home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



«Папочка»

В районе Пасси, на рю Ранеляг, в бистро мадам Бюссак появился новый посетитель. Почти ежедневно он возникал на пороге, учтиво произносил «Мсье, мада-ам!» и направлялся к стойке. Мадам Бюссак, огромная, тучная, большеглазая, знала, что он закажет красное ординер, а если поцелует ей руку и протянет букетик, то попросит о кредите. Иногда он приходил не один; занимал столик, разливал вино и произносил непонятные для нее слова: «Ну, поздороваемся». А вот этого мадам не могла знать: что сидящий с ним господин с изможденным лицом и запавшими глазами — русский писатель Иван Шмелев, а другой, нервный, с обширными залысинами и донкихотской бородкой — поэт Константин Бальмонт. Часто посетителя забирали отсюда жена и дочь, и Бюссак слышала, что они называли его «папочка». Она тоже стала звать его «papa Kouprine», иногда целовала в лоб, долго не верила, что он писатель, пока однажды не получила от него в подарок толстый журнал на незнакомом языке. Водя пальцем по страницам, он показывал: вот тут написано о ней, о мадам Бюссак! А вот тут сказано, что она «истинная староста Пасси».

Журнал был «Современные записки», а строки о мадам вошли в роман «Жанета». В подзаголовке «Принцесса четырех улиц» Куприн увековечил пространство, в котором прожил десять лет: квадрат, очерченный рю Ранеляг, Моцар, Асомсьон и бульваром Босежур. Ему нравилось здесь: в пяти шагах Булонский лес, некогда непролазная чаща, а ныне прекрасный парк. Он будоражил воображение: «Огромные, старые, вековые деревья, когда-то видевшие под своей сенью Виктора Гюго, Альфреда Мюссе, Бальзака и обоих Дюма, недоверчиво и устало поскрипывают и недовольно кряхтят» («Жанета»). Наверное, они еще помнят тех, кто сшибался здесь в поединках, и знают, что тут «ходят по вечерам белые привидения, духи людей, погибших давным-давно на дуэлях в Булонском лесу и лишенных церковного покаяния» («Жанета»). Куприн ходил сюда смотреть состязания лошадей, любил ранним утром устроиться на скамеечке и что-то писать. Наверняка сравнивал с гатчинским Приоратским парком, вспоминал Сапсана... Как-то его встретил Алексей Толстой, рассказывал, смеясь: «Совсем мы мохом обросли. Видел сегодня Куприна. Сидит, гладит рыжего кобеля и счастлив»[364]. О том, чтобы завести собственную собаку, теперь не могло быть и речи: съемное жилье, соседи...

Первым адресом Куприна в этой «стране из четырех улиц» стали две комнаты в огромной мрачной квартире рю Ранеляг, 137. Бистро мадам Бюссак находилось в соседнем доме, и, конечно, ему там больше нравилось. По старой петербургской привычке писатель даже получал почту на адрес кафе. Весной 1922 года ему пришлось вспомнить о том, что он «папочка» не только для Ксении.

Пришло письмо от Лиды. О ней он ничего не знал со времени бегства из Гатчины. Дочь просилась к нему в Париж; в Москве, где она обосновалась, ей не нравилось. Делать она ничего не умела, максимум, на что ее хватило, это выучить разные характерные танцы и мечтать устроиться в какой-нибудь увеселительный сад. Рассказывала, что была в его гатчинском доме. Там жили солдаты, а в бывшем отцовском кабинете — военком, человек вполне интеллигентный, понимавший, что брошенный здесь архив Куприна нужно сдать в Наркомат просвещения, Луначарскому (заметим, что так он и сделает). Ничего из вещей Лиде не отдали.

Александр Иванович, знавший, что газету Иорданского «Путь» финны в конце концов закрыли, а его самого выслали из страны, с удивлением читал, что теперь Иорданский за заслуги принят в Кремле, вступил в партию большевиков и служит в Комиссариате иностранных дел. Куприн полагал, что Мария Карловна с ним несчастлива, но Лида огорошила: «Что касается мамы, то она с Иорданским последние два-три года живет на редкость счастливо, гордится его патетической (политической. — В. М.) карьерой, вовремя с ним соглашается, бывает постоянно в Кремле, ругает белых, хвалит коммунистов. Живут они оба очень хорошо, ни в чем не нуждаются. Мама довольна своей судьбой <...> Они оба стали такими примерными супругами на старости лет, что остается только удивляться, — никогда не ссорятся, воркуют как голубки...»[365]

Час от часу не легче! Теперь бывшая жена вращается в большевистских верхах. Дальше — больше: Лида писала, что мама с Иорданским как-то были в Кремле и там говорили им о том, что хорошо бы Куприну вернуться, что есть возможность и дом в Гатчине возвратить, а уж о гонорарах и беспокоиться нечего. «А так как ты еще вдобавок знаком с Луначарским, — советовала Лида, — то тебе стоит только написать ему».

