home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Послесловие

Посмертная судьба Александра Куприна оказалась не менее бурной, чем земная. В ней уже участвовали другие люди, создавая другие мифы.

Елизавета Морицовна, по сути, не пережила смерть мужа. Проводив его на Волковское кладбище, она в письмах стала еще настойчивее звать дочь: «К твоему приезду наварила варенья из всех ягод и сотовый мед купила. Мне бы очень хотелось знать точный срок, когда можно тебя ждать?..» (21 октября 1938 года). Однако Ксения так и не приехала. Через год Елизавета Морицовна с ужасом за нее узнала о начале в Европе новой войны, а еще через год — о том, что Париж без боя капитулировал перед германским фашизмом. Связь с дочерью прервалась.

Елизавета Морицовна ухаживала за могилой мужа, на которой в 1939 году появилось надгробие, в своей квартире организовала небольшой музей, вела переговоры с киностудиями и издательствами, переписывалась со старыми друзьями и начала работать над воспоминаниями. Она ни в чем не нуждалась: получила персональную пенсию, к тому же была наследницей половины авторских прав. Другую половину она передала внуку Алеше Егорову. Видимо, от душевной тоски в октябре 1940 года Елизавета Морицовна устроилась на работу в Академию художеств хранителем фотодиатеки. Здесь ее застало начало Великой Отечественной войны, затем блокада Ленинграда.

О годах, проведенных Елизаветой Морицовной в полумертвом городе, известно мало. Она переехала жить в Академию художеств, поближе к людям, была бойцом МПВО, страдала дистрофией, но Ленинграда не покидала, продержалась до лета 1943 года. И вдруг 7 июля решилась на страшный шаг. О том, что тогда случилось, лишь недавно стало известно из письма сотрудника академии, архитектора Германа Германовича Гримма, своему коллеге:

«..в эту “Академическую” идиллию ворвалось вчера событие, хотя и давно назревавшее, и все же тяжелое и грустное: повесилась у себя в комнате Е. М. Куприна. Ее психическое состояние давно уже не вызывало сомнений в тяжком заболевании.

Мучительные мысли о том, что против нее что-то замышляют, о том, что ей чего-то кто-то хочет сделать неприятное... все это нарастало уже давно. Тем не менее никому не хотелось думать о возможности такой трагической развязки. Как ни привычны стали мы за это время ко всякого рода смертям — такая смерть все же производит тягостное впечатление»[425].

Хотя в письме и сказано прямо о тяжком заболевании, то есть душевной болезни Елизаветы Морицовны, все же возникает невольно мысль: а может, ее и вправду травили? И за то, что немка, и за то, что столько лет прожила в эмиграции, и что дочь там осталась. Отсюда уже шаг до версии, озвученной в телефильме «Ксения, дочь Куприна» (2012): якобы Елизавета Морицовна повесилась после того, как кто-то сказал ей, что Ксения погибла во французском Сопротивлении. К слову, Ксения, пытаясь много лет спустя узнать судьбу матери, не поверила в самоубийство, утверждала, что мама была христианка. Она не знала о душевной болезни.

В этой истории, как в любом самоубийстве — все тайна. Тайна и надгробие Елизаветы Морицовны, похороненной в двух шагах от могилы Куприна. Почему на надгробии указаны неверные даты ее жизни: «1885–1942» вместо «1882–1943», и когда оно появилось? Впрочем, здесь может быть объяснение — война, блокада...

Следующим из семьи после Елизаветы Морицовны покинул этот мир Алексей Егоров, внук Куприна. В 1942 году он ушел на Ленинградский фронт, служил в минометном полку, получил медаль «За отвагу». И, лежа в болотах, заработал суставной ревматизм, который дал осложнение на сердце. Он умер 12 июня 1946 года от сепсического эндокардита, в возрасте двадцати двух лет. Столько же прожила его мать — Лидия Куприна, Люлюша. Оба они упокоились на Ваганьковском кладбище в Москве.

Из близких родственников Куприна в СССР остались племянники и племянницы по линии сестер, но у них были в политическом смысле непростые судьбы, и они «не высовывались». О дочери, отказавшейся приезжать на Родину и неизвестно где находившейся во Франции в годы войны, перестали и вспоминать. И вышло так, что наследников у писателя не оказалось, выплачивать отчисления с авторских — некому. Здесь-то о своих правах заявила Мария Карловна. После войны она напомнила о своем родстве с известным писателем, начав публиковать в «Огоньке» фрагменты воспоминаний о нем[426]. Идею написать книгу о Куприне подал ей Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, тогдашний директор Государственного литературного музея.

