home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



13

Хроники царя Давида

Иоав должен знать, что произошло, когда Авенир, сын Нира, приехал к Давиду. Но уста Иоава во второй раз уже мне не откроются, да и я сам не осмелюсь более навестить его без разрешения на то Ванеи, который относится ко мне с подозрением.

Таким образом, остается только принцесса Мелхола. Мелхола прибыла вместе с Авениром из Маханаима в Хеврон; можно надеяться, что она вспомнит последовавшие вслед за этим события. Однако Мелхола не призывает меня к себе, а кто я такой, чтобы требовать встречи с царской дочерью, которая дважды была супругой царя?

В конце концов я отправил посыльного к Аменхотепу с пожеланиями долгой жизни и богатства, а также с просьбой уделить мне самую малость его драгоценного времени. Аменхотеп ответил, что приглашает меня на третий день в обеденный час разделить ломоть хлеба и глоток вина в харчевне, специально открытой царским ведомством гостиниц для тех сыновей Израиля, что трудятся на поприще культуры: певцов, рассказчиков историй и легенд, гусляров и рожечников, строителей храмов и мозаичников, а также авторов ученых трактатов о том, как петь, рассказывать истории и легенды, играть на гуслях и рожках, строить храмы и складывать мозаики.

Когда в назначенный срок я явился туда, меня проводили в просторное помещение, где было столпотворение людей, устремлявшихся к вертелу, на котором довольно неопрятный повар вращал барана; тех, кому удавалось оторвать кусок мяса от туши, отталкивали те, кому еще ничего не досталось; вокруг раздавались проклятия и вопли боли. В толпе толкающихся я заметил Иорайю, Иахана и Мешулама, рассказчиков легенд о великой схватке Давида с Голиафом. Каждый из них размахивал костью с ошметками мяса и без разбора колотил ею по голове каждого, кто подворачивался под руку; когда они увидели меня, то стали энергично проталкиваться навстречу, выкрикивая на ходу:

— Пожалуйста, господин, скажи этим зажравшимся сыновьям Велиара, что мы были вызваны как знатоки своего дела в царскую комиссию по составлению Единственно Истинных и Авторитетных, Исторически Точных и Официально Признанных Хроник об Удивительном Возвышении и так далее и что мы имеем право на подаяние ГОспода; некоторые же находящиеся здесь особы, хоть и ученые, но с низменным сознанием, отказываются признать нас, поэтому нам достались только эти старые кости — вчерашние объедки.

Я подтвердил, что Иорайю, Иахана и Мешулама действительно приглашали в царскую комиссию и они рассказывали там историю о великой битве Давида с Голиафом, причем тексты их совпали слово в слово, так что пророк Нафан назвал это чудом.

Тогда Иорайя, Иахан и Мешулам завопили:

— Ну что, господа с нежными голосами и утонченными манерами, жалеющие простым сказителям народных сказаний даже жалкого куска от подаяния ГОспода! Слышали, что мы совершили чудо! Погодите, настанет время, когда Яхве прогонит вас от горшков с мясом, а царские монеты потекут в наши кошельки, ибо все ваши изысканные речи, цветистый язык и выкрутасы никому не нужны, и вам никогда не угодить таким могущественным людям, как пророк Нафан.

Толпа в благоговейном почтении расступилась и пропустила Иорайю, Иахана и Мешулама к вертелу, где они оторвали жирный бараний хвост и по большому куску окорочной части, после чего возвратились ко мне со своей добычей, сели на корточках у моих ног и, чавкая, принялись жадно жевать.

В это время появились два скорохода, выкрикивавшие:

— С дороги, ублюдки! Освободите место, изверги рода человеческого, подхалимы и блюдолизы, для могущественного и благородного Аменхотепа, старшего царского евнуха, поставленного над женами царя, его наложницами и над вдовами отца царя!

