home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Андрес

— Это женщина моей мечты?

— Как ты, любимый?

— Все хорошо. Сижу на скамейке у озера и пиво пью.

— Ты нашел круглосуточный магазин?


Андрес бросил взгляд на упаковку с пивом у своих ног.

— Нет, — признался он, — просто взял то, что было в холодильнике.

— Вижу тебя на берегу озера.

— И что ты видишь?

— Вижу… Вижу… уток… они смотрят на мужчину… мужчину в теплом пальто… он курит и пьет пиво!

— Неплохо, — улыбнулся Андрес, и сам представил себе все это. — Только на самом деле не так уж холодно, и я в куртке.

— Действительно, вижу: ты в куртке. Должно быть, утки ошиблись… Сейчас ночь, они не разглядели.

— Сейчас полнолуние… я вижу даже противоположный берег…

— Понятно… Значит, утки не ошиблись. Просто они не отличают пальто от куртки. Им плевать на одежду… У них ведь ее нет.

— Ладно, ладно, — засмеялся Андрес.

— Ну и как там поживают утки?


Андрес вынул зажигалку, поднес ее к лицу, зажег, но тут обнаружил, что забыл взять сигарету. Стал шарить по карманам.

— Нормально. Освальд наконец понял, зачем ему клюв. Ты не спишь?

— Si, si… Сплю и говорю с тобой…

— А с чего это ты вдруг называешь меня Сисси[6]?

— Как хочу, так и называю.

— Ну, знаешь ли, все-таки я не молодая императрица.

— Да, ты прав… Но у тебя сейчас трудные годы.

— Что правда то правда, — согласился Андрес, наблюдая за утками. И отпил из следующей бутылки за их здоровье.


— Кстати, ты так и не вспомнил название фильма?

— Нет, — ответил Андрес. — Да ладно, наплевать.

— El camino del amor. Путь любви.

Андрес поперхнулся пивом.

— Черт побери! — вскричал он. — Какая ты молодец!

— Это не я… это Клара.

— Что?

— Клара. Она только что мне звонила.

— И что она хотела?

— Да ничего… Думаю, просто поболтать.

Андрес поднялся со скамейки и принялся в волнении ходить взад-вперед.

— Она что, не могла поболтать со своими театральными дружками?

— Я не уверена, что они у нее есть.

— Бедная-несчастная, — огрызнулся Андрес и сделал очередной разворот.

— Мне кажется, она начинает задумываться…

— Она на это способна?

— Ты жестокий, Андрес.

— Знаю.

— Мне кажется, она начинает задумываться всерьез.


Андрес на ходу сделал большой глоток пива:

— Было бы неплохо, если бы она до чего-нибудь додумалась.

— С названием фильма ей это удалось!

— Это не совсем одно и то же.

Андрес подумал и добавил:

— Хотя… может, ты и права. Перезвонила бы ты ей и спросила, как зовут мужчину ее жизни… Вдруг бы ей это помогло.

— Дурак.

— Знаю.

— Надо же! Все-то он знает.

— Да нет… ни черта я не знаю! Знаю только, что люблю тебя.

— Ах вот оно что! А я-то думала, что все это время ты прикидывался! Сколько пива ты выпил?

— Не так уж и много, — ответил Андрес и снова сел на скамейку. Поставил пустую бутылку обратно в упаковку, вытащил другую и открыл ее.


— Кажется, я придумала имя ребенку.

— Говори.

— Лучше сядь.

— Я и так сижу.

— Джозеф.

Андрес снова поперхнулся.


Он подумал о тысяче вещей сразу.


Долго молчал.

— Гениально! — сказал он наконец.

— Я боялась, что ты не захочешь.

— Поначалу да, — сказал Андрес, — а потом… Мне только жаль, что я сам до этого не додумался.

— Спасибо, муж.


Андрес лег на скамейку и посмотрел на луну.

