home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Относительное понятие – цена

НАДО теперь как-то приспосабливаться вот к этой новой жизни в новой квартире. Но я же сама об этом мечтала. Чтобы все было самостоятельно. Чтобы ни папы, ни мамы рядом. Самой принимать все решения. Хочу – готовлю, хочу – нет, хочу – стираю, хочу – нет. И никто в мою семейную жизнь не лезет. Ни с советами, ни с нравоучениями.

Слава богу, переехали. Вот она, моя самостоятельная жизнь! Хорошо. Что нужно сделать сначала? Сначала надо сварить сыну кашу. За готовку в семье всегда отвечала мама. Ничего, это несложно. Подумаешь, кашу сварить. Справлюсь. Я точно помню, крупа в большой синей коробке.

– Антошка, ну не скули. Сейчас я все найду. Сейчас найдем ножницы, вскроем коробку, достанем нашу манку. Вот она, видишь! Проблема решена. Так, не решена. Еще надо найти кастрюльку. Читаем надписи на коробках. Давай руку. Ну что у нас тут написано? Рюмки. Это явно не то. Это нам сейчас не пригодится. И вообще, где твой папа? Вот как, интересно, я сейчас достану вон ту большую коробку? Ладно, давай вместе. Да не доставай ты эти рюмки! В них кашу не сваришь. И никуда не лезь. Нет уж, лучше не помогай. Лучше сядь, посиди где-нибудь. Вот видишь, вот она, эта коробка! И кастрюля точно должна быть здесь. Не плачь. Сварим в первой же попавшейся. Пусть хоть в трехлитровой. Мы с тобой все сможем.

Боже, боже, что же делать? Оказалось, что я не подписала коробку, где лежат ложки. И вообще ничего не написала про столовые приборы. Ну не пальцем же кашу мешать?! Без ложки каши не сваришь. Вот ужас-то. Уже целый час веду эти дурацкие и безрезультатные поиски. Сейчас рыдать уже начнем вместе. Все, хватит заниматься неизвестно чем. Пойду стучать в дверь к соседке.

Разменивали мы родительскую трехкомнатную квартиру долго и нудно. Все было непросто. Но в итоге каждый получил, что хотел. Родители двухкомнатную квартиру, я – просторную комнату в коммуналке. Самый центр Москвы. Соседка – одна. То, что я хотела. С соседкой познакомиться, правда, не удалось. Знала, что интеллигентная одинокая женщина. Работает в каком-то там НИИ, несмотря на преклонный возраст. Старая московская интеллигенция.

Про московскую интеллигенцию не могу сказать, хорошо это или плохо. Она, эта интеллигенция, в Москве бывает очень разная. И вполне может быть и недоброжелательной, и снисходительно смотрящей на других. В общем, знаем мы этих москвичей. Я, правда, сама тоже москвичка, но первая в нашей семье. Родители мои приехали из Сибири. Папу направили в Москву на партийную работу. И сестра старшая в Москву приехала в возрасте шести лет. А вот я уже самая что ни на есть москвичка.


По рассказам родителей, москвичи на них произвели не самое благоприятное впечатление. То есть все было поначалу плохо настолько, что через год встал вопрос, а зачем нам все это надо. И может, все-таки уехать обратно? И ну ее, эту престижную работу. И Москву тоже, ну ее. Родителей удивляли и интриги, и недоговоренности в отношениях. Все было не так, все было не то, к чему они привыкли. И сложно им было перестроиться. И понять, что больше нельзя вот так всем доверять безоговорочно. И что существуют так называемые деловые отношения. Когда в гости приглашаются нужные люди, которые потом могут пригодиться в жизни. И перед ними надо кланяться. А на работе надо еще и на товарищей стучать, если хочешь по служебной лестнице продвинуться. Родителям все это было сложно, непонятно. И поначалу действительно стоял вопрос «уехать». Но потом, подумав, решили – все-таки Москва. Все-таки столица. Остались ради дочерей.

К москвичам же до конца привыкнуть так и не смогли. Их друзьями оставались те, с кем общались смолоду, и с ними встречались часто, несмотря на расстояния, или с теми, кто в Москву тоже приехал вместе с ними.