Мария Карловна не только села за работу, но и постаралась получить право наследства. Вот ее письмо К. Е. Ворошилову (заместителю председателя Совета министров СССР) от 7 октября 1947 года:

«...в 65 лет я осталась без всякой поддержки, располагая лишь персональной пенсией в размере 120 р. в месяц, которую получаю после смерти Н. И. Иорданского — моего второго мужа.

В настоящее время мой преклонный возраст и болезнь сердца лишают меня возможности служить, и начатые мною “Воспоминания об А. И. Куприне” мне часто приходится прерывать из-за необходимости другого литературного заработка.

Этого бы, конечно, не случилось, если бы мой внук был жив.

В течение 10 лет я была женой Куприна и не только морально поддерживала его в его работе, но и старалась создать для нее наиболее благоприятные условия. Несмотря на то, что наши семейные обстоятельства сложились так, что нам пришлось разойтись, тесные, дружеские отношения между нами не прекращались до дня смерти Александра Ивановича.

Во время его пребывания за границей я прилагала все усилия для того, чтобы повлиять на его возвращение из эмиграции на Родину, о чем свидетельствует напечатанное в журнале “Огонек” (№ 36, 1945 г.) письмо ко мне Куприна из Парижа.

В данное время Гослитиздат выпустил однотомник сочинений А. И. Куприна[81*] и авторского гонорара никому не выплачивают, так как мой внук Алексей Егоров, являющийся единственным наследником, умер до выхода однотомника.

Поэтому я обращаюсь к Вам, тов. Ворошилов, с просьбой передать мне авторское право на сочинения А. И. Куприна, принадлежащие моему покойному внуку Алексею Борисовичу Егорову»[427].

Интереснейшее и одновременно банальнейшее письмо, а вместе с ним новые мифы. Оказывается, Мария Карловна была очень близка с внуком Алешей, оказывается, прожила с Куприным целых десять лет. Каково было решение Ворошилова, неизвестно, но, наверное, Мария Карловна не стала бы писать в такую высокую инстанцию, если бы не было предварительных переговоров. Впрочем, чисто по-житейски ее можно понять.

Ее работа над книгой о Куприне, которая получит название «Годы молодости», растянулась надолго. И болезни донимали, и память подводила: ей приходилось писать о событиях сорокалетней давности, и отнюдь не самых ярких в ее жизни, ведь после Куприна у нее было еще очень много всего. Пришлось изучать чужие воспоминания, в частности Веры Николаевны Буниной (напомним, что И. А. Бунин скончался в 1953-м), доверяться памяти других свидетелей их с Александром Ивановичем молодости. Эта работа позволила окунуться в прошлое и Василию Регинину, которого Куприны некогда «прижили в Балаклаве». Она же стала одним из последних его приятных впечатлений. В 1952 году Регинина с громким скандалом исключили из Союза писателей за подготовленные им сборники Демьяна Бедного «Избранное» (1950) и «Родная армия» (1951). Специальное постановление секретариата ЦК ВКП(б) обвинило Василия в грубейших политических искажениях текстов Бедного и запретило ему впредь заниматься работой по изданию художественных произведений. В разгар скандала Регинин скончался, унеся с собой в том числе сотни историй о Куприне, которые так никто и не записал.

Еще до публикации с рукописью Марии Карловны ознакомился Чуковский, отметив в дневнике: «Куприна дала мне почитать свои воспоминания о Куприне. Много интересного, — ценные факты, — но в них нет Куприна — этого большого человека, лирика, поэта, которого изжевала, развратила, загадила его страшная гнилая эпоха. Он выходит у нее паинькой, между тем он был и нигилист, и циник, и трактирная душа, и даже хулиган — у нее же он всегда на стороне добра и высокой морали». Это уже было требование читателя «оттепели», наступившей в стране: правду! Чуковский слишком много хотел; герой рукописи Марии Карловны, которую мы не раз цитировали, и так много пил и дебоширил.

Тем временем стало известно, что в Европе гремит совместный франко-шведский фильм «Колдунья» (1956), по мотивам купринской «Олеси», в котором главную роль исполнила юная красавица Марина Влади, француженка русского происхождения. В СССР тут же взялись за экранизацию «Поединка», которую «Мосфильм» завершил в 1957 году. Госиздат в 1957–1958 годах выпустил шеститомное собрание сочинений Александра Куприна.

В один из дней 1957 года на пороге советского посольства в Париже появилась ослепительно красивая дама, попросила свидания с атташе по культуре. Ее проводили к Василию Николаевичу Окулову, вчерашнему выпускнику Института международных отношений МИД СССР. Он вспоминал:

«Дама прекрасно говорила по-французски, и если бы не лицо, истинно русское, но чуть-чуть скуластое, ее можно было бы принять за француженку. Поздоровавшись, она перешла на великолепный русский, с каким встречаешься теперь только в старых книгах.