— Правда, — сказал он, — как же надоели все эти кретины, которые выпендриваются с детскими именами, выдумывают пооригинальнее, каких еще не было! Возьми «Сто лет одиночества»: там у всех одинаковые имена и все довольны.

— Ты думаешь, Джозеф не будет возражать?

— Гм… вообще-то это была его мысль про имена и «Сто лет одиночества», — сказал Андрес. — Да мы вообще его спрашивать не будем. А то он два года будет думать и потом скажет, что не знает… Ну, а если младший брат последует примеру старшего, он найдет себе другое имя, если это ему не понравится.

— Джеймс никогда бы не поменял имя, если бы его звали Джозефом!

Андрес внезапно представил себе лицо сына.

— Он спит? — спросил он.

— Как сурок. Знаешь, что он мне сказал перед сном? Что боится, как бы история, которую ему рассказывает Джозеф, не закончилась. Он хочет, чтобы она никогда не кончалась.

— Передай это Джозефу. — Андрес улыбнулся и добавил:

— Я думаю, он будет рад.

— Клара только что звонила Джозефу.

— Что?

— Как раз перед тем, как позвонить мне.

— Где она? — спросил Андрес, вставая.

— Ну… Джозефу она сказала, что в Испании.

— Ага, понятно… Значит, она может быть где угодно, но только не в Испании.

— Это тоже бабушка надвое сказала… но слышно ее было хорошо! Ты думаешь, об этом я тоже должна рассказать Джозефу?

— Нет, — сказал Андрес, — я думаю, он в курсе, что Клара ему звонила.

— Не дури… Должна ли я сказать, что она точно не в Испании.

— Не надо, это их дело. Да пусть они хоть кругосветное путешествие себе устраивают и друг другу голову морочат, нам-то что?

— По-моему, путешествие Клары подошло к концу.


Андрес проследил за уткой, которая окунула голову в воду.

— Ты в этом уверена?

— Мне кажется, она хочет вернуться.

— Серьезно?

— Да.

Андрес подумал и снова стал ходить по берегу.

— Хорошо бы, — сказал он.

— Жаль, она тебя не слышит. По-моему, она умирает от страха.

— Это Клара-то умирает от страха? И чего же она боится?

— Не знаю… Тебя, Джозефа… даже меня, наверно. И больше всего — самой себя.

— Ты ее успокоила?

— Пыталась… я была так рада ее слышать!

— Как по-твоему, она изменилась?

— Нисколечко. Только еще больше уверилась в том, что и так знала… И стала свободнее, это чувствуется.

— Свободнее от чего?

— Ну… понимаешь… от всего.

— Например, от Джозефа?

— Нет. От всего, но не от Джозефа.

— Ладно, поживем-увидим.

— Может, когда мы все вместе поселимся в нашем домике?


Андрес просиял.

Уже почти год он молчал об этом.

— Хорошо бы устроить там загон для уток.

— Тогда нам нужен участок с прудом.

— Пруд можно выкопать самим.

— Правильно.

— За малышами нужен будет глаз да глаз.

— А мы обнесем пруд заборчиком.

— Ага.

На мгновение он представил себе дом и добавил:

— Сейчас позвоню Джозефу.

— Передаю ему трубку…

Андрес нахмурился, но быстро сообразил.

— Давай, — сказал он.

Франсуаза приложила трубку к животу.

— Привет, Джозеф, — услышала она, — ты спишь?

— Да, — сказала Франсуаза, снова поднося трубку к уху — думаю, он спит.

— Черт… почему бы нам этим не воспользоваться!

— Гм… я совсем не против…

— Наберись терпения, принцесса!

— Управлюсь без тебя.

— Не верю.

— Спорим?

— Идет.

Франсуаза сунула свободную руку между ног.

— Я готова.

— Я люблю тебя, любимая.

— Да…

— Целую тебя везде.

— Да…

— Закрой глаза… Я ласкаю тебя…

— Да…

— Глажу рукой у тебя между ног, целую твою киску.

— Да!

— Продолжай, не останавливайся!

— Да…

— Еще.

— Да…

— Еще.