Ну что это, простодушие или провокация? В ответном письме Александр Иванович сделал вид, что недопонял, признался, что уехать из Парижа и сам не прочь, но пока в раздумьях куда: Прага? Рига? Каунас? Дочери же советовал даже не мечтать о Париже, здесь не прожить. И не удержался: «Увидишь маму — передай ей от меня и Лизы самый искренний, сердечный привет. Я ей верный друг. Да пусть написала бы два слова мне, потихоньку от своих. Я никому не покажу...» «Два слова» он получит только через год и узнает, что скоро станет дедом: Лида второй раз вышла замуж и ждет ребенка.

Куприн никогда не забывал Марию Карловну. Тэффи удивлялась, что он так любит аромат духов «La Rose Jacqueminot». Она не знала, что это были любимые духи его первой жены и напоминали о ней.

Александр Иванович тяжело и растерянно переживал наступление старости. А ведь у него была молодая жена: Елизавете Морицовне едва исполнилось сорок. Возможно, понимание, что женская любовь уходит в область воспоминаний, впервые пришло к нему два года назад, в Гельсингфорсе.

Это один из загадочных сюжетов биографии писателя. Сохранились его письма к некоей Наташе, которой он пытался признаться в любви с помощью перевода стихотворения Джозуэ Кардуччи «Вечно» о любви старика к молодой женщине:

«Ты смешон с седыми волосами...»

Что на это я могу сказать?

Что любовь и смерть владеет нами?

Что велений их не избежать?

..................................................

И никто на свете не узнает,

Что годами, каждый час и миг,

От любви томится и сгорает

Вежливый, почтительный старик.

Но когда потоком жгучей лавы

Путь твой перережет гневный рок,

Я с улыбкой, точно для забавы,

Благодарно лягу поперек.

Стихи Куприн писал Наташе от руки, а в марте 1920 года напечатал в гельсингфорсской «Новой русской жизни». К ним он питал особое пристрастие и позже, в парижском «Отечестве» (№ 3), печатал уже без указания, что это перевод. Их же вписал в дневник Лазаревскому 25 декабря 1921 года, подчеркнув первую строку и советуя обратить на нее пристальное внимание.

Позже стихи стали романсом, а потом родилась легенда, которую мы знаем от Тэффи. Надежда Александровна рассказала, что стихотворение «Вечно» «открывало тайный уголок романтической души Куприна»: «Никто не знает, что три года подряд 13 января, в канун русского Нового года, он уходил в маленькое бистро и там, сидя один за бутылкой вина, писал письмо нежное, почтительно-любезное все той же женщине, которую почти никогда не видел и которую, может быть, даже не любил. Но сам он, Александр Иванович, был выдуман Гамсуном и, подчиняясь воле своего создателя, должен был тайно и нежно и, главное, безнадежно любить и каждый раз под Новый год писать все той же женщине свое волшебное письмо» («Моя летопись»).

Кто была эта женщина? Та же неведомая Наташа? Или, может быть, наш герой решился на увлекательный эксперимент и перенес в жизнь сюжет своего «Гранатового браслета»? Может, он писал Людмиле Ивановне Любимовой, прототипу княгини Веры из рассказа? Она тоже оказалась в Париже, и они встречались. Современник оставил интересное свидетельство: «Однажды, на каком-то приеме, Александр Иванович представил меня очень представительной, красивой даме. Сам он был явно взволнован (курсив наш. — В. М.). Я потом спросил:

— Кто это?

— Это героиня моего “Гранатового браслета”.

Взволновался и я... Дама была Л. И. Любимова»[366].

Но охотно допускаем и то, что это была мистификация: пусть думают, что у Александра Ивановича роман, что он еще кружит головы. Окончательно с Женщиной Куприн простится в грустной повести «Колесо времени» (1929). В том же 1929 году случится характерный эпизод, о котором рассказала Нина Берберова, в то время молодая, привлекательная дама. Как-то она осталась с Александром Ивановичем один на один и призналась ему, что его «Яма» в юности произвела на нее ошеломляющее впечатление, открыла неизвестные сферы жизни. Тот вяло выслушал, потом достал из вазы вишню и попросил Берберову взять ее зубами за хвостик.

«Вишня повисла у меня на подбородке. Он придвинулся ко мне и осторожно взял вишню ртом, почти не коснувшись меня. Когда он выплюнул косточку, он сказал:

— Это — моя последняя стадия.

Мне стало его жалко»[367].

