда его смердящие, живые от копошащихся в них насекомых раны были удобрены благотворной мазью, когда он перестал чувствовать себя пленником. Для этих двуногих он готов был на любой подвиг, столь велика была испытываемая им благодарность. И они повели его на реку, где повторилось то же самое, что и в прошлый раз, – он купался и утолял жажду, а они поклонялись ему, пели гимны, играя на бубнах и флейтах, и восклицали:

– О-о-о, Цоронго Дханин, о-о-о-о-о!

Затем наступили дни блаженства. Раны постепенно заживали, а из памяти изглаживались воспоминания о страшных веревках и злых двуногих. Добрые же двуногие ежедневно приносили слонам множество превосходного корма и время от времени водили на реку. Они уже совсем бесстрашно разгуливали по загону среди слоновьего стада, слоны разрешали им себя трогать, похлопывать и даже залезать на себя. Некоторым нравилось носить на своем загривке двуногих, уподабливаясь тем, прирученным.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как стадо поселилось в загоне. Почти все слоны, включая и светлого, были уже вполне прирученными, и двуногие вовсю разъезжали на них верхом, обучали ношению на спине разных предметов, и вот уже некоторые из стада сами ездили за продовольствием и привозили его в загон. Что ж, такая жизнь стала всех устраивать. Воля волей, но и этак жить тоже неплохо. Конечно, прошлое свободное бытье многим вспоминалось в виде навеки утерянного рая, но что поделать, коли ход вещей столь резко переменился. Надо было смиряться и принимать реальность такою, какая она есть.

Через полгода после поимки стада и первых трудных дней неволи загон начал пустеть – одного за другим слонов уводили на очередное купание, не приводя назад. Пришла очередь и светлого слона, и он знал, что его уводят навсегда из этого загона, в котором столько было пережито горестей и разочарований, смирений и прощений. Он чувствовал, что навеки расстается с местом, на котором сохранится частичка его жизни, его души.

Его вел наездник, с которым слон уже успел подружиться. Это двуногое знало все повадки слона, что ему нравится, что нет, чем можно его привлечь, чем припугнуть. И слон достаточно изучил характер своего водителя, в общем-то неплохой, надо сказать, характер. Слону даже известно было имя этого человека – Ньян Ган, и когда в речи двуногих ему случалось слышать эти два слова, он невольно начинал искать глазами, где же он, добрый Ньян Ган, который так бережно ухаживал за ним, вылечил его раны и всегда приносил самое вкусное.

Свое имя слон тоже теперь знал – Цоронго Дханин. Да, именно так. Слова, которые сначала обозначали собой боль, копья, факелы, огонь, ожоги и злых двуногих, а потом – реку, купание, радость и поклонение, отныне составляли неотъемлемую сущность светлого слона, и в новой своей ипостаси слон Цоронго Дханин покинул бревенчатый загон, в последний раз искупался в родных струях широкой реки Иравади и отправился в далекое путешествие, через горы и долины, в город Читтагонг, тогдашнюю столицу государства Аракан, к владыке Кан Рин Дханину.

Покуда слон Цоронго Дханин карабкался по горам Бирмы на своем пути с берегов Иравади в Читтагонг, багдадский купец Бенони бен-Гаад уже добрался до Паталипутры[39], гигантского города в среднем течении Ганга. Еще сравнительно недавно Паталипутра была столицею могущественной Магадхской империи, центром обширного мира, лежащего за южными склонами Гималаев. Теперь она постепенно хирела, улицы и площади, некогда кишащие народом и радующие взор разноцветьем товаров, многоликостью толпы, базары, доводящие до обмороков изобилием волнующих запахов, храмы, вмещающие в себя десятки тысяч паломников и заполненные нескончаемым пением в честь темно-лилового сына Васудевы и Деваки, – все это ныне приходило в запустение. И все же Паталипутра еще способна была поразить воображение пришельца из далекого Багдада, и непременно поразила бы, если б не одно обстоятельство, сильно помешавшее купцу обратить все свое внимание на красоты великого города. Бенони было не до впечатлений, ибо его любимый сын Уриэл, умничка и смельчак Ури, умирал от укуса змеи.