— Да!

— Теперь давай!

— Да, да, да… любовь моя, о да!

Она открыла глаза.

— Любимый…

— Я люблю тебя, Франсуаза.

— Это было чудесно.

— Ты бы видела, как на нас смотрят утки…

— А кто им мешает делать то же самое?

— Думаю, они так и делают.

— А теперь я хочу спать.

— Спи, моя красавица.

— Ты скоро вернешься?

Андрес посмотрел на бутылку, на уток, на луну.

— Не уверен, — сказал он. — Я должен проверить, до чего меня может довести это пиво.

— Что ж, выпей еще четыре бутылки, Андрес Овальски, и они приведут тебя ко мне.

— Сладких тебе снов, жена моя.

— Пей в свое удовольствие, муж мой.

— До скорого.


Андрес подождал, пока Франсуаза положит трубку, и убрал мобильник.

Сидя на скамейке, он допил пиво и задумался. Потом наклонился вперед и стал скрести землю горлышком пустой бутылки.

Машинально прикусил нижнюю губу, как обычно, когда собирался работать. И попытался представить себе, каким будет его загон для уток.


Когда Андрес закончил загон, ему захотелось добавить к нему еще и дом.

Дом, который он придумал для Джозефа, Клары, Франсуазы и себя. А еще для Джеймса и для маленького Джозефа.

Он поднялся, нашел палку и вернулся к скамейке. Встал на четвереньки, выровнял рукавом небольшой участок земли и принялся за дело.

Начал с кухни — она заняла почти весь первый этаж.

Из озера вылезли две заинтригованные утки и потихоньку подобрались к Андресу сзади. Он услышал их, только когда они подошли совсем близко. «Привет», — сказал он, поднимая голову от рисунка. Потом обкусал зубами чистый конец палки, чтобы добавить детали.

«Вы будете жить здесь», — Андрес показал уткам загон. «А это кухня», — добавил он, вновь наклоняя голову над чертежом.

У каждого из трех окон он разместил по столу, поставил два дивана друг против друга, а у лестницы большую барную стойку — ступенчатую, для людей разного роста. В середине комнаты нарисовал витую лестницу и шест, как в казармах у пожарных. Предложил уткам взглянуть на чертеж. И тут ему показалось, будто они не совсем довольны.

Все также стоя на коленях, Андрес откинулся и стал смотреть, чего не хватает. Открыл еще одну бутылку пива, выпил, разглядывая свой чертеж, и наконец пришел к выводу, что забыл главное. Снова поточил палку и склонился над землей.

Сначала он начертил букву Ф, вальяжно развалившуюся на одном из диванов, и К, возлежащую на другом. Потом вывел две маленьких «д» с одной стороны стойки и большую Д — с другой. Наконец дотянулся до загона для уток и прямо напротив нарисовал большую А.

Выпрямился, взглянул уткам прямо в глаза и, рискуя принять желаемое за действительное, все же решил, что они вполне довольны. Как только он поднялся, утки вернулись в озеро.


Андрес сел на скамейку и принялся рассматривать первый этаж своего дома. Подумал, что мог бы перейти теперь ко второму, но вместо этого вытащил из кармана телефон.


— Алло!

— El camino del amor. Путь любви.

— Черт! Как это ты вспомнил?

— Сам не знаю… Ты в порядке?


Джозеф положил ручку и коробку из-под пиццы возле себя на диван.

— Да, — ответил он.

— А как пицца?

— Ну… пицца сгорела.

— А книга?

— Движется, уже всю коробку исписал.

— Какую коробку?

— Из-под пиццы… я на ней пишу.

— У тебя бумага кончилась?

Джозеф попытался придумать хоть какое-нибудь объяснение, но не смог.

— Не знаю… так получилось.

— Дамы и господа! Новую книгу Джозефа Овальски вы найдете в нашем отделе замороженных продуктов!

Джозеф заставил себя улыбнуться:

— Свежесть стиля гарантирована, — сказал он.

