home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



11

Хроники царя Давида

И все-таки тайна кончины царя Саула и роль, которую сыграл в этом Давид, занимали меня все сильнее.

— Что беспокоит тебя, Эфан? — спросила однажды Эсфирь. — После возвращения из Аэндора ты говоришь, подобно человеку, мысли которого витают где-то далеко; с Хулдой несдержан, а Лилит ходит по дому с заплаканными глазами.

Я медлил с ответом. Но в голове моей роилось столько мыслей, что она уже не могла их вмещать; я не выдержал и рассказал Эсфири о том, что поведала мне женщина, владевшая даром предсказанья. И сказал я:

— Видно, не обрести мне покоя, пока не узнаю я ответа на вопрос: правда ли, что это Давид подослал молодого амаликитянина, убить царя Саула, а также Ионафана, с которым заключил союз? Неужели убийца исполнил именно его повеление? И значит, ко всей крови, что есть на руках Давида, прибавится еще кровь Саула и кровь Ионафана, на смерть которого Давид написал:

Глубока моя скорбь о тебе, брат мой Ионафан,

Близость твоя доставляла мне наслаждение.

Любовь твоя была прекрасной,

Прекраснее женской любви…

— Ну, будут у тебя ответы — и что это даст тебе? — спросила Эсфирь. — Сможешь ли ты внести их в Хроники царя Давида или в какую-либо другую книгу?

— Едва ли. Но сам я должен знать. Я должен знать, каким человеком был Давид. Хищным зверем, который не задумываясь наносил удар? Или одним из тех, кто стремился к своей цели, чего бы это ни стоило? Или все стремления ничтожны, и даже величайшие из нас подобны песчинкам, которые уносит ветер?

— Несчастный человек, — сказала Эсфирь.

— Давид? — спросил я.

— Нет, ты. — И она поцеловала мои глаза.


Я же отправился к дому дееписателя Иосафата, сына Ахилуда, что находился в Верхнем городе, неподалеку от строящегося Храма, и попросил аудиенции.

Слуга проводил меня к Иосафату; тот сказал, что рад видеть меня в добром здравии и поинтересовался, удачным ли было мое путешествие в Аэндор.

— Мой господин, — отвечал я, — исторические исследования подобны длинному пути детей Израиля через пустыню: взбираешься на один бархан — и видишь пред собой следующий.

— Однако путь их в конце концов завершился, и с вершины горы Нево Моисей, наш предводитель, увидел землю обетованную с ее реками и полями, виноградниками и деревнями.

— Слова моего господина подобны бальзаму для покорного слуги. И тем не менее мне часто кажется, что мы ходим по кругу.

Лицо Иосафата омрачилось.

— А может, по кругу ходишь ты, Эфан, ибо рыскаешь в слишком уж многих направлениях?

— Если и так, мой господин, то лишь потому, что уста, что могли бы дать мне совет, затворены печатью молчания. Но ведь и царь Давид был человеком многосторонним, посему и исследования должны идти по многим направлениям.

— Мысли царя Давида всегда были направлены только на одно, — заявил Иосафат. — Все эти годы, что я знал его, он стремился быть угодным ГОсподу, дабы создать это царство.

Я поклонился и сказал, что именно на этом должен быть сделан акцент в Хрониках царя Давида; однако имеются еще некоторые сомнения и неясности, которые могут исказить великий образ и которые необходимо прояснить, дабы избежать недоразумений в будущем.

— Сомнения и неясности? — прищурился Иосафат. — В отношении чего?

— В отношении кончины царя Саула и роли, которую сыграл в ней Давид.

Мне вдруг вспомнились люди, которые поплатились жизнью за более безобидные высказывания, которым отрубали голову, а тело прибивали к городской стене; я подумал также о своих близких, которые могут лишиться кормильца.

Иосафат усмехнулся.

— Ну и что же сомнительного в кончине царя Саула?

— Вполне возможно, что у моего господина и нет никаких сомнений. Господин мой видел все собственными глазами, слышал собственными ушами и не зависит от чужих слов.

— Ты забываешь, Эфан, что членом царского совета стал я лишь годы спустя.

— А разве не осталось живых свидетелей, — спросил я, — которых можно было бы пригласить в царскую комиссию по составлению Единственно Истинных и Авторитетных, Исторически Точных и Официально Признанных Хроник об Удивительном Возвышении и так далее, так, как Иорайю, Иахана и Мешулама, официально допущенных рассказчиков историй и легенд, которым было приказано явиться?