Всех молодых комсомольских работников поселили в одной «хрущевке». Мужья были в бесконечных командировках, а жены тут же родили детей и совместно воспитывали этот детский сад. Все было дружно, весело, сообща. Коляски и кроватки передавались от младенца к младенцу. В магазин ходили по очереди, еду покупали на всех. Ну, а уж когда папы приезжали из командировок, то отправлялись на природу. Все вместе, с детьми. Большие присматривали за маленькими, и как-то забывалось суровое московское окружение.

С той комсомольской молодости воды утекло много, но перебираю в памяти своих знакомцев, и действительно получается, что сложно мне что-нибудь хорошее про этих москвичей сказать. Что же тут за соседка такая?

Неужели уж прямо ложку не даст?! Вряд ли все-таки. Хотя слышит же, ребенок надрывается. На характер моей мамы, та давно бы уже вникать побежала. Что да как? А эта – кремень. Хотя знаю же, что дома. Суббота, вечер.

– Извините, пожалуйста, можно к вам? – Стучу в дверь.

На стук вышла немолодая женщина. Что характерно, именно вышла. Чем немного меня напрягла. Могла же в комнату меня пригласить. Вот ведь странно. Нет, через щелку вынырнула, и дверь за собой так плотненько притворила. Дела…

– Мне очень неудобно. Мы ведь даже еще не познакомились. Меня зовут Лена. Понимаете, вот незадача. Распаковываю свои тюки и никак не могу найти ложку. А надо как-то кашу сварить. У вас ложечки не будет?

– Здравствуйте, подождите минуточку, – и соседка опять же боком просочилась в свою комнатушку и захлопнула за собой дверь. Я осталась стоять в коридоре. Просто какие-то тайны мадридского двора. Прячет она что-то или, может, кого-то? Да нет, вроде с утра уличная дверь не хлопала, никто к нам не приходил.

То ли перед дверью стоять, то ли к ребенку в свою комнату бежать. Из комнаты соседки никакого шевеления не раздавалось. Может, она что не поняла? Да ладно, побегу к себе. Схватила заплаканного Антошку и опять начала шуровать в своих коробках, снова и снова натыкаясь на вазы, тазики и вантузы.

Минут через десять раздался робкий стук в дверь.

– Лена!

– Ой, проходите, пожалуйста.

– Нет, нет, выйдите, прошу вас. – На пороге стояла соседка. В руках она держала две красивые серебряные ложки – одну чайную, другую десертную. С необыкновенными резными ручками в виде райских птичек.

– Вот, это вам. Извините, что долго, никак найти не могла. Я их помыла. Малыш, как тебя зовут?

Малыш замолчал от неожиданности. То ли ложки ему понравились, то ли он воспринял это как начало еды.

– Его Антоном зовут. Огромное спасибо. Ну, я кашу варить побежала, – и, схватив свои пакеты, я с Антошкой под мышкой понеслась на кухню. Соседка последовала неуверенно за нами.

Мне было не до нее. Я разнервничалась что-то сильно. Мне не понравилось, что моя самостоятельная жизнь начиналась вот с таких мелких недоразумений. И оказывается, не все так просто, не все так гладко. И нет мамы рядом, которой в любой момент можно сунуть ребенка. Не сунешь же его совершенно посторонней женщине. И потом, вроде бы она желанием-то особым не горит. За нами идет, да. Так, на некотором расстоянии. Но помощи своей не предлагает.

Кашу я все-таки кое-как сварила. Соседка была всю дорогу под боком. Видимо, она все поняла: и мое дрожаще-нервное состояние, и перспективу ей самой остаться на весь вечер с голодным орущим ребенком. Оказалось, что мне понадобились еще и сахар, и щепотка соли, и тарелка, куда кашу перелить. Уже когда я, вся взмокшая, кормила Антошку кашей, я наконец-то рассмотрела мою нечаянную помощницу.

Это была женщина лет шестидесяти пяти. Очень приятная. Несмотря на субботний день, никаких халатов. Юбка, блузка, вязаный жилет. Совершенно седая, с аккуратной стрижкой. Все время, что я кормила Антона, она стояла рядом и с улыбкой смотрела на него. Антоша улыбался в ответ. Обладатель двух ложек, он отдал мне только одну, чтобы я могла его покормить. Вторую же крепко держал в руке.

