home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



20

Хроники царя Давида

— Как БОг свят, — сказал начальник стражи у городских ворот, — это же наш историк. Видать, твоя история оказалась никому не нужной, а может мостовые Иерусалима слишком горячи для твоих ног, ибо приехал ты сюда с многочисленными ослами, а покидаешь нас всего с одним?

Подивившись великолепной памяти офицера, я сказал:

— Да, прошло уже немало времени с тех пор, как приехал я сюда со своей семьей и своими архивами; теперь же я живу в доме № 54 по переулку Царицы Савской, а сейчас вот еду по царскому поручению.

И я показал ему свои документы.

Тем временем вокруг нас собрались нищие и прочий сброд, что околачивается у городских ворот; они бросали шуточки о крысах, покидающих дом, в который пришла чума; кто-то выкрикнул, что кровь Адонии, пролившаяся на улице, — это только начало, скоро на холмах вокруг Иерусалима будут торчать виселицы, и на каждой будет болтаться паразит, сосавший кровь из народа, из простых трудяг.

Начальник стражи взмахнул своей многохвостой плеткой над их головами и рявкнул:

— Молчать, чертово отродье, нечисть паршивая! Плачут ваши задницы по розгам, и, видать, хотите, чтобы языки у вас повырывали? ГОсподь дал вам слишком много свободы, да и царь слишком уж добр. А мозги-то у вас усохли, не больше горошины; или вы забыли, кто правит в этой стране — мудрейший из царей Соломон, верный ему Ванея с хелефеями и фелефеями; они каждого насквозь видят и научат вас держать языки за зубами.

Мне же он сказал:

— Убирайтесь отсюда поскорее. Вы, грамотеи, только раздражаете народ, да и царским слугам от вас лишние хлопоты?

Итак, отправился я в путь на север, к Беф-Сану, по дороге, ведущей мимо храма в Ноумве, которой в свое время воспользовался Давид, когда бежал от Саула.

А душа моя тревожилась об Эсфири, моей больной жене, оставленной дома, и о наложнице моей Лилит, которая почему-то не проводила меня, когда я уезжал, и о своем будущем, которое представлялось мне в высшей степени ненадежным: покинув Иерусалим, я избежал на этот раз прямого удара, но я уже слишком стар и постоянен в своих привычках и в своем образе жизни, чтобы приспособиться, например, к длительному выживанию в пещерах или в пустыне.

Доехав до большого камня, из которого бьет пограничный родник (названный так потому, что до этого места простиралась страна иевусеев, пока Давид не разбил их и не захватил Иерусалим), я вдруг увидел сидящую у источника стройную женскую фигурку, закутанную в белую накидку; в руках женщина держала узелок.

Сердце мое чуть не выскочило из груди, ибо я узнал Лилит; горло мое моментально пересохло, так что, остановив осла, я некоторое время не мог произнести ни слова.

Лилит, открыв лицо, подошла ко мне, взяла за руку и сказала:

— Не гони меня, Эфан, мой любимый. Я хочу пойти с тобой; когда ты будешь есть, мне хватит крошек, а когда ты ляжешь спать, я буду тебя согревать, ибо люблю я тебя больше собственной жизни.

Я обнял ее, крепко прижал к себе и подумал, что немыслимо отдать ее царю Соломону и невыносимо представлять себе, как он тискает ее своими жирными лапами; я понимал, сколь опасно одинокому страннику путешествовать по дорогам Израиля с красивой женщиной: повсюду поджидали разбойники, солдаты и прочий темный народец, которые могли надругаться над Лилит, как это было во времена Судей, когда несколько негодяев из города Гивы схватили наложницу молодого левита и насиловали ее всю ночь, отпустив лишь утром; весь Израиль поднялся как один человек, чтобы наказать развратников, после того как левит расчленил свою наложницу — разрезал на двенадцать частей и разослал их старейшинам всех родов. Но это было во времена Судей; сегодня же можно разрезать свою невесту хоть на тысячу кусков и разослать их блюстителям закона по всему Израилю, никто даже пальцем не пошевелит.