Итак, состарившийся «папочка» часами просиживал в бистро мадам Бюссак и грустил, что «смешон с седыми волосами». Фигурально, конечно, потому что седины у него как раз было мало, чем он гордился. К тому же Бунин позволил ему снова почувствовать себя молодым: собрался венчаться с Верой Николаевной и пригласил его быть шафером. Летом 1922 года Иван Алексеевич наконец получил развод из Одессы от Анны Цакни, на которой женился еще в пору их угарных бунинско-федоровско-купринских люстдорфских дней. Бунин конфузился, понимая, как все это выглядит со стороны, даже от певчих отказался: «И так стыдно».

Вера Николаевна, впервые в 41 год выходившая замуж, записала в дневнике:

«Сегодня мы венчались. Полутемный пустой храм[67*]... весь чин венчания, красота слов, наконец, пение шаферов (певчих не было) вместе со священником и псаломщиком <...> я чувствовала, что совершается таинство <...>

По окончании венчания все были взволнованы и растроганы. Милый “папочка” так был рад, что я его еще больше полюбила. <...>

Из церкви поехали домой. <...> Меню: семга, селедка, ревельские кильки, домашняя водка, жареные почки и курица с картофелем, 2 бутылки вина, мандарины, чай с грушевым вареньем, которое превратилось почти в карамель. Ал<ександр> Ив<анович> ласково упрекал Яна, что он мало приготовил водки».

От Буниных, с рю Жак Оффенбах, где когда-то жили, Куприны возвращались к себе, но уже не на рю Ранеляг. К этому времени они сняли по соседству, на бульваре Монморанси, 1-бис, квартиру в «подвале», на первом этаже. Пусть это было непрестижно, зато окна выходили в крошечный палисадник, где Александр Иванович мог сажать цветы. И главное — рядом проходила окружная железная дорога с привычным и необходимым ему грохотом поездов.

Эта квартира, где Куприны проживут 10 лет, станет известным адресом русского литературного Парижа и запомнится многочисленным гостям. Главным образом, из-за «духа дома» — важного, толстого, ленивого кота по кличке Ю-ю. Его знал «весь Пасси»: кот был так умен, что ходил к метро встречать хозяев. Одна из посетительниц Куприных вспоминала, что по пути в кабинет писателя нужно было заглянуть в столовую, где Ю-ю обычно дремал на батарее, и пожать ему лапу: «Говорить об А. И. и умолчать о коте нельзя — хозяин обидится. Кот — член семьи, разговаривают с ним серьезно и иногда страдают от его плохих настроений. Вдруг притворится кот несчастным и обиженным и назло всем начнет есть солому на кухонной метле — полюбуйтесь, до чего вы меня довели!»[368] Даже те, кто не бывал у Куприных, знали о нем из рассказа «Ю-ю» (1925).

Многие вспоминали обстановку кабинета, который Александр Иванович окрестил «аквариумом»: здесь были зеленые обои. Традиционный грубо отесанный стол, исписанный автографами. На стенах (в разное время) — известный снимок писателя с Сапсаном, портреты Чехова и Толстого с автографами, портрет Ивана Заикина, виды Гатчины и рисунки Ксении. Кабинет не был, что называется, «святая святых», Александр Иванович охотно его показывал, столь же охотно прерывал работу, если кто-нибудь приходил. «Политику» или «клевету», как он называл свою публицистику, давно считал ерундой, а творческое вдохновение посещало его все реже.

По близости с новой квартирой, на рю Доктор Бланш, быстро обнаружился новый «штаб»: кабачок «Au pelouse» («Лужайка»). Куприн прозвал его «Собачьим кабачком», потому что хозяйка держала целый выводок собак редкой охотничьей породы «голубой овернский брак». Весной 1924 года — мы чуть забегаем вперед — наш герой приведет сюда только что прибывшего в Париж Александра Михайловича Гликберга, известного в литературном мире под псевдонимом Саша Черный. Они были знакомы еще по Петербургу, но близко сошлись только теперь, в эмиграции.

Судьба послала Куприну Друга, который, как нам кажется, смог занять в его душе пустующее место Батюшкова. Саша Черный тоже был благородный и светлый человек с редкими донкихотскими качествами[68*]. Как и Куприна, его трясло от политики и от собратьев-эмигрантов; он предпочитал общаться с детьми и животными. Выпить тоже не отказывался. «Алкоголь его сгубил, — вспоминала о Саше Черном современница, — хотя пьяницей, как стал Куприн, его приятель, не был»[69*].

Жена Саши Черного Мария Ивановна Гликберг, дама почтенная, деловая, в прошлом преподаватель столичных Высших женских курсов, стала ближайшей подругой Елизаветы Морицовны Куприной. Мы с Марией Ивановной еще встретимся.


* * * | Куприн: Возмутитель спокойствия | С коммунистическим приветом!