– Нина Васильевна, можно я вам ложки потом отдам, когда спать его уложу. Чтобы не раскричался.

– Что вы, что вы! Это мой ему подарок.

– Неудобно. Это же очень дорогая вещь.

– Бросьте, Лена, цена – это очень относительное понятие. А у нас тут дружба начинается. Вот это важно.

И Нина Васильевна оказалась права. Те ложки положили начало большой дружбе между двумя людьми. Одним совсем маленьким, а другим уже пожилым. Дружба та была очень своеобразная, как, собственно, и своеобразным человеком была сама Нина Васильевна. Общались они в коридоре. Как в большинстве московских коммуналок, коридоры были большими, и Антон ездил по ним на трехколесном велосипеде. Вот уедет он покататься. Я чем-нибудь в нашей комнате занимаюсь, минут через пять приезжает обратно, но уже в красивой новой кофте.

Я бегу в коридор. Нина Васильевна – уже в своей крепости. Стучу. Опять бочком выползает.

– Огромное вам спасибо. Ну как же ему идет. Но вы его балуете.

– Вы знаете, Лена, я как этот свитерок увидела, сразу поняла, что Антошке он будет в самый раз.

Общение все так же проходило в коридоре. Антошка это негласное правило тоже принял. Знал, что в комнату соседки заходить нельзя. Если что-то надо, просто постучи и жди. Нина Васильевна выйдет, закроет плотно дверь и с тобой с удовольствием поговорит. Если мы сталкивались на кухне, общались с удовольствием. Но чай вместе не пили, а она даже никогда не присаживалась. Всегда разговаривала стоя, всегда как-то немножко на ходу.

Из наших разговоров, очень нейтральных, ни о чем, постепенно стала складываться картина жизни этой приятной женщины.

А история-то оказалась непростая.


Нина Васильевна была одинока. Замужем не была никогда. Родилась в Москве, как и ее родители. Как и бабушка с дедушкой. Всю жизнь они жили в самом центре. Маленькая Ниночка была единственным любимым ребенком в семье. Дорогим и желанным. Занималась музыкой, ходила с родителями по музеям и театрам. Закончила Плехановский институт, жила с родителями. Семья была большая и дружная, где друг друга любили, друг для друга жили. И конечно, центром была Ниночка. И когда была маленькая, и когда уже выросла, и когда стала взрослой женщиной. Для своей семьи она навсегда осталась ребенком. А для Ниночки ее родня была всегда эталоном, образцом. Никто не мог сравниться, никто не мог соревноваться. Может, поэтому и замуж не вышла. Сравнение всегда было не в пользу избранников.

Сначала ушли из жизни бабушка с дедушкой. И как-то очень быстро после этого не стало и мамы с папой. Для Ниночки это было огромным потрясением. Мало того, что она безмерно была привязана к этим людям, она оказалась совершенно беззащитной перед любыми жизненными обстоятельствами.

Выяснилось, что все в жизни делали мама и бабушка. Они готовили, они стирали. Они обустраивали быт, создавали уют. Ниночка давно смирилась, что все школьные и институтские подружки давно повыходили замуж. И практически вырастили детей. Она охотно с ними встречалась в свободное от работы время. Чувство зависти или мысли о несправедливости не посещали ее никогда. Она понимала, что каждому свое. Вот у подруги есть семья, и при этом постоянные трения с невесткой и со сватами. И ей некогда пойти с Ниночкой на приехавшую выставку Мане. А у Ниночки очень интересная работа. А после работы будет выставка. А после выставки можно будет все подробно обсудить с домашними. Мама, как всегда, красиво накроет стол, достанет китайский чайный сервиз, и они будут обсуждать, как прошел у Нины день, и чем в это время занимались мама с папой. А перед сном Нина будет читать какую-нибудь милую ее сердцу книгу. Наверное, это интересно – что-нибудь читать на ночь внукам. Но, как рассказывают приятельницы, порой одну и ту же сказку приходится читать месяцами! После этого самой уже никакое чтение не мило. Уже хочется только спать.