О, права, тысячу раз права была Ребекка, что не хотела отпускать Ури из дома! Зачем Бенони не послушался ее, зачем! Теперь поздно было раскаиваться. И ведь они уже почти добрались до цели своего путешествия. Ни разу за всю дорогу Ури не болел. Напротив, поездка лишь пошла ему на пользу, он наконец-то избавился от своего извечного насморка. Они миновали горные пустыни Загроса, вместе восторгались сказочными лесами Мазандерана, ели ни с чем не сравнимый хорасанский плов под соснами Герата, в Кабуле радовались, как дети, провернув одно баснословно удачное дельце, изумлялись при виде знаменитой делийской колонны из чистого железа, наконец добрались до Бенареса, где приняли участие в празднике поклонения Капаламалину – огромной статуе бога Шивы, изображенного в виде гневного существа с волосами, вставшими дыбом, и неимоверным фаллосом из чистого золота. Грудь Капаламалина украшали гирлянды с нанизанными на них настоящими человеческими Черепами, коих Ури, любящий счет, исчислил в количестве трехсот четырнадцати. Там же, у подножия ужасного изваяния, у мальчика появилось нехорошее предчувствие, которое и оправдалось вскоре после того, как путники покинули Бенарес. Во время одного из привалов на берегу Ганга его укусила змея. Бенони поспешил применить противоядие, купленное им заблаговременно еще в Пурушапуре[40], и сын не умер. Но и не выздоровел. Он продолжал бредить, истекая потом, истаивая на глазах. Он не умер, но жизнь медленно, час за часом, покидала его. В Паталипутру горестный еврей привез уже почти безжизненное тело своего обожаемого сына.

Здесь, в бывшей столице могущественных Гуптов, Бенони бен-Гаад нашел богатого соплеменника по имени Моше бен-Йосэф, который, погоревав вместе с гостем, предложил испробовать последнее, традиционное еврейское средство отвратить смерть – обмануть, обдурить самого ангела смерти Азазеля. В глухую полночь Моше, Бенони и еще несколько иудеев совершили обряд переименования Уриэла. Отныне Ури становился не Ури, а Ицхак, и когда Азазель придет за ним и воззовет: «Уриэл, Уриэл, где ты, я пришел за тобой!» – другие духи ответят ему: «Здесь нет никакого Уриэла, здесь – Ицхак, и если ты пришел за Уриэлом, то лучше уходи, ибо такового тут нет». И он уйдет. Редко, Но такой способ помогал перехитрить доверчивого демона, посланца сатаны, и он уходил ни с чем.

Чудо, но прошло всего два дня, и мальчик начал выздоравливать. Бенони чуть с ума не сходил от счастья и то и дело принимался целовать руки мудрейшего Моше бен-Йосэфа. Наконец, когда новоиспеченный Ицхак стал приподниматься в постели и самостоятельно отправлять в рот ложку с похлебкой, его отец и хозяин дома сели, чтобы обсудить дальнейшие планы. Бенони подробно рассказал о целях своего путешествия. Выслушав его, Моше потеребил бороду, почесал между пальцами на руках и сказал:

– Белые слоны… Во-первых, никакие они не белые, а всего лишь слегка светлее других.

Раньше их можно было увидеть и тут, в Паталипутре. Говорят, что у царя Самудрагупты этих якобы белых животных было чуть ли не двадцать штук. Но теперь во всей долине Ганга не сыскать ни одного. И куда они все подевались?

– Я слышал, что в Аракане они есть, – промолвил Бенони.

– Да, есть, – прищурился Моше. – Я знаю точно, что у читтагонгского государя Кан Рина их целых два. От Паталипутры до Читтагонга расстояние такое же, как до Дели. Если мальчик поправится, вам ничего не стоит добраться и дотуда, коль уж вы проделали такое путешествие. Да вот только вопрос – каким образом вам удастся раздобыть одного из этих слонов? Они не продаются ни за какие деньги. Мьяммы[41] поклоняются им, как божествам, и называют их Цоронго Дханин, что так и переводится – «белый слонобог». За малейшее неуважение, проявленное к Цоронго Дханину, виновного предают лютой казни. Даже и не знаю, что посоветовать.

