home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Впервые после праздника Святого Фомы его отправили в путешествие одного. Радость, с которой он пустился в дорогу, говорила о его самолюбии и юношеском упрямстве. Но эту радость можно было объяснить и по-другому. Ведь он действительно впервые отправился в трудный и далекий путь один. Один, без столь надоевшей мелочной опеки своего «дядьки» Бернарда, учившего его владеть оружием, и не меньшего зануды аббата Фулрода, докучавшего ему никчемными учеными рассуждениями. И все-таки именно самолюбие, упрямство да еще важность миссии, доверенной ему отцом, отправили его за ворота королевского пфальца[19].

Декабрь 753 года выдался слякотный, и дороги развезло от снега и грязи. Без свиты, с небольшой группой вооруженных людей, немногим старше его самого, самолюбивый одиннадцатилетний отрок, высокий не по годам, широкоплечий, с нескладно-неуклюжей фигурой скакал во главе своего отряда, если это можно было назвать отрядом, и старался хоть как-то прикрыться плащом от сырого пронизывающего ветра. Остальные всадники точно так же кутались в плащи и накидки. Усталые от распутицы кони двигались все медленнее, но юношеское упрямство всадников не позволяло им сдаться непогоде, заставляло двигаться все дальше и дальше. Перелески чередовались с небольшими полянами, пока наконец путники не заехали вообще в какие-то дебри.

– По-моему, мы сбились с дороги, – раздался сильный, пронзительный голос мальчика.

Несмотря на все его самолюбие, проявлявшееся даже в манере сидеть на лошади, он вынужден был признать свое бессилие перед разыгравшейся стихией.

Обычно его называли просто сыном Пипина Короткого. Те, кто ненавидел его по той или иной причине, произносили его имя как Кёрл[20]. И некоторые основания у них для этого были. Поэтому он не очень долюбливал свое имя Карл, полученное в честь великого деда, и немногочисленные друзья-сверстники называли его Шарлем.

– Однако надо продолжать путь.

– Куда? – ответствовал ему почти такого же возраста и сложения спутник, плотнее кутаясь в овчинный плащ, накинутый поверх кожаной туники. – Мы уже пятеро суток как выехали из Тионвиля, и все пять дней не прекращается эта проклятая погода. Пора и передохнуть более основательно. Даже поводные лошади выбились из сил, что уж говорить о наших.

– Ну уж нет, ты меня знаешь, Ганелон. Я сказал, что буду быстро продвигаться вперед – и никакая погода меня не остановит. Просто мы сбились с пути, и надо поискать дорогу. Эй, Харольд, тебе, наверное, тоже хочется в тепло, – с едва скрытой насмешкой обратился он к другому спутнику. – И потом, кто хвастался, что он сын лучшего лесничего и ему нипочем любая погода, а уж заблудиться он и вовсе не может. Похоже, это пустые слова, что твои предки произошли от волков и медведей.

Юноша угрюмой наружности, но державшийся в седле лучше остальных, пожалуй, один понимал всю бедственность положения, в какое они попали.

– Это все проделки лесных эльфов и ведьм, – после продолжительного молчания отвечал Харольд, любивший поговорить, но не любивший насмешек, за что частенько, пользуясь большой физической силой, покалачивал как Ганелона, так и своего царственного дружка.

– Наверняка кто-то из всей этой колдовской нечисти не очень-то хочет приветствовать нашего гостя. – И Харольд как истый сын лесов, верящий во все колдовское, невольно огляделся кругом и даже взялся за рукоять топора, подвешенного сбоку седла. Хотя какой топор или иное оружие подействует на черта, если ему вздумается пошалить.

– Но, но, ты не заговаривайся. Забыл, кого мы едем встречать?

– Как можно! Забыть-то я не забыл и даже помню, как некоторые из свиты вашего батюшки и моего короля рассмеялись вслед нашей такой великолепной кавалькаде и даже заметили, что сын Пипина, очевидно, спутал встречу Папы Римского с охотой на оленей.