— Для летней жары то, что надо!

— Читать только в шортах!

— Заедая мороженым! Вот-вот, реклама отличная!

— Пожалуй. Но не уверен, что не выброшу все это в мусорное ведро.

— С чего вдруг?

— Не знаю… Это все самообман, — ответил Джозеф. — И потом, это слишком личное.

— Ну и хорошо, что личное! Ты же не телефонный справочник пишешь!

— Видит Бог, предпочел бы.

— Отстань ты со своим Богом! Пиши дальше.

— И все же…


Джозеф не договорил. Встал и пошел к бару в гостиной.

— И все же — что?

Джозеф налил себе стакан виски, отхлебнул.

— Зачем все это?

— Вечный вопрос.

— Знаю, знаю, — сказал Джозеф. — Франсуаза спит?

— Не знаю.

— Так спроси.

— Думаешь, стоит?

— Ну да… Если она не ответит, значит, спит. Если ответит «да», значит, хочет убедить тебя, что спит, но на самом деле не спит… Если ответит «нет», значит, точно не спит.

— Не могу, я не дома.

— А где?

— На скамейке у озера… Сижу и пиво пью.


Джозеф улыбнулся, с наслаждением отхлебнул еще виски.

— А я думал, ты завтра с утра работаешь, — сказал он.

— Но оно еще не наступило.

— Скоро наступит.

— Тем более, надо воспользоваться моментом.

Джозеф попытался представить себе брата, скамейку, озеро.

— И как, хорошо тебе? — спросил он.

— Да… Тут вот одна утка не вынимает голову из воды уже добрых пять минут.

— Может ей нужно помочь?

— Не думаю. Наверное, у нее есть на то причины.

— Какие?

— Не знаю… Может, ей хочется побыть одной.

— Уткам повезло, они могут себе это позволить, когда захочется.

— Конечно, повезло, хотя бы потому что они утки.

Джозеф попытался представить себе утку, похожую на брата:

— Может, в другой жизни ты будешь уткой?

— Очень на это надеюсь.

— Это надо обсудить… мы не можем потерять друг друга.

— Да, и надо будет попросить Джеймса подкармливать нас хлебом.

— И рисовать нас.

— Вместе с Дже… вместе со своим младшим братом.

— Надеюсь, вы не собираетесь его тоже назвать Джеймсом?.. Ведь если Джеймс выбрал себе такое имя, это не значит, что брат поступит также.

— Да нет, не волнуйся. У него уже есть хорошее имя, Франсуаза придумала.

— Думаешь, он согласится?

— Откуда мне знать?.. А ты бы свое хотел поменять?


Джозеф несколько мгновений вспоминал свое собственное имя.

— Нет. Не хотел, по крайней мере до отъезда Клары.

— А потом?

— Бывало. То есть не то чтобы поменять… а просто от него избавиться.

— У тебя возникнут проблемы.

— Именно поэтому я этого и не сделал.

— А твой герой, ну, этот парень, о котором ты пишешь, — его-то как зовут?

Джозеф вздохнул.

— То-то и оно, что пока никак.

— Ничего, со временем придумаешь.

— Вряд ли.

— Но с ним ведь кто-то разговаривает?

— Нет, — сказал Джозеф. — Он одинок.

— Ясно. И чем он занимается?

— Ну… Думаю, решил напиться.

— Так он себе имя не придумает.

— А он и не собирается.

— Хотя, с другой стороны… Если он напьется так, что раздвоится, ему придется как-то общаться с самим собой.

— Мне кажется, он готов скорее разорваться надвое, нежели раздвоиться.

— Какая разница?

— Как скажешь.

— Эй, алло! Ты все-таки с братом говоришь!

— Извини, Андрес.

— Еще раз услышу «как скажешь» — повешу трубку.

— Извини.

— Да брось ты извиняться на каждом шагу.

— Не так уж часто я это делаю.

— Слишком часто.

— Как скажешь.

Короткие гудки были ему ответом.