— Один найдется, — согласился Иосафат. — Это Иоав, сын Давидовой сестры Саруи, который был у Давида военачальником. Боюсь, однако, что мы немногое сможем от него узнать, ибо его сотрясает смертельный страх, он превратился в выжившего из ума старика, бормочущего всякую бессмыслицу.

— А если мне пойти к Иоаву и попытаться поговорить с ним с глазу на глаз в стенах его дома?

— Я бы не советовал делать это. — Иосафат развел руками. — Не хочешь же ты поступить вопреки воле Ванеи, сына Иодая, который глаз не сводит с Иоава? Я думаю, разумнее будет поискать ответы в бумагах Сераии, писца царя Давида, которые хранятся в царских архивах.

Я поблагодарил дееписателя за добрый совет и за терпение. И, добавив, что я — всего лишь недостойный пес, которого хозяин удостоил своим расположением, удалился.


Поутру я отправился в царские архивы, помещавшиеся в конюшнях, которые в свое время были построены для коней царя Саула. Там я обнаружил писцов Элихорефа и Ахию, сидевших за столом и игравших в кости. Перед Ахией лежала кучка монет, несколько колец, браслет, пара элегантных сандалий из египетской кожи и одежды из дорого полотна; Элихореф же был в одной нижней рубахе и лихорадочно нашептывал, обращаясь к костям:

— Эх вы, племянники урима и тумима, оракулов, косточки блаженства, почему вы покинули меня в беде? Посмотрите на этого Ахию, ангелочки, посмотрите на богатства, которые нагреб этот человек, подобный прыщу на лике человеческом, мерзавец и лоботряс, жиреющий за царский счет! Почему вы не хотите упасть, как угодно ГОсподу? Почему следуете повелению Велиара, владыки зла? Ну же, дорогие мои, не откажите! Лишь один удачный бросок! Не губите меня, как Каин погубил Авеля, а явите свою истинную благородную сущность радетелей за бедных и опоры униженных. Я вверяюсь вам, я поставлю на вас свою рубаху, последнее, что у меня осталось. Не дайте мне отправиться голым и босым по улицам Иерусалима, служа посмешищем для дев израильских и оскорбляя взор старух. Подарите мне удачу, пусть выпадет тройка, или семерка, или дюжина!

И Элихореф, сын Сивы, зажал кости между ладонями и стал трусить их, обратив свой взор к небесам, к ГОсподу Яхве, творцу мира и всего того, что в нем есть. Наконец он бросил кости — выпали двойка и четверка. Элихореф забарабанил кулаками по своей голове. Он проклинал солнце, излучающее свет, проклинал отца, породившего его, и паршивого барана, из рога которого вырезаны кости; брат же его, Ахия, на которого ни эти заклинания, ни эти проклятия не произвели ни малейшего впечатления, протянул руку и потребовал:

— Рубаху!

Сердце мое преисполнилось сочувствия к Элихорефу. Я сообщил Ахие, что пришел по совету дееписателя Иосафата, сына Ахилуда, дабы отыскать кое-какие документы и записи, для чего мне понадобится помощь и его брата, который, конечно же, не может приступить к работе в голом виде.

Ахия швырнул своему брату рубаху и сандалии. После чего, покачав головой, сказал, что удивляется Иосафату. Неужели дееписателю неизвестно, что в архивах господствует полный хаос и найти в них что-либо невозможно? Ахия указал на стойла, где в кошмарном беспорядке были свалены глиняные таблички и бесчисленные свитки из шкур.

— Это еще ничего, — добавил он, — ты увидишь еще сараи, которые то ветер засыпает песком, то дождь поливает водой.

Я начал подозревать, что Иосафат послал меня сюда лишь для того, чтобы учтиво от меня избавиться, и спросил Элихорефа и Ахию, знают ли они об архивах Сераии, писца царя Давида, и где эти архивы, ежели таковые действительно существуют, могут находиться.

Братья подтвердили, что слышали о таких архивах; Элихореф предположил, что они находятся в третьем стойле первого ряда с правой стороны конюшен; Ахия же утверждал, что в шестнадцатом стойле третьего ряда справа; разгорелся спор.

Я спросил:

— Но неужели нет описи бумаг, хранящихся в архивах?

Оба согласились, что иметь такую опись было бы весьма желательно; а Ахия даже слышал, что она должна быть составлена, как только архив разместится на постоянном месте в верхнем этаже Храма, который повелел возвести мудрейший из царей Соломон. Элихореф же заявил, что человек предполагает, а БОг — располагает; вот прибудет из Египта новая партия лошадей для царя, которых поместят в конюшни, тогда видно будет, чем вообще все это кончится; после этого оба снова погрязли в споре.