И действительно, помимо двух соратников по детским играм – правда, Харольду уже исполнилось шестнадцать – Шарль захватил с собой только нескольких слуг. Никто из знатных и спесивых вельмож не согласился последовать за этим, как они считали, сумасбродным мальчишкой, отправившимся в путь, чтобы встретить наместника престола Святого Петра, к самым Альпам. Да упрямый юнец вряд ли бы и согласился захватить их с собой, предпочитая компанию своих дружков и лесничих. Именно с ними он любил так весело проводить время, охотясь на оленя или более серьезного хищника, а в жаркие летние дни плавать, когда солнце начинает неумолимо палить с небес, а вода приятно холодит кожу.

В свите Шарля не было графов и баронов, не было и драгоценных подарков для высокопоставленных гостей, но зато он не забыл захватить хороших лошадей для каждого всадника, а также запасных, зная о долгом пути, но предпочитая все же закрывать глаза на его трудности.

– Лучше бы ты вместо того, чтобы вспоминать наше отбытие из Тионвиля, занялся поисками дороги. Я думаю, что Папа со своими людьми уже перешел Альпы и мы находимся где-то недалеко от виллы Ашера, куда они должны обязательно заехать. Да и вовремя помолчать – истинное благо. Бери пример с Ганелона. Он язва, каких поискать, но вовремя молчать умеет.

– За что такая немилость, Шарль?

– Немилость? Немилость ты еще заслужишь.

Ганелон обиженно отвернулся и плотнее укутался в свой овчинный плащ.

– Ну, ну, шучу я, а может, и нет. Время покажет.

Тем временем двое лесничих набрели наконец на дорогу, которую скорее можно было назвать раскисшей в снегу и грязи тропой, и группа всадников двинулась дальше, только теперь во главе кавалькады оказался Оврар, еще один из задушевных знакомцев Шарля, правда, в свои семнадцать предпочитавший общество хорошеньких крестьянок и кубок доброго вина.

Путь продолжался в молчании: слишком измучены были всадники, ведь и для взрослого этот путь был нелегок. И хотя хваленая с детства выносливость и закаленность франков помогала им, они обрадовались, заметив где-то вдали такой для них радостный теплый огонек, возвещавший о присутствии жилья, жарком камине и глотке горячего вина.

«Это знак, – подумал Шарль. – Бог не оставляет меня своей милостью. И все потому, что я Пипинид-Арнульфинг».

Существовала, существовала в их роду одна легенда, которая, или похожая на нее, наверняка есть у всех сильных мира сего. Как существовала легенда и у долго правивших Меровингов о том, что произошли они от царя морского и дочери вождя франков, а мальчишка, родившийся от этого союза и звавшийся Меровеем, власть высшую захватил. И древние боги ему в этом помогли. Посему и они, наследники его, править людьми должны. Только где они, те Меровинги, когда последнего, Хильдерика, отец Шарля уж два года тому в монастырь заточил. После чего епископ Бонифаций и короновал в Суассоне Пипина на царство. А теперь вот и сам Папа пожаловал. Хоть и велик первый наместник Бога на земле, а без короля Пипина Арнульфинга не удалось обойтись. Без силы и мощи его военной. Вот и получается, что их предание оказалось более верным, чем легенда Меровеев.

– А что, Харольд, помнишь ли ты легенду о первом Арнульфинге, – повеселевшим голосом спросил Шарль, потому что огонек, и даже не один, постепенно приближались, вселяя надежду на скорый и долгожданный отдых.

– С чего бы это тебе, Шарль, вдруг вспомнить о старом Арнульфе, – изумился Харольд, подумав о своем: – Уж не замешалась ли опять нечистая сила, и сейчас огоньки благостные враз исчезнут, и снова их начнет кружить по лесам и перелескам, если его молодому хозяину ни с того ни с сего вдруг приходят в голову такие вопросы?

– Так помнишь или нет, сын медвежатника?! – воскликнул юный Арнульфинг, но теперь в его голосе зазвучал металл, не предвещавший ничего хорошего тому, к кому он относился.