Джозеф улыбнулся. Закурил, взял бутылку, бокал, снова сел на диван. Взгляд его упал на коробку из-под пиццы, и он перечитал текст:

«…А там, в городе, мужчина даже есть не мог — так горько он плакал.

Он плакал так, как плачет тот, кто знает, что слезами горю не поможешь, что слезы не утешат, — и даже если все глаза себе выплакать, от тоски все равно никуда не деться.

Но он все равно плакал, хотя ему хватало ума все это понять: и что слезами горю не поможешь, и что слезы не утешат, — но вот чтобы перестать, ума ему не хватало.

Ума не хватало, потому что он был дурак. Дурак дураком: вернись сейчас его девушка (вдруг бы она поняла по-испански и послушалась пожилой дамы из автобуса, попросила водителя повернуть обратно, перепрыгивая через ступеньки, взбежала вверх по лестнице их дома, распахнула дверь их квартиры и упала в его объятия), — он все равно не смог бы перестать плакать.

И все же ему хватало ума, чтобы ни на миг не поверить в то, что такое возможно.

Ведь девушка уезжала. И уезжала всерьез.

Сейчас она была на вокзале и думала, как ей быть дальше. Вспомнила пожилую даму, постаралась представить ее уткой и выбрала Испанию.

На какое-то мгновение она впервые перестала думать о нем и стала думать об Испании — что она о ней знает. Она почти ничего о ней не знала, но и этого хватило, чтобы перестать думать о нем. Потом она пошла к кассе, купила билет и села в поезд.

И только здесь она снова стала думать о нем. Закрыла глаза и сразу же открыла: не выдержала, не хотела видеть то, что увидела с закрытыми глазами. Больше она глаз не закрывала, распахнула их пошире в ожидании, когда они закроются сами собой от усталости и она заснет спокойно, без дрожи в теле.

Наконец слезы иссякли, но тоска осталась, и он закрыл глаза, потому что с открытыми видел ее повсюду, в каждом уголке своей большой квартиры, и это было невыносимо.

Так, с закрытыми глазами, он съел пиццу и встал, чтобы перейти из кухни в гостиную, держась руками за стены, но по дороге споткнулся обо что-то — обо что он так и не смог ни понять, ни догадаться, потому что даже падал, не открывая глаз, а падал долго, в замедленном темпе — наконец приземлился, небольно ударился и затих.

Она так и держала глаза открытыми, и заснуть у нее не получалось. Рассматривала других пассажиров, пытаясь угадать, что за жизнью они живут. Только чтобы не думать о нем. Она понимала, что вначале будет нелегко, но это пройдет. Будет потом все легче и легче, и скоро, через несколько дней или недель, она придет в себя, почувствует себя счастливой, свободной, независимой от него, который был для нее всем. Она знала, что перед ней — весь мир, новые горизонты, новые люди, они ждут ее. Она все это увидит, но прежде она должна перестать видеть его, и она старалась это сделать с широко открытыми глазами.

Лежа с закрытыми глазами на полу своей большой квартиры, он готовил себя к совершенно другому. Он считал, что первая ночь будет самой легкой, потому что она еще не совсем покинула их дом: оставался аромат ее духов, ее вещи, предметы, к которым она прикасалась и переставляла с места на место, но он чувствовал и то, что она все дальше и дальше от него, и чем дальше она будет во времени и в пространстве, тем будет тяжелей. Рот его кривила улыбка, когда он думал об этом, ибо он сильно страдал, но уверенность в том, что дальше будет еще хуже, делала его теперешние страдания терпимее. Дальше ведь будет совсем плохо.

И потому он встал, открыл глаза, тотчас увидел ее и чуть ли не обрадовался этому мгновению — ощущению начала и легкой дрожи, предвестницы долгих мучений. Легкое покалывание, щекочущая боль — по сравнению с тем, что его ожидало. Он сел и налил себе выпить… Постарался удержать все то, что еще оставалось от нее. И почувствовал себя лучше.