Бенони сглотнул от волнения и принялся клясться Моше, что, если тот что-нибудь придумает и подскажет, он все для него сделает, любую сделку провернет, кого угодно на тот свет отправит, если надо, то и в ад вместо него пойдет.

– Ну уж это совсем ни к чему, – улыбнулся гостеприимный Моше, основательно почесал у себя под мышками и наконец перестал мучить гостя. – Ладно уж, помогу. Ведь мы, евреи, должны помогать друг другу, в каком бы уголке мира ни жили.

– Тем более что завтра пятидесятница, – вставил Бенони.

– Тем более что завтра большой праздник, – кивнул Моше. – И к тому же я придумал новое имя для твоего сына, а значит, как бы стал его вторым отцом.

Римский Папа Стефан, долго проболев, наконец помер. Новым Папой стал епископ Адриан.

Дезидерий, страшно разгневанный на Карла за то, что тот возвратил ему его дочь, принялся увещевать Адриана помазать на царство сыновей покойного Карломана, вдова которого вместе с детьми нашла убежище в Ломбардии. Вместо этого Папа отправил срочное посольство к Карлу, справлявшему Пасху в Геристале. Послы привезли письмо от Папы, в котором Адриан требовал, чтобы Карл с мечом явился в Италию и защитил Святую Римскую Церковь от домогательств безбожника Дезидерия. Едва завершились пасхальные увеселения, Карл стал готовиться к походу и в мае намеревался двинуть войска на юг, однако неожиданные события вынудили его на время отложить войну с лангобардским государем. Вождь вестфалов Видукинд[42] вторгся в пределы Франкского королевства, грабя и убивая жителей рейнских селений, дочиста разорил Колонию Агриппину[43] и Бонн и, дойдя до Зинцига, возвратился с богатой добычей в Саксонию. Дерзость неслыханная. Карлу был брошен вызов. Саксы должны были понести наказание. Король и беременная Хильдегарда прибыли в Вармацию[44], где собрался большой сейм, давший Карлу добро на войну с саксами.

Королева осталась в Вармации, а Карл отправился вниз по Рейну с войском до того места, где в Рейн впадает Рур, и дальше, идя берегом вверх по Руру, вошел в пределы саксонские, без труда овладел Сигибургом и разорил его, двинулся дальше и на подступах к Эресбургу наголову разгромил вестфальскую дружину, возглавляемую двоюродным братом Видукинда, коего взял в плен. Эресбургская крепость недолго оказывала сопротивление, и на пятый день осады Карл овладел ею, захватив множество заложников из числа саксонской знати. Наступила осень, саксы готовились к своему языческому празднику, съезжаясь со всей округи к священному ясеню Ирминсулу, растущему неподалеку от Эресбурга. Узнав об этом, Карл решил нагрянуть и сорвать язычникам их поганый праздник.

Осенний закат заливал окрестности Ирминсула холодной медью, ветер тормошил павшую листву, перебрасывая ее с места на место, покуда она не оказывалась на поверхности небольшого озерца, тоже считавшегося священным. Несколько тысяч саксов скопилось на обширной поляне, раскинувшейся во все стороны от гигантского ясеня. Здесь были представители всех саксонских племен, но в основном, конечно, вестфалы и анграрии, все они готовились к совершению положенных жертвоприношений. Семеро пленных франков и три сорба стояли связанные на коленях неподалеку от самого древа в ожидании своей печальной участи – вместе с коровами, овцами, козлами, курами и гусями их должны были принести в жертву кровавому идолу. Саксы судачили меж собой о том, что, не приведи Тор, сюда явится проклятый король франков, торжествующий свою победу в Эресбурге, и еще о том, что, по слухам, доблестный Видукинд с войском движется со стороны Падерборна, желая сразиться с Карлом.

– Правда ли, что мерзкая франкская свинья лично подсыпала яд своему брату Карломану? – спросил один из молодых жрецов у другого, постарше, стоя рядом со связанными пленниками и держа одного из них за волосы.

– Мало того, он ведь и отца своего укокошил, – отвечал пожилой жрец, – Называет себя христианином, а у самого тысяча любовниц по всем городам и селениям Франкского королевства.