— Лилит, возлюбленная моя, — сказал я, — БОг свидетель, как бы я хотел взять тебя с собой. Все тяготы пути превратились бы в удовольствие, а каждый день стал бы для нас как медовый месяц. Но вся страна охвачена волнениями, поэтому мне и пришлось покинуть столицу; а на дорогах особенно неспокойно.

Она посмотрела на меня своими огромными глазами и сказала:

— Я легла бы у твоих ног, Эфан, и нежно заботилась бы о тебе. Поначалу, когда ты купил меня у моего отца за двенадцать хороших овец, четыре козы и дойную корову, я увидела в тебе пожилого человека, угрюмого и замшелого; но ты научил меня своим песням, был так добр ко мне и постепенно стал мне возлюбленным, супругом и отцом в одном лице. Не думай, что пришла я сюда, не взвесив все хорошенько; я понимаю, каково молодой женщине путешествовать в такие времена с мужчиной, который учен, мягок нравом и неискусен в обращении с кинжалом. Но даже если ты прогонишь меня, я не вернусь в дом № 54 по переулку Царицы Савской, а последую за тобой и стану твоей тенью; и как не может человек оторваться от своей тени, так и тебе не избавиться от меня, а иначе я буду думать, что ты таким образом говоришь мне, что не любишь меня и собираешься спать с другими женщинами — деревенскими потаскушками и городскими шлюхами, и тогда я буду молить ГОспода, чтобы обсыпал он твои чресла нарывами и язвами, наградил геморроем и мужским бессилием.

Должен честно признаться, что была у меня мысль попробовать в своем путешествии чего-нибудь свеженького, пусть бы и деревенскую потаскушку, ибо мужчина в дороге подобен птице, высматривающей с высоты своего полета полевых мышей. Но любовь Лилит покорила меня, заставив устыдиться, и я сказал:

— Лилит, любимая, почему так получается, что мужчины редко понимают глубину чувства, на которое способна женщина, и посему отвергают эту благодать? Пусть нашлет на меня ГОсподь все свои кары, если я забуду то, чему ты меня научила, и предам твою любовь. Нет, не пойдешь ты за мной пешком, мы будем по очереди ехать на осле и делить мой хлеб, а ночью спать под одним одеялом и согревать друг друга, и ласкать, а затем всматриваться в небо и прислушиваться ко вздохам ветра.

Так и отправились мы дальше от большого камня у пограничного родника, и лицо Лилит светилось так, словно освещали его сотни звезд.


На седьмой день нашего путешествия, когда солнце, похожее на огромный красный шар, клонилось к закату, мы увидели стены Беф-Сана, низкие, местами обвалившиеся, как и дозорные башни: мудрейший из царей Соломон расходовал богатства страны на сооружение огромного Храма ГОсподу и на расширение своего дворца, а также на крепость Милло и стены Иерусалима, на строительство Гадора и Межддо, на зернохранилища, помещения для колесниц, конюшни и на то, что еще собирался построить в Иерусалиме и Ливане; все же остальное приходило в упадок и запустение.

Из ворот вышел человек, тянувший на веревке упирающегося старого козла; человек бранился, проклиная тот день, когда он родился, и день, когда родился козел, но пуще всего он клял священников Беф-Сана.

— Послушай, приятель, — сказал я ему, — сдается мне, от этой скотины тебе никакого проку, а лишь сплошные муки. В нем нет ни мяса, ни сил, рога крошатся, шерсть облезла; почему не пожалеешь ты несчастное животное, почему не дашь ему издохнуть спокойно?

— Никакого проку? — Теперь человек проклинал и мою мать за то, что меня родила, и мать Лилит, а заодно и мать осла, на котором я сидел. Затем, немного успокоившись, сказал: — Козел этот — крепкий парень, и нрав у него горячий, а ноги наверняка сильнее, чем твои, чужестранец. Что же касается его кончины, то она наступит очень скоро, ибо веду я его к священникам, чтобы принести в жертву ГОсподу.