У Нины Васильевны все было по-другому. Всегда свежая постель, всегда горячий завтрак. Всегда улыбающиеся родители. Нина отдавала им всю свою зарплату и, как ей казалось, жила хорошей полноценной жизнью.

Когда родителей не стало, она растерялась. Оказалось, что пятидесятилетняя женщина не умеет в этой жизни абсолютно ничего. Это была катастрофа. А главное, она была выбита из колеи эмоционально. Она сравнивала себя с человеком после аварии, когда нужно заново учиться ходить. Нине Васильевне нужно было заново учиться жить. Или даже нет, не так. Просто учиться жить. Она этого никогда не умела. И где-то уже в глубине души осуждала своих родителей. Как же они это допустили? Какова же была их любовь, если в результате дочь оказалась вот в таком ужасном положении!

На какое-то время Нина Васильевна впала в глубочайшую депрессию. Взяла больничный, чего с ней не бывало никогда, закрылась дома. И все плакала, плакала и не представляла, что делать и как жить дальше.

Из оцепенения ее вывели верные подруги. Приехали, все перемыли, перестирали, приготовили поесть. Потом встряхнули свою Ниночку, как следует, отругали ее по первое число и в приказном порядке отправили на работу.

К новой жизни Нина привыкала постепенно и так до конца и не научилась справляться со многими бытовыми надобностями. Но как-то приспособилась и стала жить опять практически хорошо. До нашего приезда в квартиру соседкой Нины Васильевны была не очень общительная старуха, с которой они могли не видеться неделями. А с нами в квартире появилась жизнь. Жизнь, про которую Нина Васильевна не знала. Это была семья. Семья, где был годовалый ребенок.

И с тех самых пор она стала жить по-другому. Она стала жить при нашей семье.

Не имея еще понятия о ее потрясающей бытовой неприспособленности, я сразу всю уборку в квартире взяла на себя. Мне казалось это совершенно естественным. О какой очереди может идти речь, если наша соседка пожилой человек, а мы с мужем – два здоровых лба. Ну если бы с нами, допустим, жила моя мама? Ну что, мы бы график по уборке на стенку повесили? Глупо же.

И потом, Нина Васильевна почти никогда для себя не готовила, – исключительно кипятила чайник. А раз в неделю жарила ужасные готовые котлеты из соседней кулинарии.

Я пыталась взять ее на довольствие, но это было невозможно. Она отказывалась тактично, но непреклонно, объясняя, что где-то она там ест. И все так же никогда не присаживалась на кухне. Все разговоры всегда вела стоя. Стоя рассказывала про последние выставки, на которых была, про театральные премьеры, которые особенно запомнились. Слегка приоткрыв дверь, выносила мне почитать последние книжные новинки.

Но больше всего она полюбила нашего сына. Каждый день после работы она чуть ли не бегом летела в «Детский мир», чтобы привезти Антошке какой-нибудь особо замечательный подарок.

Так мы и жили. Мило соседствуя. На каждый праздник одаривая друг друга ничем не обязывающими подарками. Ненароком общаясь в коридоре на отвлеченные темы.

Мне эта женщина, конечно, казалась несколько странной. Ничего не готовит, никогда не стирает, никто к ней не приходит. По телефону иногда беседует с коллегами по работе, но крайне редко. Как же можно было жить в таком одиночестве? Ничего не делая для себя. Можно же что-то и поесть вкусное приготовить, и уют в комнате навести. Почему дверь все время закрыта, я потом разобралась. Она же не убиралась. Просто не знала, как. Хотя мне всегда это было неясно. Ну как это – женщина прибраться не умеет? Вот я когда с мамой жила, тоже никогда ничего не убирала. Зачем? Это делала мама. Да я и особо не глядела, как она это делала. А жизнь заставила, и все сама начала делать. Может, вопрос в том, что в двадцать лет начинать что-то делать – это совсем не то, что в пятьдесят?


Нина Васильевна была на редкость неприспособленная. Ничему она так и не смогла научиться, никаким хозяйственным премудростям. Поэтому она все старое и пыльное прикрывала газетками и складывала по стеночкам. В итоге это «по стеночкам» заняло целую комнату, оставив узкую тропиночку между дверью и кроватью.