Все склонились до самого пола, а многие пали ниц на пыльный пол среди костей и мусора, и вошел блистательный Аменхотеп. Смотритель харчевни почтительно приветствовал его; проходя через зал мимо вертела, Аменхотеп приподнял вышитый край своих дорогих одежд и покачал головой с жесткими волосами, сетуя на вульгарные манеры детей Израиля и на вонь, исторгаемую бараньей тушей; мне он милостиво махнул рукой, приглашая следовать за ним. Мы устроились в отдельном покое с видом на тенистый сад, на столе стояли блюда с разнообразнейшими вкусными кушаньями — там были консервированный молодой лук, и свежий зеленый лук, и нежные сардельки, и грибы в уксусе, и, наконец, гордость повара: ягнячьи глаза, глядящие на нас из прозрачной массы, которую египтяне называют студнем. Смотритель хлопнул в ладоши, и к нам подбежали молоденькие служанки, обнаженные до пояса; когда они ставили перед нами черепаший суп, отличное белое вино из царских виноградников в Ваал-Гамоне, а также молодых, сваренных в масле и запеченных в виноградных листьях голубей и охлажденные в глубине колодцев дыни, яблоки с сыром и чашу темного сладкого вина из сушеного винограда, их нежные груди изящно покачивались.

Аменхотеп вытер губы салфеткой из биссийского полотна и обратился ко мне:

— Обед недурен, не так ли, Эфан?

Я согласился с ним, сказав, что отобедал я с большим удовольствием и что никак не ожидал встретить такое обслуживание и столь превосходную кухню в заведении, подчиненном царскому ведомству гостиниц.

Аменхотеп философски заметил:

— Видишь, Эфан, не все, что делают слуги правительства, бывает убогим и скверным. Если ты хорошо знаком со старшим смотрителем этого заведения и подмазываешь ему руку подобающим количеством монет, то и получаешь наилучшее и будешь обслужен соответственно. Если же полагаться на человеческую добросовестность или же чувство долга, то и обслужат тебя небрежно, если вообще обслужат, и в супе ты обнаружишь песок, в колбасе — волосы.

— Слова ваши наполняют меня печалью, — сказал я, отпив глоток сладкого темного вина, — разве не должны люди следовать закону, слову ГОспода, учению мудрецов, судей и пророков?

Аменхотеп посмотрел на меня из-под накрашенных век:

— Воистину, Эфан, ты удивляешь меня. Ведь ты исследуешь события близкого и далекого прошлого; неужели ты никогда не замечал, что мышление человека странным образом противоречиво, как и то, что он говорит? Мы словно живем в двух разных мирах: один из них описан в учениях мудрецов, судей и пророков, другой, вроде, нигде не упоминается, но он не становится от этого менее реальным; первый подчиняется закону и слову БОжьему; законы другого нигде не писаны, но их повсюду придерживаются. И да будет благословенно это противоречие духа, ибо благодаря ему человек может делать то, чего требуют от него законы реального мира, и вместе с тем не отказываться от прекрасной веры в учение мудрецов, судей и пророков; отчаянье охватывает лишь тех, кто, осознавая эту двойственность, пытается подогнать действительность под учение. Ибо не существует пути назад в сад Эдемский, о котором читал я в ваших книгах, и никто не может сказать, будто не существовало греха вашего праотца, съевшего плод с дерева познания добра и зла; но люди научились жить с этим пониманием.

— Ваш покорный слуга поражен остротой вашего ума, — сказал я. — Кроме того, вы обозначили самую суть моей работы над Хрониками царя Давида; и моя мысль постоянно раздваивается: я знаю одно, а говорю другое, или говорю то, чего я не думаю, или думаю то, о чем не говорю, или хочу сказать то, о чем не должен думать, или хочу узнать то, о чем никогда не смогу сказать; я мечусь по замкнутому кругу, подобно собаке, которая тщится поймать блоху, укусившую ее за хвост.

Я вдруг запнулся, ощутив неожиданный страх. Аменхотеп же по-отечески заметил:

— Возможно, было бы разумным, Эфан, кастрировать свои мысли. Кастрация доставляет боль лишь однажды, зато потом себя чувствуешь лучше не бывает — спокойным, почти счастливым. И не забывай, что есть множество людей, у которых никогда не возникает крамольных мыслей.

Я неуверенно улыбнулся и, опасаясь еще больше запутаться, без дальнейших церемоний изложил ему свою просьбу: мне необходимо еще раз поговорить с принцессой Мелхолой, расспросить ее о некоторых фактах и событиях; а поскольку Аменхотеп поставлен над женами царя, и над его наложницами, и над вдовами отца царя, я надеюсь, что могу рассчитывать на его помощь.

Накрашенные веки прищурились.

— Ты знаешь, Эфан, что я тебе друг. Однако то, что принцесса Мелхола уже дважды беседовала с тобой, причем без свидетелей, привлекло внимание. Мудрейший из царей Соломон поинтересовался, как могло случиться, что ты не сообщил ему, о чем вы говорили с принцессой. Я объяснил ему, что, наверняка, все, что обсуждалось в ваших беседах, будет отражено в Хрониках царя Давида; он же сказал, что неизвестно, куда поскачет тот, кто доверяет ослу, а с Мелхолой еще его отец имел проблемы.