– Тьфу, собаки! – сплюнул пленный франк, которого молодой жрец держал за волосы.

– Что ты сказал? – прорычал молодой. – Может быть, ты станешь утверждать, что это не так?

– Ничего я не собираюсь утверждать, – отвечал франк. – И вообще не хочу с вами разговаривать. Научитесь для начала правильно слова произносить. «Тышиша любовнитш»! – передразнил он саксонское произношение, – С души воротит, когда вас слушаешь.

– Скоро ты утратишь способность что-либо слышать, – усмехался молодой жрец, дергая пленника за волосы и обращая его лицом вверх. – Взгляни, сколько черепов болтается на ветках Ирминсула. Твоя дурацкая башка составит им компанию.

– Если только сюда не явится бесстрашный Карл, – сказал франк, рассматривая идольское древо.

Это был высоченный ясень в три обхвата, кору его испещряли вырезанные тотемические изображения людей, животных, солнц, лун, деревьев и птиц. Искусно вырезанный из дерева ястреб Ведерфёльн с распростертыми крыльями был прикреплен под самою кроной. Прямо над ним болтались гроздья черепов, человеческих, коровьих, козлиных, бараньих, кабаньих. С некоторых из них вороны еще не вполне склевали мясо, и временами мерзкий сладковатый запашок щекотал ноздри тех, кто стоял под самым древом. Четыре оленьих скелета были привязаны к середине ствола, прямо под ними блестела в лучах заката до жара начищенная медная белка Айхрата, еще ниже раскрывал пасть дракон Нидерхёгг, также отлитый из меди, а у самых корней кольцами извивались тоже медные нидергеймские змеи. Жертвенный котел, в который обычно изливали кровь, располагался возле самого Ирминсула, а рядом с ним был врыт в землю огромный бивень мамонта, остро заточенный, предназначенный для того, чтобы насаживать на него обреченных на жертвенную смерть людей. Саксы называли его зубом Ифы, таинственного зверя, жившего в стародавние времена в здешних лесах.

Все было готово к началу ритуала, уже барабаны издавали глухие размеренные удары, а солнце склонилось почти к самым верхушкам темневшего в отдалении леса. Как только оно коснется их, наступит время совершать жертвоприношения. Жрецы начали петь гимны Ирминсулу, напоминая идолу, что именно от него и произошло великое и наилучшее в мире племя саксов, которое со временем расселится по всей земле, и тогда не будет ни франков, ни сорбов, ни баваров, ни аваров, ни бургундов, ни ободритов, никого, кроме замечательнейших, умнейших и храбрейших саксов.

Солнце коснулось верхушек деревьев дальнего леса, и верховный жрец Лидулфокс, вскинув руки, воскликнул:

– Хайль, Ирминсул, хайль, хайль! Поклонимся великому прародителю саксов и принесем ему жертву многую, жертву тучную, жертву священную! О Ирминсул, предок наших предков, рожденный Вотаном и Фриггой, прими нашу жертву и спасай нас впредь, как спасал испокон веку от всех врагов-соседей наших.

Молодой жрец вновь дернул пленного франка за волосы, поднимая его на ноги, ибо его очередь была первой. В этот миг слева от закатного солнца из Эресбургского леса стали выезжать облаченные в доспехи всадники и стремительно приближаться к месту, где начинался жуткий ритуал. Впереди всех на вороном коне скакал высокий и широкоплечий витязь с пышными усами и густой шевелюрой, ниспадающей на плечи, красиво встряхиваясь на скаку. Массивная голова этого витязя крепко сидела на короткой и сильной шее, крупные и живые глаза стального цвета пылали справедливым негодованием. Червленый плащ развевался за его спиной, хлопая краями.

На полпути от леса до Ирминсула он выхватил из ножен меч длиною в вытянутую руку и взмахнул им над головой.

– Карл! Да ведь это же наш Карл! Я знал, что он прискачет и спасет нас! – воскликнул франк, которого уже подвели к зубу Ифы и стали поднимать и раскачивать. Еще мгновение – и его бросили животом на острие бивня, который пропорол несчастного насквозь, так что тот оказался нанизанным на врытый в землю бивень. Бедняга заревел от боли, горюя, что смерть не постигла его сразу. Большой отряд, возглавляемый королем Карлом, быстро приближался.