Это была Ксения Куприна <...>.

О цели визита Ксения Александровна сказала просто и без обиняков:

“Оказалась в затруднительном материальном положении. Зашла узнать, нет ли для нее в посольстве какой-нибудь работы”. И добавила, что кроме русского и французского свободно владеет английским и немецким языками. Могла бы работать переводчиком, но только устным, поскольку языки учила походя, и писать ни на одном из них, в том числе и на русском, грамотно не умеет. И никаких документов об образовании у нее нет»[428].

Окулов обрадовался: в те оттепельные годы во Францию приезжало много советских делегаций и артистических коллективов, чаще всего без переводчиков, а в штате посольства переводчиков не было. Он тут же предложил Ксении Александровне работать с такими делегациями, и она тут же согласилась.

У них сложились хорошие отношения, и Ксения Куприна кое-что о себе рассказала. Карьера кинозвезды закончилась вместе с появлением звукового кино: это у нее не получалось — ее французский был не безупречен. Пошла на курсы модельеров, стала вполне профессиональным театральным костюмером, но ее «съели». Окончила театральные курсы, работала в одном театре, в другом. Там тоже «ели». И вот наступила полная неопределенность...

Так началось очередное «кремлевское дело», связанное с нашим героем. Окулов вскоре поинтересовался, почему же она, дочь известного русского писателя, не возвращается домой. Ксения Александровна уклончиво ответила, что и хотела бы, да побаивается, совсем отвыкла от России, не хотела бы оказаться «эмигранткой на Родине». Окулов не настаивал, но и не оставлял мысли о громкой политической акции.

События благоприятствовали: летом 1957 года в Париж почти друг за другом прибыли Василий Ажаев, тогда главред журнала «Советская литература» и член правления Союза писателей, и Лев Никулин, в те годы часто приезжавший в Париж для переговоров с Верой Николаевной Буниной о передаче архива ее мужа на Родину. Ксения Александровна их сопровождала и совершенно очаровала обоих. Никулин тогда же, в июне 1957-го, рассказывал на страницах «Огонька», как был у Куприной в гостях, видел у нее архив ее отца. Потом они встречались еще не раз: «Мы простились... в надежде новых встреч, кто знает, может быть, на родной земле»[429].

В своей статье Никулин уже готовил возможное возвращение дочери Куприна. Он и Ажаев убедили правление Союза писателей ходатайствовать перед ЦК КПСС о приглашении дочери Куприна на Родину, упирая на то, что она привезет архив отца. Кремль ответил, что вопрос может быть решен положительно, если Ксения Александровна сама попросит предоставить ей советское гражданство. Окулов с радостью сообщил ей об этом, но она все еще колебалась. Решимости ей добавил неприятный инцидент: ее вызвали в ДСТ (контрразведку МВД Франции), расспрашивали, с кем из сотрудников советского посольства она контактирует, намекали на сотрудничество. Она испугалась и буквально через пару дней принесла Окулову прошение о предоставлении ей гражданства СССР и о разрешении выехать на постоянное жительство в Москву.

Все произошло очень быстро. Союз писателей сообщил Ксении Куприной, что хлопочет о предоставлении ей квартиры, выплате суммы на первичное обустройство, а главное — что Литературный фонд готов купить архив. И вот в начале 1958 года Ксения Александровна стояла на том же Белорусском вокзале в Москве, где 20 лет назад встречали ее родителей. И так же, как они, поначалу поселилась в гостинице «Метрополь».

При ней был большой чемодан с архивом, который, как и обещал, выкупил Литфонд, затем передал в ЦГАЛИ (ныне РГАЛИ). Квартиру на Фрунзенской набережной Куприной выделили далеко не сразу, однако предоставили работу в Московском драматическом театре им. А. С. Пушкина. Главный режиссер был не в восторге от этой эмигрантской звезды, хороших ролей не давал. Ревнивый женский коллектив, конечно, не принял: заграничная штучка, наряды меняет по нескольку раз в день, держит себя королевой. К тому же, несмотря на полувековой возраст, она затмевала шармом молодых актрис, советских девочек, не умевших, конечно, так себя подавать. Среди мужчин, кто с обожанием смотрел на Ксению Куприну, был выпускник Школы-студии МХАТ Владимир Высоцкий, пришедший работать в этот театр в 1960 году. У него кругом шла голова от нереальности этой женщины: дочь Куприна, кинозвезда, из того мира, где жила Марина Влади, актриса из «Колдуньи», в которую он сразу влюбился. Позже Высоцкий с восхищением говорил друзьям о Ксении Александровне[430]: «Невозможно было оставаться равнодушным при виде нее. Она притягивала нас как магнит. И тут не только красота. Какая-то потрясающая, неиссякаемая женственность. “C’est la femme magnifique... C’est la femme fatale”»[82*]. Словом, «куда мне до нее, она была в Париже».

