home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




8

Солнце буйно врывалось в зарешеченное окошко камеры. Тусклые мышино-серые стены окрасились желтыми пятнами. Поскольку помещение гарнизонной гауптвахты почти пустовало, Шелест договорился с начальником караула использовать его для допросов. Место уединенное, никто не помешает, по коридору ходит часовой. К единственной в камере табуретке принесли еще две для нас с капитаном.

Когда конвоир привел Вышневца, я вначале бывшего сослуживца не узнал. Куда девалась выправка, которой Жорка всегда гордился! Теперь это был сгорбленный, с опущенной головой пожилой человек. Прежде округлое сытое лицо осунулось, щеки впали, а хитрющие, ехидно поблескивающие голубые глазки поблекли.

— Приземляйся, Вышневец, — предложил Шелест, кивнув на табуретку, стоящую у другого конца стола. — Небось набегался так, что ноги едва держат.

Жорка покосился на меня, сидевшего со стопкой бумаги и ручкой в руке. Мне показалось, он прошипел — «холуй». Но Валет не издал ни звука. Молча, исподлобья недобро глядел на следователя, явно не собираясь отвечать на вопросы.

Достав из кармана распечатанную пачку «Кэмела», Шелест протянул ее Вышневцу. Тот вскинулся. Недоверчиво, сомневаясь в искренности офицера, взял сигарету, с наслаждением затянулся ароматным дымком и как-то сразу обмяк.

— Вот что, Георгий, давай-ка просто поначалу порассуждаем, — предложил капитан. — Все твои прежние показания у меня есть, можешь не повторяться. Что тебя ждет за убийство товарища и дезертирство, тоже знаешь. Как и то, что чистосердечное признание облегчит наказание. Так?

— Я все сказал, больше не намерен, — хмыкнул Валет.

— Слыхал. Но меня интересует другое, — возразил Шелест.

— Небось, откуда у солдата появилось оружие? — осклабился Валет.

— И это, и еще многое другое. Но прежде чем ты ответишь на мои вопросы или не ответишь, — протестующе поднял руку капитан, видя, что Жорка намерен сразу отмести всякие «если», — послушай. Насколько мне известно, у тебя в поселке Листвяном живут мать, сестры и прочие родственники.

— Какое это имеет значение? — набычился Валет.

— Большое. Если тебя приговорят к длительному сроку заключения, как они к этому отнесутся?.. Правильно, переживать будут, немало слез прольют. Ты у них единственный сын и брат.

— На жалость бьете? — Лицо Вышневца стало серым, как стены камеры, которые уже не окрашивало золотистым цветом закрытое облаком солнце.

— Ошибаешься, — спокойно сказал Шелест, — просто нарисовал реальную картину. Вот завтра не станет того же Иванцова. У матери он единственный сын. Перенесет ли она такую утрату?.. А послезавтра, скажем, погибнет другой твой бывший сослуживец — туляк Иван Зарубин. Сколько горя будет в его доме! А за ним последует если не подельник, то уж точно однокамерник Виталий Букетов. Следующим на очереди станет и вовсе безобиднейший парень, который и мухи не обидит, Лева Арончик…

— Не пойму, товарищ капитан, зачем вы все это говорите?

Вышневец, не улавливая логики, явно растерялся. Допрос был странным, не похожим на предыдущие. Я тоже, откровенно говоря, не представлял, куда повернет капитан.

Выдержав паузу, Шелест затушил в пепельнице, сделанной из снарядной гильзы, сигарету и снова, еще более доверительным тоном, заговорил:

— Хочешь, открою секрет, Вышневец? Только держи язык за зубами. Я не зря сказал, твои бывшие товарищи могут завтра-послезавтра погибнуть, потому что у боевиков постоянно пополняется запас оружия и боеприпасов. Откуда они их получают?.. Да, да, ты верно подумал, со складов российской армии. Вот ведь какой парадокс: наши солдаты гибнут от наших же снарядов!

— Не может быть! — вскинулся Валет.

— Еще как может. Улавливаешь, гражданин Вышневец?

— Но неужели… — начал было Валет и осекся, боясь сказать лишнее.

— Правильно. Как утекает имущество с наших складов и кто повинен в том, мы еще не знаем. Пока! Но будь уверен, установим. Только сделать это лучше раньше. Понял, в чем заключается твоя роль?..