При этом на работу Нина Васильевна всегда ходила очень аккуратно одетая, всегда в свежей блузочке (это потому, что в новой, только из магазина), всегда в начищенных туфельках.


Антошка ее обожал! Она с ним не играла, она этого не умела. Зато она с ним разговаривала. А ему это было важно. Ну и подарки, конечно, само собой. Кто ж их не любит! И видела она, что мы ее не сторонимся, все время хотим привлечь ее в нашу семью. Было уже понятно, что не ходит она на наши семейные праздники, не пьет она с нами чай. А мы все равно ее всегда звали. Она долго и интеллигентно отказывалась, но было видно, как тем не менее эти приглашения были важны для нее.

Когда мы переезжали в эту квартиру, бывшая соседка Нины Васильевны обмолвилась, что наша будущая соседка очень больна. Я этого не замечала. Никаких таблеток, никаких докторов. Всегда с улыбкой, всегда подтянутая.


Все случилось как-то внезапно. Она вдруг сильно ослабела, перестала выходить из дома. Мы как раз должны были ехать в дом отдыха на недельку. Думали уж, как ехать, вдруг что?

Нина Васильевна объясняла все низким давлением, просила не волноваться. В конце концов у нее есть ее закадычные подружки, помогут. Разумеется, я волновалась. Сердце было не на месте. Как там она, что?

Когда мы вернулись, ее сложно было узнать. Как человек мог так измениться за неделю, уму непостижимо! Подружки ее приходили, пока нас не было, помогали, как могли.

Нас она дождалась, а на следующий день после нашего приезда Нины Васильевны не стало. Врачи не могли потом понять, как она протянула эту неделю. Объяснение было одно – она не могла уйти, не попрощавшись с нами.


В тот последний день, она, уже поступившись своими принципами, сидела на кухне за нашим столом, я поила ее чаем, рассказывая подробно, чем мы занимались на отдыхе. Антошка ездил вокруг нас на велосипеде. Она благодарно кивала в ответ. Маленькая, осунувшаяся, с тихой улыбкой счастья на лице. Вечером я проводила ее до двери ее комнаты. Больше мы живой Нину Васильевну не видели.

«Скорая помощь», милиция, все это пришлось пережить. В коридоре, на тумбочке, рядом с телефоном лежала ее записная книжка. В ней галками были отмечены телефонные номера. Я так поняла, что это те номера, по которым я должна была позвонить. Один телефон был подруги Нины Васильевны. Второй был мне незнаком, совершенно неизвестной мне женщины. Вспоминая, я поняла, что это единственная, очень дальняя родственница. Какая-то внучатая племянница, про которую Нина Васильевна рассказывала, что та живет совсем по-другому. И не общаются они, потому что нет никаких тем для соприкосновений.

Я позвонила по обоим номерам. Подруга плакала, но говорила, что, собственно, все шло к тому. По второму номеру никаких слез не было.

– Адрес говорите. Да смотрите, не трогайте ничего. Узнаю, милицию на вас натравлю. Не понятно еще, как тетя Нина умерла. Проверить надо.

Мне было противно. Сразу стало ясно, почему с этими единственными родственниками моя сердечная соседка никогда не общалась.

Родственнички приехали буквально через час. По-хозяйски скинули куртки в коридоре прямо на пол и ринулись в комнату. Я ушла к себе и закрыла дверь. Не хотелось смотреть, как рушится нехитрый мирок Нины Васильевны.

Из-за двери раздавались бодрые голоса:

– Мария, да как здесь, среди этой кучи грязного белья, найдешь-то что? Может, ну ее?

– Обалдел! Тетка богатая была, это точно. Всю ночь разбирать будем, а все найдем! Ты что, забыл, у нас в деревне еще Надежда сидит. Вот наверняка ведь и до нее слухи дойдут. Что потом, делиться с ней? Вот уж дудки. Ничего, не барин! Мы сейчас все это на помойку повыкидываем. А там, под завалами, наверняка в буфете сейф или тайник есть. Главное, нам первыми успеть. Так что смотри, пошевеливайся.