Я неотрывно смотрел в свою пустую чашу и задавал себе вопрос: что же на самом деле говорили друг другу царь и евнух.

Аменхотеп сделал знак одной из служанок, чтобы та наполнила мою чашу. И я снова пил сладкое темное вино, вслушиваясь в гортанные звуки голоса египтянина.

— Послушай, Эфан, — продолжал тот, — отгони тень от своей души; может, ангел твоего БОга еще изменит настроение мудрейшего из царей Соломона, или принцесса Мелхола захочет поделиться с тобой своими воспоминаниями. А пока могу предложить тебе кое-что взамен, некий сюрприз, лакомство, которое хороший хозяин предлагает дорогому гостю на десерт.

Аменхотеп грациозно взмахнул руками, таинственно улыбнулся и добавил:

— Ты постоянно занимаешься прошлым, Эфан, сдуваешь пыль с древних табличек, идешь по следам канувших в Лету. Я же хочу повести тебя туда, где ты сможешь увидеть, как творится история, в день сегодняшний.


…То ли от вина, то ли от аромата цветов или от благовония этого кастрированного сына египетской шлюхи у меня кружится голова удивительно сильны его изящные пальцы он сжимает мне руку наблюдая как творится история сквозь дыру в лиственной стене живой изгороди за которой находится занятная парочка БОже мой да ведь мужчина это Адония от кончика носа вверх копия отца своего Давида но ртом и подбородком похожий на начальника лучников к которому некогда воспылала страстью его мать он стонет Ависага… А-ви-сага… и в изнеможении протягивает к ней руки словно она ангел ГОсподень но только из зрелой плоти источающей сок и с глупыми глазами глупым ртом как глупо прийти сюда к глупейшей бабе Израиля и встретить здесь брата царя Соломона но Адония тоже глуп разве мог он быть царем если у него в голове одна только эта сунамитянка это у него от отца но он не Давид тот хоть и не мог противостоять своим страстям и был способен убить ради бабы но никогда не стал бы подвергать опасности свою жизнь как слабоумный сын его который снова стонет Ависага… А-ви-сага срывая с нее покров за покровом и она начинает медленно вращать бедрами отвратительный евнух сдавливает мне руку все что он может испытать это лишь чисто умозрительное извращенное удовольствие наблюдая за усилиями этих немолодых уже любовников освобождающихся от своих одежд о ГОсподи неужели он твое подобие неужели мы все выглядим как этот узкогрудый пузатый и кривоногий сын Израиля стонущий А-ви-сага… от вина аромата цветов и жары мне до тошноты противно смотреть как творится история как бы сдержаться и не извергнуть из себя черепаший суп сваренных в масле и запеченных в виноградных листьях голубей дыню яблоки с сыром слава БОгу рука моя наконец свободна этот вонючий пес прародитель которого остался жить из-за достойной сожаления ошибки когда Яхве истреблял перворожденных в Египте смотри он беззвучно смеется над Ависагой которая опускается на колени и нежно ластится к Адонии он же поднимает глаза горе и стонет и шепчет благодарственную молитву и клянется принести в жертву ГОсподу двух козлят и молодого бычка и снова стонет и опускается на пол и входит в нее узкогрудый пузатый кривоногий сын Израиля и старается ублажить женщину а она извивается и приподнимается царапает его и скулит да нашлет на меня БОг все свои кары и еще больше и еще и еще и еще и еще…

После того как Адония, сын Давида, со слезами расстался с Ависагой, прекрасной сунамитянкой, и каждый из них пошел своей дорогой, Аменхотеп, главный царский евнух, обратился ко мне:

— Я хочу кое-что уточнить, Эфан. Я как-то говорил тебе, что это самая глупая женщина во всем Израиле; но ни одна женщина не глупа абсолютно, ибо даже если ей отказывает разум, то она думает нижней частью своего тела.

Я ответил:

— Мой господин прав, однако нельзя не опасаться за последствия мыслей, которые исходят оттуда.

Тут Аменхотеп заложил свои руки так, словно хотел показать, что за это уж он не несет ответственности.

Хроники царя Давида


ДЕЛА АВЕНИРА, СЫНА НИРА | Хроники царя Давида | cледующая глава