— Хотите сделать из меня суку? — взвизгнул Валет. — Не выйдет!

— Ну, зачем же ставить вопрос в такой плоскости, — возразил капитан. — У тебя есть возможность спасти жизнь твоих сослуживцев, а негодяев, торгующих смертью, мы все равно найдем — с тобой или без тебя.

Жорка хотел что-то возразить, открыл даже рот, но Шелест остановил его повелительным жестом:

— Спокойно, Вышневец, я не склоняю тебя к предательству, не требую немедленных признаний, но призываю подумать. А к каким выводам придешь — дело собственной совести. Не захочешь, насиловать не буду.

Шелест поднялся, позвал караульного и приказал увести арестованного. Мы остались вдвоем. Казалось, Валет должен был вот-вот расколоться. Он дозрел, стоило ли прерывать допрос… Однако Шелест был иного мнения.

— Ты когда-нибудь ходил на охоту с собакой? — спросил он. — Не доводилось? Жаль. А то бы увидел, как умное стремительное животное, вопреки природному инстинкту, делает стойку перед дичью. И никогда раньше времени, пока не услышит команды, не двинется.

— Странная аналогия.

— Нисколько. Я ведь тоже сейчас стойку сделал. Теперь остается ждать. Вышневец, на которого столько давили, вполз под панцирь. Но поскольку он еще молод и, полагаю, не до конца испорчен, должен открыться. Шоковая терапия, Костя, штука весьма полезная и чаще всего дает отличные результаты…

Замысел Шелеста был, конечно, оригинален, и было бы здорово, если бы он осуществился. Важно ухватиться за постоянно ускользающий конец ниточки, а ухватившись, размотать клубок. Но если честно, я сильно сомневался в Валете. Слишком хорошую школу прошел парень за колючкой и прекрасно знал, чем карается предательство в зэковской среде.

Однако вскоре выяснилось, что ошибался все-таки я. План Шелеста сработал, хоть и не сразу. До того, как Жорка признается, произойдет еще немало событий, оказавших большое влияние на жизнь окружающих меня людей. Война вообще полна неожиданностей и крутых поворотов. На ней исключено размеренное течение жизни, регламентируемое в армии уставом.

Первое непредвиденное событие произошло буквально на следующий день. На рассвете басаевская банда напала на блокпосты неподалеку от Ачхой-Мортана, где располагался мой первый взвод. Завязался бой. Боярышников — а он оказался именно там — передал в полк по рации, что боевиков много, лезут они остервенело и необходимо подкрепление.

Как только до меня дошла страшная весть, я тут же решил, что непременно должен быть там вместе с ребятами. Получается, друзья-товарищи сражаются, могут погибнуть, а ты, шкура, отсиживаешься в тылу, прикрываясь благовидным предлогом! Кто же после этого будет тебя уважать? Не только сослуживцы посчитают Иванцова ловчилой и трусом, а сам стану презирать себя…

Шелест мог не отпустить, поэтому я не поставил его в известность — вскочил в первую же машину, отправляющуюся с группой солдат второй роты в направлении Ачхой-Мортана, и был таков. Какой-то старлей цыкнул было на меня, но я объяснил ситуацию. Стремление быть вместе с товарищами пришлось офицеру по душе, и он согласился на присутствие солдата из другой роты.

На подъезде к Ачхой-Мортану послышались отдаленные звуки разрывов снарядов. Все более явственно стали слышны пулеметные очереди и свист мин, кончающийся хлопком, напоминающим звук открываемой бутылки с шампанским.

— Неслабо, видать, гады навалились, — сказал старлей и, постучав по кабине кулаком, приказал остановить машину. — Сходим! — скомандовал он. — Дальше двигаться на нашем драндулете опасно.

— Почему же вам не дали бээмдэшки?

— Машины скоро подойдут, — отозвался старлей, — мы вроде скорой помощи.

Он приказал развернуться в цепь и двигаться короткими перебежками. Пулеметы поставили на флангах. Стрельба становилась все явственнее. Теперь уже можно было различить дробное таканье автоматных очередей и даже увидеть вспышки разрывов снарядов. Оказавшись рядом со старшим лейтенантом, я попросил:

— Разрешите с несколькими ребятами рвануть туда. За увалами небольшой группе можно проскочить незаметно.