Жизнь все расставила по местам: Ксения Александровна поняла, что здесь, в России, она будет только дочерью знаменитого отца. Ей оставалось блестяще доиграть эту роль, которую она знала с детства. Это был единственный шанс остаться лицом с обложки, и она им воспользовалась. Достаточно посмотреть документальные фильмы с ее участием: «Мне нельзя без России» (1967), «Куприн» (1978) и «Ксения Куприна рассказывает» (1981).

Дочь писателя начала отвоевывать свое место в купринском мифе, тем более что очень скоро узнала о существовании Марии Карловны, а в 1960 году прочитала только что вышедшую ее книгу «Годы молодости». Ничего по существу она сказать не могла, книга описывала жизнь отца еще до ее рождения. Ксении Александровне тоже предложили написать мемуары, и она начала вспоминать. Отрывки появлялись в журналах «Театральная жизнь», «Советский цирк», газете «Литературная Россия». Читая их, Мария Карловна усмехалась: ничего своего, сплошная компиляция. И готовила второе, дополненное издание своей книги «Годы молодости». В 1966 году, за несколько месяцев до ее выхода, она скончалась. Похоронена на Введенском кладбище в Москве.

Теперь Ксения Александровна осталась единственным авторитетным свидетелем и за отпущенное ей время успела сделать многое для памяти отца. Прежде всего, выпустила мемуары «Куприн — мой отец» (1971, 1979): они продолжили книгу Марии Карловны, рассказывая о жизни писателя после расставания с первой женой, об эмиграции. Название всегда казалось нам каким-то неформатным, пока мы не наткнулись на мемуары Тура Гамсуна «Кнут Гамсун — мой отец» (1952). Случайная аналогия или нет?..

Популяризируя свою книгу, Ксения Куприна много ездила по стране и в сентябре 1971 года оказалась в маленьком городке, в реальность которого мало верила. Отец всегда рассказывал о нем как о сказке, мечте, где живут люди-исполины, цветут волшебные сады... Ксения Александровна стояла на набережной Балаклавы, в то время базы подводного флота.

Поначалу недоумевала: где город-сад? Где чудо-бухта? Ряд скучных тополей, у причалов — субмарины, в воздухе — пыль и скрежет со стороны карьера. А вот и участок отца, о котором он рассказывал чудеса. Ксения Александровна даже рассмеялась: голая скала, бесплодная земля. Но потом появились они — гомеровские «лестригоны», застенчивые обитатели берегов древней бухты, прокопченные рыбаки с чертовщинкой в глазах. И все стало на свои места.

Незадолго до смерти Ксения Александровна, уже тяжелобольная, успела приехать на открытие музея и бюста Куприна на его родине, в Наровчате. Передала в музей личные вещи родителей. 8 декабря 1981 года ее не стало. Она скончалась в Москве, но по завещанию была похоронена рядом с отцом и матерью на Волковском кладбище в Ленинграде.

А потом страны, открывающей музеи писателям и дающей улицам их имена, не стало. Никто никому больше был не нужен. Свобода, брат! Парад суверенитетов. Тут и случился удивительный поворот купринской посмертной судьбы. В начале 1990-х годов «открыли» Балаклаву, до этого «закрытую» как стратегический объект. Подводный флот и все военные объекты вывели, и городок стал практически тем же, чем был при Куприне. Всю бухту заняли лодки аборигенов, которые, подобно лестригонам начала XX века, повезли туристов по всем морским маршрутам, развлекая их байками о Куприне. Александр Иванович стал героем местного фольклора, и его балаклавские похождения довольно органично вписывались в быт курортной бухты, в одуряющие запахи жареной барабули, будоражили кровь токами местного вина. Genius loci Александр Куприн придал своим именем иное содержание истории маленького городка.

В 2009 году здесь поставили памятник писателю. Он вернулся в Балаклаву и — стоит на набережной, опершись на кованую решетку ограды, смотрит на море, на туристов с аквалангом, на детей с плавательным кругом... Жизнь продолжается, меняется, а Куприн остается в самой ее гуще.

Кто может точно сказать, сколько людей ежегодно уезжает отсюда с одной мыслью:

— Приеду домой, обязательно прочту «Листригонов»!


предыдущая глава | Куприн: Возмутитель спокойствия | Основные даты жизни и творчества А. И. Куприна