Молодой жрец взял остро отточенный кинжал и ловким движением отсек умирающему франку голову. Толпа саксов стала испуганно расступаться, давая дорогу скачущим франкам. Какого-то замешкавшегося Карл сплеча рубанул наотмашь, вмиг отправляя в загробное царство Хелле, которое, по саксонским поверьям, располагалось прямо под корнями Ирминсула. До следующего приготовленного к жертвоприношению пленника очередь дойти не успела. Карл и его воины уже остановили коней под священным ясенем. Молодой жрец смело бросился на короля с кинжалом, но меч Карла со свистом отсек ему голову, уравняв с только что принесенным в жертву франком.

Еще несколько жрецов и участников ритуала обагрили осеннюю траву под Ирминсулом своею кровью. На сей раз жертвами оказались они, а не связанные пленники. Верховный жрец Лидулфокс, с ненавистью глядя на чужеземцев, громко обратился к ним:

– Кто вы такие и по какому праву нарушаете наш святой праздник?

– Я – Карл, помазанник Божий, Христов воин и защитник христиан, враг поганых язычников и ненавистник их мерзостей, – отвечал король франков. – Вот кто я такой и вот каковы права мои. А ты, смрадный старец, насколько я понимаю, заправила на этом гнусном шабаше?

– Я верховный жрец Ирминсула Лидулфокс, – произнес старик с достоинством. – И я не признаю тебя помазанником Божиим, а считаю разбойником и нечестивцем. Рано или поздно твоей голове придется болтаться на ветвях Ирминсула. Я презрительно плюю на твою хамскую спесь и все твои ничтожные титулы.

– Что ж, – скрипнул зубами Карл, – тем легче мне будет не уважить твою старость.

И с этими словами он подъехал к Лидулфоксу и снес ему голову своим мечом. Видя это, саксы кто вскрикнул, кто громко застонал, а некоторые упали на колени и стали совершать поклоны, навеки прощаясь с Лидулфоксом, чье обезглавленное тело рухнуло к подножию Ирминсула, обагряя кровью корни древа.

– Господь завещал нам прощать врагов своих, – обратился Карл к франкскому воинству.

– Но прощать врагов Господа нашего Иисуса Христа – не то же самое, что прощать своих личных врагов, и есть великий грех. Из всех здесь собравшихся убитый мною только что жрец был самый яростный и заклятый враг Христа Спасителя. Обезглавив его, я исполнил долг христианина. Но нам нужно еще в корне уничтожить заразу языческую. Берите топоры, взятые нами с собой, слезайте с лошадей и рубите идолище поганое.

Подданные короля послушно бросились исполнять волю своего государя, и вскоре обширнейшая поляна огласилась громкими стуками топоров. Толпа саксов завыла, заплакала, запричитала. Теперь уже почти все пали на колени и бесстрашно посылали проклятия в адрес Карла и его франков, умоляли Вотана и Тора обрушить гнев свой на их головы немедленно, послать разящие молнии, оживить медных змей и дракона, чтобы они пожрали святотатцев. Но тщетны были их мольбы и проклятия. На закатном небе блуждали столь мирные по виду облака, что трудно было вообразить, как из них начнет высекаться молния, а оживление змей и драконов было бы и вовсе не слыханным чудом. Из всех саксов нашлось лишь трое отчаянных смельчаков, которые бросились с оружием в руках на франков и были тотчас же убиты. Больше попыток воспрепятствовать ниспровергателям идола не наблюдалось. Раздался страшный треск, Ирминсул дрогнул и принялся медленно валиться на бок прямо в сторону того леса, за коим только что спрятался алый диск солнца. Рыдания и вопли горестных саксов усилились, священный Ирминсул, который, по их верованиям, должен был стоять вечно, с великим шумом рухнул на землю, похоронив под своей кроной несколько десятков особо преданных ему идолопоклонников, которые не стали убегать, оставаясь коленопреклоненными и Стойко ожидающими своей участи.


Глава третья Двуногие | Карл Великий | Глава пятая Слон в Аракане. Карл в Италии