— Торопишься, солдат? — усмехнулся взводный. — Правильно. Бери пяток бойцов — и вперед!

Я выбрал усатого сержанта, показавшегося надежным, крепыша ефрейтора, в упор смотревшего на меня и как бы просившегося в дело, и еще трех солдат постарше.

— Как зовут тебя? — спросил сержант. — Костей? А меня, так и быть, окликай Мишкой…

Я догадался: парня задело, что он попал под начало рядового.

Прикрываясь складками местности, мы бегом выдвинулись к изгибу шоссе. До блокпоста отсюда было рукой подать. Неподалеку на дороге торчал сломанный пополам шлагбаум. Похоже, возле него разорвалась ракета, расщепив полосатую балку на две части. Неподалеку виднелись окопы, откуда наши ребята вели огонь. Вспышки выстрелов мелькали также в амбразурах блиндажа, расположенного чуть правее. Поскольку стрельба велась вкруговую, стало очевидно: взвод, или то, что от него осталось, обложен боевиками со всех сторон.

— Что будем делать, Михаил? — спросил я сержанта. — Эта сволота вот-вот наших ребят сомнет.

— Самое время дать им прикурить, — злобно проворчал усач и, обернувшись к солдатам, крикнул: — Цели видите? По «духам» — огонь!

Шесть автоматов ударили одновременно. Бандиты явно не ожидали нападения сзади. По их расчетам подмога прибыть так скоро не могла. Они замерли в нерешительности, потом вскинулись и побежали теперь уже в нашу сторону. Стреляя на ходу, вражины двигались короткими перебежками, прикрывая друг друга огнем, и быстро приближались. Догадались, конечно, по нашим редким выстрелам, что за увалом находится всего лишь небольшая кучка солдат.

Мы встретили бандитов длинными автоматными очередями, отвлекая на себя часть сил, штурмующих блокпост. Но только с одной стороны, с другой же бой не ослабевал. Командир боевиков не мог не понять, что подходит подкрепление, и стремился как можно скорее разделаться с маленькой группой солдат.

Рядом плюхнулся старлей, приведший за собой остатки взвода.

— Как обстановка? — спросил он отрывисто.

— Отвратительная, — ответил я. — «Духи» жмут с другой стороны. Их много, наши могут не выдержать. Необходимо спешить, иначе выручать будет некого.

— Ты прав, солдат, — бросил старлей и распорядился: — Огонь прекратить! Гранаты к бою. Подпускаем поближе!..

Стрельба с нашей стороны стихла, вызвав у противника минутное замешательство. Но в следующее мгновение «духи» с новым энтузиазмом рванули к нам с остервенелым криком «Аллах акбар!». Их искаженные ненавистью лица были хорошо видны.

По моему разумению, следовало уже пустить в ход «карманную» артиллерию, но старший лейтенант, как я позже узнал, воевал здесь еще в первую чеченскую. Он, обладая завидной выдержкой, подпустил атакующих совсем близко и только после этого скомандовал:

— Гранатами — огонь!

Зато и эффект был впечатляющий. Цепь боевиков сразу поредела. По команде старшего лейтенанта взвод ринулся в контратаку. Мы быстро преодолели отделяющее от боевиков расстояние. Завязалась рукопашная, а тут уж десантникам, владеющим спецприемами, нет равных. Вскоре мы достигли блокпоста. Я спрыгнул в траншею и нос к носу столкнулся с ротным.

— Иванцов? — воскликнул он. — Ты-то здесь как?

— Прибыл к своим со взводом второй роты, товарищ капитан.

Пожалуй, впервые за последнее время он окинул меня одобрительным взглядом, но ничего не сказал, вспомнив, вероятно, все, что связано со мной. Лицо с ввалившимися щеками стало хмурым, недобрым. Глаза — две амбразуры — сузились.

— Сколько людей во взводе? — спросил Боярышников у подбежавшего старлея.

— Было двадцать восемь, товарищ капитан, но есть потери. А у вас?

— К сожалению, осталось мало. Они подползли по-гадючьи и навалились внезапно, — резко бросил Боярышников и зло выругался. — К тому же их в пять раз больше… Распределите своих людей по всей линии траншей. Боеприпасов хватит?