Тогда похвалил я его за благочестие, а он снова заорал, пнул козла ногой и объяснил, что первого числа каждого месяца должен приносить священникам Беф-Сана козу, овцу или теленка, ибо приняли они к себе его сына, придурка от рождения; расходы эти разорили его, и теперь ни ему, ни его жене, ни остальным их детям нечего есть.

Мы двинулись в гору вслед за человеком с козлом, оставив город Беф-Сан слева, и добрались до храма как раз тогда, когда зажигают фонари, после вечерней молитвы. Мы сразу же пошли в гостиницу, находившуюся рядом с храмом; там нас встретил один священник, с лица и рук которого кусками отслаивалась грязь; он протянул руку ладонью кверху, чтобы получить плату за ночлег, и изрек:

— ГОсподь видит сердце; у простого же смертного, доверяющего ближнему своему, кошелек может быстро опустеть.

Поужинали мы ломтем хлеба и куском жилистого мяса, происходившим, вероятно, от старшего брата того козла, которого мы повстречали по дороге. Затем мы забрались под мое одеяло, прильнули друг к другу и долго не могли заснуть из-за храпа паломников, пришедших издалека, дабы помолиться в святом месте и принести ГОсподу жертву, а также из-за криков, воплей и стонов, доносившихся из лачуг, где обитали умалишенные; похоже было, что все злые духи ГОспода устроили здесь сходку и выли на луну. Она не так боится разбойников, прошептала Лилит, или даже солдат и ищеек Ванеи, сына Иодая, как злого духа; сердце ее сжимается от страха при мысли, что этот дух накинется на нее, станет рвать ее за волосы, щипать за соски или засунет в ее чрево какого-нибудь урода.

— Лилит, сладкая моя, — успокаивал я, — я знаю заклятие, которое не позволит злым духам приблизиться: прежде чем лечь, я обвел нас магическим кругом, так что никто не посмеет нас тронуть.

Тогда она всхлипнула, всего один раз, и, положив голову мне на плечо, заснула.


Утром я посетил первосвященника; он был упитанным и розоволицым, однако таким же немытым, как и его подчиненные.

По выражению его лица было невозможно понять, поверил ли он мне и что думал по поводу моих намерений; когда же я кончил говорить, он сказал:

— Мы не держим наших дорогих больных ни за решетками, ни под засовами, ни силой; я постоянно напоминаю своим собратьям, что залогом успешного лечения являются три вещи: терпение, сострадание и любовь. Конечно, если кто-то из наших дорогих больных становится совсем уж строптивым, может так случиться, что его стукнут, чтобы утихомирить; но это мгновенная боль, которая приводит в чувство. Жалейте несчастных, не устаю я повторять братьям, молитесь вместе с ними. У нас отведено время для посещений; каждый, кто желает, может приблизиться к дорогому больному и послушать, что он лепечет; я знаю немало знатных и состоятельных людей, которые в своих делах руководствуются тем, что услышат здесь; кормить и дразнить наших дорогих больных запрещено. Мы рассчитываем, что за наши услуги и наше благочестие ты совершишь жертвоприношение ГОсподу; во дворе храма имеется достаточный выбор живой скотины, и набожные люди могут купить у левитов скотину как целиком, так и часть; ты наверняка будешь доволен, а ГОсподь возлюбит тебя и исполнит все твои просьбы.

Я отправился с Лилит но двор храма, где было множество овец, коз, телят и быков, которых привели родственники и близкие дорогих больных. Ну а священники продавали затем эту скотину богомольцам, которые отчаянно торговались и взывали к БОгу, жалуясь на бессовестные цены. В одном углу обнаружил я нашего знакомого — того самого козла, который был скорее мертвым, чем живым; я пожалел его и просил левита убить несчастное животное коротким, точным ударом и отнести к алтарю, ибо хочу принести я в жертву заднюю четверть, если цена, конечно, будет в разумных пределах; левит заверил, что назначит хорошую цену за то, что ГОсподь привел меня к нему, кроме того, и на другие части козла найдутся желающие, так что бедное животное скоро избавится от страданий, и ГОсподь благословит приносящих жертву. После чего он дал мне глиняный черепок, служивший распиской об оплате и дававший право на посещение больных.