Я предложил все-таки поискать архивы Сераии, писца царя Давида; Элихореф с Ахией поднялись и пошли со мной, причем Элихореф выбрал первый ряд стойл с левой стороны конюшен, Ахия — третий ряд с правой стороны, а я — второй посредине. Мы рылись в глиняных табличках и кожаных свитках, и поднялись столбы пыли, подобные столпу, взметнувшемуся пред детьми Израиля во время их пути из Египта через пустыню. Но если дети израилевы, пережив множество лишений, все же достигли земли, обещанной им ГОсподом, то ни Элихорефу, ни Ахие, ни мне так и не удалось разыскать архивы Сераии. И когда колени наши уже дрожали, руки болели, а сами мы покрылись потом, пылью и паутиной, мы прекратили поиски, а Элихореф, с трудом поборов приступ кашля, заявил:

— Да нашлет на меня БОг все кары небесные, если я еще хоть раз прикоснусь хотя бы к одной из этих табличек.

А Ахия предусмотрительно добавил:

— Аминь.

— Да простят господа слуге своему эту дерзость, — отвечал я, — но осмелюсь заметить, что я тоже устал и измазался, как и вы оба; к тому же у меня две жены, о которых я должен заботиться, и наложница, которую я должен удовлетворять. Тем не менее я не знаю ни устали, ни уныния, служа мудрейшему из царей Соломону, и посему с вашего милостивого разрешения приду сюда еще раз, причем в сопровождении двух рабов, сведущих в грамоте и расшифровке различных письмен.

На что Ахия заметил:

— Тот, кого щекочет черт, срывает с себя кожу.

А Элихореф добавил:

— Не слишком затягивай со своими поисками, ибо, возможно, придется тебе продолжать их под открытым небом, где царские архивы станут добычей птиц, мышей и злых красных муравьев.

Я возвратился в дом № 54 по переулку Царицы Савской, где Лилит искупала меня и сделала мне массаж, а Эсфирь поднесла ломоть хлеба с оливками и луком.

— Ты снова собираешься уехать? — спросила она.

— К сожалению, я должен разыскать Иоава, сына Саруи, который во времена Давида стоял над войском, и расспросить его о кончине царя Саула: правда ли, что Давид велел убить также и Ионафана, с которым заключил союз.

Эсфирь прижала руку к сердцу.

— Существует соблазн, перед которым ты никогда не мог устоять, — имя ему Истина, дочь Судьбы.

— Боль в груди очень сильна? — подавленно спросил я. — И я ничем не могу помочь тебе?

Она покачала головой.

И я вышел, и прошел через Южные ворота, через сады по ту сторону ворот, пока не добрался до дома, сложенного из разноцветных кирпичей. У дверей этого дома стоял фелефей. Опустив копье, он спросил:

— Ты не похож на уличных торговцев, предлагающих свой товар, ибо у тебя нет лотка на брюхе; не похож и на крестьянина, разносящего по домам овощи, яйца или сладкий виноград. Так что отвечай правдиво, кто таков, ибо Ванея, сын Иодая, военачальник, приказал не спускать с этого дома глаз.

— Да благословит тебя БОг, юноша, — отвечал я, — острый ум твой сообразил, что я не уличный торговец, не крестьянин; однако ставлю пять шекелей против одного — ты не сможешь угадать, кто я.

— Принято, — усмехнулся фелефей. — Ты Эфан, сын Гошайи, редактор Единственно Истинных и Авторитетных, Исторически Достоверных — или что-то в этом роде — Хроник об Удивительном Возвышении и так далее, и господин мой Ванея приказал впустить тебя, если ты будешь настаивать, но обратно не выпускать.

Я отсчитал фелефею пять шекелей и хотел было убраться восвояси, но тут во мне зазвучал внутренний голос: «Ты уже сунул свою шею в петлю, Эфан, так пусть тебя хоть повесят не напрасно».

Поэтому я вошел в дом и обнаружил там дряхлого старика с гноящимися глазами; он сидел на корточках в темном углу, руки у него тряслись, борода свалялась, а голый череп покрывали струпья.

— Ты и есть Иоав, — громко произнес я, — тот, что стоял над войском?

Старик едва заметно пошевелился и ответил:

— Да, это я.

Я уставился на него. Немыслимо, чтобы это был тот самый герой, который взял штурмом Иерусалим, столь неприступный, что, считалось, его могли защищать даже хромые и слепые; который покорил Сирию, Моав, Аммон и Амалик, царей филистимлян и сервского царя; который убил Авенира, командовавшего войсками при царе Сауле, и Авессалома, сына Давидова.