Она тоже почувствовала себя лучше. К ней подсел попутчик и заговорил с ней. Она с наслаждением слушала его, упивалась его словами, увлеченная историей его жизни, которую он так любезно взялся ей рассказать. Вот и начались встречи, о которых она мечтала, новые люди, новые горизонты, она нырнула в поток его слов, то и дело кивая и задавая наводящие вопросы, только чтобы он не останавливался и выговорился до конца — узнать о нем все, насытиться, напитаться его жизнью.

Допив стакан, он налил себе другой и понял, что, видно, напьется. Он знал, что делать этого не надо, но момент был подходящий и другого занятия у него не было».


Джозеф выпил залпом стакан и налил себе снова.

Зазвонил телефон.

Джозеф улыбнулся, снял трубку:

— Кря-кря? — сказал он.

— Мог бы и перезвонить.

— Но не я же повесил трубку.

— Счастье твое, что ты мой брат!

— Да, я знаю.

— И чем ты там занимался?

— Пил виски… и ждал, пока ты перезвонишь!

— Дурачок!

— Я не дурачок.

— Значит, дубина!

— Не дубина.

— Тогда просто дурак.

— Я не дурак.

— Иди ты знаешь куда!

— Извини, — сказал Джозеф.

— Ну вот, дерг за мочало, начинай сначала!

— Убитых ноль, Убитых ноль, завязываю.

— Ты там много виски выпил?

— Всего один стакан, — ответил Джозеф, допивая очередной. — А вот теперь уже два.

— А я как раз допил свое пиво.

— Может, зайдешь?

— Нет, скоро рассвет. Чего бы я хотел, так это еще одну бутылочку пива — последнюю.

— Знаешь, некоторые странные люди пьют по утрам кофе.

— Неужели?

— Честное слово… Горячий, сладкий, чудесный!

— Остроумно.

— Но бывает же такое.

— Я попробую, когда вернусь.

— Если вернешься…

— Я всегда возвращаюсь.

— Знаю, знаю, — ответил Джозеф. Посмотрел в пустоту:

— Блажен, кто верует.

— Я верую.

— Вот и хорошо, — сказал Джозеф. Потом на мгновение закрыл глаза.


— Название фильма вспомнила Клара. Она только что звонила Франсуазе.

— Ты с ней говорил?

— Нет, я уже ушел.

— Так… откуда же ты знаешь, что она звонила?

— Я иногда общаюсь со своей женой.

— Телепатия?

— Да… или по телефону.

— Понятно. Мне она тоже звонила… но мне не пришло в голову спрашивать у нее название фильма.

— Наверно, тебе хотелось поговорить с ней о чем-то другом.

— Я хотел бы поговорить с ней о бесконечном множестве вещей, но для этого она должна быть рядом.

— Запиши, о чем…

— Нет, так дело не пойдет. Что ты все талдычешь: пиши, да пиши.

— Ладно, ладно…

— Знаешь, я ведь люблю ее, — после минутного колебания сказал Джозеф.

— Знаю.

— И тебя это не раздражает?

— Да нет, давай, люби… Люби эту девушку по имени Клара…

— Ой-ей-ей! Ты там сколько пива выпил?

— Достаточно.

— Домой собираешься?

— Уже иду.

— А как же утки?.. Что с ними будет без тебя?

— Они прекрасно без меня обойдутся.

— Не уверен.

— Не могу же я бросить детей ради уток?

— Понимаю, — сказал Джозеф.

— Ты уверен?

— Да.

— А я не всегда.

— То есть?

— Видишь ли, иногда… я смотрю вокруг себя… и думаю: может быть, самый лучший отец — это отец, который где-то далеко?.. И отец не обязательно должен быть дураком?


Джозеф налил себе еще один стакан, взял его в руку, но не выпил.

— По-моему, самое замечательное, что я видел в жизни, — это лицо Джеймса в тот день, когда он увидел картонный домик, что ты для него построил… Даже у животных я не видел ничего подобного.

— Он его уже совсем забросил.