В урочный час я отправился к лачугам умалишенных. Лилит последовала за мной, хотя очень боялась и была смертельно бледна.

Лачуг было три: одна — для тех, кто занимается членовредительством, другая — для таких, что находились в оцепенении и не могли сдерживать свои испражнения, а третья — для всех прочих, включая буйных. В каждой лачуге несли дежурство двое священников с тупыми и равнодушными физиономиями; руки у них были тверды, как железо. Было заметно, что дорогие больные испытывали перед ними смертельный страх, ибо, какой бы недуг их ни мучил, при виде этих священников они одинаково вздрагивали и начинали скулить. Ужасный смрад бил в нос уже на расстоянии двадцати шагов от лачуг; внутри же дышать было вообще невозможно; дорогие больные, многие из них совершенно голые или в истлевших лохмотьях, были покрыты собственными испражнениями, соплями, слюной, а некоторые лежали неподвижно, как трупы.

Я спросил священников о Фамари, дочери Давида. Они разверзли свои пасти в беззвучном смехе, а потом один из них сказал:

— Что здесь значит имя? У нас есть персидский царь, два фараона, несколько ангелов ГОсподних, из них двое женского пола, и множество пророков, вершащих историю. Может, тебе показать Астарту, богиню любви? Груди ее высохли, волосы, как пакля, пальцы на ногах гноятся, из глаз тоже течет гной. Фамарь, дочь Давида? А Еву, жену Адама не желаешь?

Я взял Лилит за руку, и мы выбежали из лачуги и со двора храма, и бежали вниз с горы, пока не достигли полей; там Лилит упала на землю и закрыла лицо руками. Я же подумал о путях ГОсподних, сколь тяжелыми и запутанными они бывают. Но тут на тропинке показалась женщина, на ней было пестрое платье, какие носят дочери царя до замужества. Странно склонив голову, она пела топким, детским голосом:

Отвори мне, дорогая подруга, сестра моя,

моя голубка, чистая моя; ибо голова моя покрыта

     росою,

и кудри мои влажны…

Я увидел, что пестрое ее платье все в заплатах, лицо старое, изможденное, с искаженными чертами, а глаза смотрят в пустоту. Лилит встала и почтительно произнесла:

— Госпожа Фамарь, дочь Давида…

Женщина с невидящими глазами шла мимо нас и пела:

Я открыла любимому моему;

но любимый мой ушел и не вернулся.

И умерла душа моя без слов его;

Я искала его, но не нашла,

Я кричала, но он мне не отвечал.

Лилит бросилась, чтобы остановить ее:

— Фамарь, дорогая сестра моя…

Женщина не остановилась.

— Послушай меня, Фамарь. Вот стоит Эфан, возлюбленный мой; он нежен и добр, руки его подобны ветру с моря, ласкающему лицо…

Казалось, в походке женщины что-то изменилось.

— Сердце мое повернулось к тебе, Фамарь. Я хочу помочь тебе. А мой возлюбленный знает заклинание, которое изгонит из тебя злого духа…

Женщина остановилась.

— Он обведет вокруг тебя волшебный круг — и разум вернется к тебе, и будет мир в душе твоей. Посмотри на меня, ты видишь меня?..

Женщина кивнула.

— Посмотри на Эфана, возлюбленного моего, он мудр, ему ведомы пути ГОсподни и человеческие…

Женщина огляделась. В глаза ее возвратилась жизнь. Я сделал шаг по направлению к ней. Она вскинула руки, будто защищаясь от удара, затем руки безвольно опустились и ужасная гримаса страха, застывшая на ее лице, исчезла.

Лилит поцеловала ее, как сестру, и женщина пошла с нами.


В СВОЕЙ РАБОЧЕЙ КОМНАТЕ И РАЗМЫШЛЯЛ | Хроники царя Давида | ЭФАНУ, СЫНУ ГОШАЙИ, КОГДА ЛЕЖАЛА ОНА В ПОЛЕВОЙ ТРАВЕ,