— Так точно! Вот-вот бээмдэшки подойдут.

— Больно долго чешутся. Устал ждать… Я в шесть доложил о случившемся, а сейчас восемь!

Боевики между тем ринулись в новую атаку. Они двигались с трех направлений большими группами все с тем же истошным воплем «Аллах акбар!». И хотя наш огонь прореживал вражеские цепи, но остановить их не мог. Лавина катилась неотвратимо.

— Придется снова отбиваться врукопашную, товарищ капитан. Разрешите мне, — попросил старлей. — У нас свежие силы, а вы прикроете огнем!

— Нет! — отрезал Боярышников и безапелляционно добавил: — В контратаку людей поведу я!

Старший лейтенант поглядел на него удивленно. Не дело старшего командира подставлять себя под пули. Он обязан руководить ходом боя — так трактует Боевой устав. Но спорить молодой офицер не стал. Он не знал, но я-то уловил: ротный рвется в гущу боя навстречу чудовищной опасности, словно ищет смерти. Это не было озарением, просто в душе я его понимал. Капитан, на лице которого были написаны решимость и обреченность одновременно, перешагнул рубеж, когда уже не за что зацепиться в этой горькой действительности.

— Там у меня четверо раненых, — сказал Боярышников. — Они могут еще стрелять. Из своих тоже возьми нескольких человек, хорошо владеющих оружием. Прикроете нас огнем. Остальные, за мной!

Дальнейшее осталось в памяти стремительно сменявшимися рваными картинками. Ротный первым выскочил из траншеи и с криком «Ура! Мать твою!..» рванул вперед. Такой скорости передвижения не припомню. Мы мчались следом за капитаном. Мы не бежали. Мы летели, точно выпущенные из подствольника гранаты. Мы были готовы на все! Боевики это поняли сразу, дрогнули и попятились. Полная ярости волна десантников накрыла их. В ход пошли ножи, приклады, каски и просто кулаки, которыми, зная приемы, можно запросто отправить человека на тот свет.

Совсем близко я увидел ротного. Схватив автомат за ствол, он прикладом размозжил голову какого-то типа в грязном камуфляже. Замахнулся на другого, но тот успел выхватить из-за пазухи пистолет и выстрелить. Боярышников вздрогнул, сделал несколько судорожных шагов и упал. Я бросился к нему. Камуфляж на груди капитана был опален и разорван. Из раны сочилась кровь.

— Санитар, сюда! — крикнул я. — Командир ранен!

Подбежавший молоденький солдатик с медицинской сумкой начал лихорадочно бинтовать офицера. Руки его тряслись. Поддерживая Боярышникова за плечи, я помогал санитару как мог. Сердце готово было выскочить из груди, а в голове билась мысль: лучше бы меня!..

— Потерпите! Потерпите, товарищ капитан! — однообразно приговаривал санитар, продолжая бинтовать.

Ротный захрипел. На губах выступила розовая пена. Глаза закатились — наступил шок.

— Промедол! — крикнул я санитару. — Скорей коли, черт бы тебя побрал!

Вырвав шприц из дрожащей руки растерявшегося вконец медика, я сам сделал укол капитану. Он дернулся и затих… А стремительная контратака продолжала развиваться с нарастающей силой. Братва безостановочно гнала «духов».

Приложив ухо к груди Боярышникова, я уловил неровные удары сердца.

— Подхватывай капитана за ноги! — крикнул я санитару, взваливая тяжеленного ротного на спину.

Пот заливал глаза, сознание туманилось. Идти не было сил, но я двигался, шаг за шагом одолевая огромное, казалось, расстояние. Санитар, постанывая, плелся позади, положив ноги ротного на хилые плечи. Сколько это продолжалось, не помню. Очнулся, когда кругом были свои. Кто-то крикнул:

— Носилки сюда! Вызывай вертолет!

Вскоре капитана уже погрузили в винтокрылую машину. Он был бледен, кровь отхлынула от лица. Глаза глубоко провалились. Медик с погонами лейтенанта из подошедшего наконец-то второго батальона полка тихо сказал:

— Не жилец капитан…

Я обернулся и гневно крикнул:

— Нет! Командир должен жить! И будет!..


предыдущая глава | Война - судья жестокий | cледующая глава