Работа у них кипела. Люди они были не особо брезгливые, опять же к труду привычные. Всю ночь они таскали тюки с газетами и грязным бельем на улицу. Мы не спали, меня колотила дрожь. Я никак не могла поверить, что уже нет такого светлого человека. И близкие люди об этом не печалятся, они споро себе работают, ругаются только, что никак не найдут ничего. Да поторапливают друг друга.

– Шевелись давай! А вдруг Надька все-таки узнает?

– Да с чего она узнает-то? Может, ты ей рассказал?

– Нуты, коза! Зачем же мне-то рассказывать?!

– Ну и работай давай! Давай из буфета на пол все вываливай. Видишь, нету тут сейфа никакого. Вытряхивай все из тумбочек! Тетка, значит, прямо так все хранила. Надо же.

Надька приехала под утро. Не сказав «здравствуйте» и отпихнув родственничков, ломанула в соседкину комнату. В комнате творился трам-тарарам. Весь пол был усыпан бумагами из тумбочек, по полу ползали Мария с сожителем и пытались, шебурша все это хозяйство, найти спрятанные сокровища.

Надежда с визгом кинулась на Марию:

– У, змея, теткино хотела все себе заграбастать! Давай, выворачивай карманы. Все равно отсюда не выпущу. Все пополам делить будем.

Мария драться не стала, согласилась на редкость быстро:

– Пополам так пополам. Давай, присоединяйся.

Видимо, она поняла, что все уже перерыто. И больше искать в общем-то нечего.

По-братски они поделили подушки, одной достался плед, другой – сервиз.

– У тетки, вроде, еще миксер был? – это был вопрос ко мне. Ну надо же, какая осведомленность.

– Нина Васильевна нам миксер на 8 Марта подарила, – с дрожью в голосе ответила я. Я их ненавидела в ту минуту, этих бездушных, черствых теток!

– Ишь ты! А чем докажешь?

– Да вон он, разобранный, на кухне.

– Нет, ну надо же, всю ночь пахали из-за двух одеял. Во тетка!

Какой ужас, какая страшная несправедливость. Почему люди такие злые? Милейший человек, Нина Васильевна, безусловно, не заслуживала такого отношения. Что же это с людьми-то делается? Ведь ни разу не пришли, ни разу не побеспокоились. А здесь клад всю ночь искали. Да и какой, собственно, клад мог у нее быть? Смешно. Государственный служащий, еще и свежие кофточки себе постоянно покупала.

Утром приехала ее подруга. Была взбешена и раздосадована жутким беспорядком.

– Вы представляете, наследство искали! Ну какое у Нины Васильевны могло быть наследство?!

– А ведь было, Лена, наследство-то. Ниночка же была из очень старинной дворянской семьи. В старых газетах она все прятала. Я точно знаю. Я когда в дом входила, еще внимание обратила: мусоровоз от подъезда отъезжал. Так что… Как видишь… Видимо, не хотела Ниночка, чтобы кому-то это все досталось. Ну пусть так и будет. На то ее и Божья воля.

После того как улегся весь шум, я, наконец, зашла в соседкину комнату. Я никогда здесь не была, и все для меня здесь было чужое. Вещи не имели для меня никакой ценности. Для меня была важна она. Старая москвичка, тактичный и тонкий человек. Она для меня стала очень близкой. Я не представляла, как мы теперь без нее будем, и думала о том, что вот был человек, и нет его. И как это так?

Я провела ладонью по пыльному буфету и почувствовала, что рука наткнулась на что-то твердое. Это была старинная крошечная шкатулка. В ней лежала золотая подвеска. Как не заметили ее Мария с Надеждой? Шкатулка лежала практически на виду. Мистика какая-то. Или все-таки Нина Васильевна оставила это специально для меня? Чтобы у меня была о ней память. И коробочка во время этих некрасивых поисков лежала себе вот здесь, у всех перед глазами. Но она не была предназначена никому другому: Нина Васильевна приготовила ее для меня. Последнее «прости и прощай». Я расплакалась, но и испытала чувство облегчения. Я была рада этому знаку оттуда. Я была рада, что в моей семье теперь останется этот памятный знак как память о светлом и хорошем человеке. И через много-много лет, достав эту подвеску, я расскажу своей внучке историю моей соседки. Тихой, скромной и очень хорошей женщины.


Обмен | Такой долгий и откровенный день | Кеша хороший