Джозеф отпил из стакана и сказал:

— Он хранит его в своем сердце.


— Мне пора, Джозеф.

— Удачного возвращения.

— Спасибо… Подумай, прежде чем выбрасывать свою пиццу!

— Убитых ноль.

— Привет.


Джозеф допил виски, взял коробку из-под пиццы и дочитал то, что там было написано:


«То, что мужчина даже не попытался побежать за ней, не подумал ее догнать и просто позволил ей уйти, означало, что он скорее умен, чем глуп.

И лучшее тому доказательство, что в прошлом он уже не раз бежал за ней, догонял, и если бы он только мог представить на какую-нибудь долю секунды, что это может что-то изменить, он бы согласился, улыбаясь и даже напевая, ползти за ней хоть десять лет в грязи под проливным дождем.

Но это ничего бы не изменило.

Нет, ей нужно было и, что еще печальнее, она хотела уйти, и меньше всего ей хотелось встретить его на своем пути. И она сама прекрасно понимала, что на этот раз он не побежит за ней, что у него хватит ума понять, что этого ни в коем случае делать не надо. Потому он этого и не делал. Оставалось только надеяться, что она случайно где-то на него наткнется.

Но он сомневался, и не без оснований, сможет ли он оказаться в нужном месте, не выходя из дома, и решил, что сможет, потому что это был его единственный шанс — иначе ему не жить. Чтобы не оставалось никаких сомнений, он решил напиться».


Джозеф взял бутылку виски и стал пить прямо из горлышка. А потом написал:


«В конце концов, она заснула.

Незнакомец болтал без умолку, пока она не начала посапывать. Теперь он смотрел на нее и удивлялся, с какой стати такая красивая девушка оказалась совсем одна в ночном поезде. На то могло быть тысячи причин — по крайней мере, две-то уж точно, — но он почему-то был уверен, что она едет к своему мужчине, мужчине своей жизни. Во сне она попыталась устроиться поудобнее и положила голову на плечо незнакомцу. Конечно же, он был не против и даже на секунду позавидовал мужчине, к которому, как он думал, эта девушка прильнула в своих грезах.

Но хотя незнакомец и не ошибался в том, что такой мужчина существует, он напрасно ему завидовал. Она ехала не к нему, а от него.

Если бы этот незнакомец-оптимист, знал об этом, он наверняка бы понял, какое это мучение: заполучить такое сокровище, жить с этой девушкой рядом, видеть ее лицо, открывая утром глаза, тысячи раз ждать ее пробуждения, ее взгляда, улыбки, целовать ее тысячи и тысячи раз — и вдруг лишиться этого навсегда.

Возможно он понял бы и то, что радость от того, что все это у тебя было, не может смягчить боль утраты, потому что боль эта невыносима. А потом еще раз посмотрел бы на эту девушку, спящую у него на плече, и решил бы, что, пожалуй, он был неправ.

Но и в этом он тоже был бы неправ, хотя сердиться на него было не за что».


Джозеф покончил с бутылкой.

Снял телефонную трубку, застыл в нерешительности, положил ее обратно. И закончил свой текст:


«А в это время там, в самом центре спящего города, мужчина был уже пьян в стельку и думал о том, чтобы положить всему этому конец.

Заглянув на дно бутылки, он увидел для себя выход — добровольную смерть, и теперь оценивал его, окончательно сбитый с толку.

Что-то удерживало его.

Он не верил в рай, но что-то подсказывало ему, то ли разум, то ли глупость вместе с опьянением, что он может и ошибаться. И на самом деле верит в него.

И еще он думал, что ничего не может быть ужаснее, чем оказаться в раю без нее, одному среди всех этих прекрасных кущей и плодов. Он представлял себе деревья, зеленые холмы, вечный покой, и понимал, что оказаться там без нее — ну, просто обидно».


Джозеф тряхнул головой и вздохнул. Потом снова снял телефонную трубку.


Клара | Убитых ноль. Муж и жена | Франсуаза