Огоньки не исчезали, и Харольд, несколько поуспокоившийся, решился:

– Предок твой, Шарль, самый первый, кто звался Арнульфом, бросил как-то в Сену перстень свой личный, сказав, что коли река ему тот перстень вернет, то это будет знаком, что ждет его судьба великая и будет он первым среди людей. А сделал он это потому, что в округе жил один старик чудодей. Сколько ему лет было, про то никто не знал, только мудрый был на целую тысячу. И когда Арнульф-то к нему обратился с вопросом, что ждет его в жизни, он и посоветовал так сделать.

Здесь Харольд надолго замолчал и снова огляделся по сторонам: не изменилось ли что?

– Да не тяни ты! – взорвался и так не слишком терпеливый Шарль. – Мне что, из тебя слова мечом выколачивать?

– Так я и говорю: бросил Арнульф перстень в реку, только утонул он, как и должно быть. Да и вправду тяжелый был, как не утонуть. И непонятно, как река могла такую тяжесть на себе удержать, ведь не деревяшка он, чтоб по воде плавать. Утонул и утонул. Арнульф решил, что не вышло ему знака никакого и быть ему простым вождем. Но не таков характер был предка твоего. Воином он действительно слыл знатным, быка пополам с одного удара разрубал. Прошел год, и принесли ему как-то к столу рыбу, запеченную целиком, а в ней и оказался тот самый перстень, целехонький. Вот и получается, что вернула река ему брошенное и знак тот самый заветный дала. Служить Арнульфингам, значит, и самим к счастью прикоснуться. Дед твой Карл, прозванный Молотом, разбил-таки поганых сарацин и всех честных христиан спас. И отец твой Пипин – недаром его королем избрали. Истинный защитник веры Христовой.

– Я Арнульфинг, – гордо воскликнул Шарль, – значит, я тоже буду великим королем. Но, клянусь, друзья мои, я пойду дальше! – И необычные нотки зазвучали в голосе мальчика.

Наверное, эти нотки и подтолкнули Ганелона.

– А на это другой знак есть, – не удержался, чтобы не подшутить, язвительный приятель, который с младенчества завидовал чужим успехам и считал себя и свой род Хевдингов равным Арнульфингам и несправедливо обойденным. Собственно, сыграть злую шутку над кем угодно он готов был всегда, но здесь его задело, что удача и слава деда и отца могут действительно перейти к не слишком долюбливаемому им Кёрлу, и что-то новое ждет в судьбе его напарника по детским играм. Новое и значительное.

– Какой же? – заинтересованно и нетерпеливо спросил Шарль, настроившийся на более величественное продолжение легенды об Арнульфе и никак не ожидавший сейчас от приятеля подвоха.

– И была другая река, но не было брода, – в тоне настоящего жонглера[21], читающего очередной жест, начал насмешник. – И тьма опустилась на небо и землю. Когда же подъехал к реке Шарль, то пред ним прыгнул в воду чудесный белый олень. Тогда туда же, где исчез в воде белый олень, направил своего коня Шарль. И был там брод, и все перебрались на другой берег, ног не замочив.

Только здесь до Шарля дошло, что над ним просто насмехаются.

– Ты! Ты! – От гнева, охватившего его, он не мог больше произнести ни слова. И без того всегда пронзительный голос сорвался на какой-то постыдный ему самому визг. Он, с детства неуверенный в себе, в своих силах, хотя физически был не по годам крепок, таких шуток не выносил. Более того, именно сейчас, после рассказа Харольда, осмелился так посмеяться над ним друг детства. Да он просто смешал с грязью его мечты. Мечты такие возвышенные и величественные. Он представлял себя уже знаменитым, кем-то большим, чем король. Может, императором. Ему рассказывал о таком человеке в далеком Константинополе аббат Фулрод. Перед этим человеком заискивают даже короли. А тут? Злоба охватила несостоявшегося императора, и он двинул своего коня в сторону этой язвы Ганелона, но тот предпочел улизнуть – благо постоялый двор уже был рядом, – подхлестнул своего усталого коня и скрылся в воротах. Связываться с разозленным Шарлем он не хотел. Следом въехал и юный Арнульфинг со все еще перекошенным от ярости лицом, опередив Оврара и остальных своих приятелей. Если бы он знал, какое новое унижение ему придется сейчас испытать!


Пролог Миссия | Карл Великий | cледующая глава