Иоав жалобно пробормотал:

— Ты явился от Ванеи, чтобы продолжить мои мучения?

Он совсем сжался в комок и захныкал, как ребенок.

— Я Эфан, сын Гошайи, — отвечал я, — писатель и историк; и пришел я по собственной воле, дабы задать тебе несколько вопросов о некоторых вещах, которые для меня неясны.

— Как могу я знать, — сказал Иоав, — что ты не подослан Ванеей и что мои слова не обратятся против меня же, за что голову мою насадят на копье, а тело распнут на стене Иерусалима, который я отвоевал и отдал в руки царя Давида?

— Ты сам когда-то был одним из власть имущих этого царства, — отвечал я, — причем из тех, кто принимал решения, умереть ли человеку насильственной смертью или мирно окончить свои дни. Я же решаю, каким будет жить человек после своей смерти в глазах грядущих поколений, каким его будут видеть через тысячу лет — впадшим в детство стариком, который пускает слюни и мочится в штаны, или же солдатом, с достоинством и мужеством глядящим в лицо судьбе.

Руки Иоава перестали дрожать. Он поднялся и подошел ко мне, источая смрад, и сказал:

— Я всегда был солдатом и делал то, что мне приказывали. Но затем я узнал, что царь Давид проклял меня на своем смертном одре и велел Соломону: «Поступи с Иоавом так, как подсказывает тебе твоя мудрость, дабы седая его голова не упокоилась мирно в могиле». Представь себе: он проклял меня за убийства своего сына Авессалома и Авенира, сына Нира, а ведь я убил их ради него! О, сам он никогда не поднимал руку на других людей; на пояс, что носил он на бедрах, не пролилось ни капли крови, как и на его сандалии. Он предпочитал убивать чужими руками.

— Давид приказал убить и царя Саула, — спросил я, — а также Ионафана, с которым заключил союз?

Иоав почесал свою грязную бороду.

— Делай выводы сам. Я лишь могу рассказать тебе о том, что сам видел и слышал. На третий день после возвращения Давида в Секелаг туда прибыл и тот юноша-амаликитянин. Одежды его были изорваны, он посыпал себе голову землей и причитал, что войско Израиля бежало с поля битвы и множество народу полегло и погибло; и Саул мертв, и сын его Ионафан. Давид, окруженный свитой, и спрашивает его: «Ты собственными глазами видел, что Саул и Ионафан мертвы?» И тот отвечает: «Господин мой знает, что я верный слуга и всем ему обязан и что говорю я правду. Я дошел примерно до горы Гелвуйской и вижу, там стоит Саул, опершись на свое копье, а вражеские колесницы и всадники мчатся прямо на него. Царь увидел меня и крикнул: „Кто ты?“ Я отвечал ему: „Я — амаликитянин“. Тогда сказал он мне: „Убей меня, ибо обложен я со всех сторон, а жизнь еще теплится во мне“. И я убил его, и снял корону с головы его и браслет с руки его, и принес их тебе, господин; и да вознаградит меня мой господин за службу».

— И что сделал Давид? — спросил я.

— Он взял корону и браслет, — продолжал Иоав, — и причитал некоторое время по Саулу и Ионафану, а затем обернулся к амаликитянину и молвил: «Как же ты не побоялся поднять руку на помазанника БОжьего?» Юноша побледнел и стал лепетать что-то несвязное, а Давид сказал: «Прольется и твоя кровь, ибо уста твои свидетельствовали против тебя». И приказал он одному из своей свиты убить амаликитянина.

Меня охватил ужас: я понял, что дух, явившийся аэндорской колдунье, сказал правду о смерти царя Саула и причастности к ней Давида, и спросил я Иоава:

— Значит, кровь царя Саула лежит и на сандалиях Давида?

Но не успел Иоав ответить, как послышались голоса и звуки тяжелых шагов. Иоав вздрогнул, руки его задрожали, и по бороде опять потекла слюна. В помещение вошел Ванея, сын Иодая, и вопросил с угрозой в голосе:

— Снова оседлал своего конька? — А потом, повернувшись ко мне: — Про амаликитянина рассказывал?

Иоав бросился наземь и стал целовать Ванее ноги. Ванея же так его пнул, что старик отлетел в угол и остался там неподвижно лежать.

— Посмотри, — сказал Ванея, — и эта куча дерьма когда-то держала в своих руках власть над царством. А ты, Эфан, такой хитроумный и проницательный, что узнал ты у этой развалины?

Я склонил голову и промолчал.

— Не упрямься, — продолжал Ванея, — или мне придется выбивать ответ из Иоава?

— Я спрашивал у него относительно кончины царя Саула, — сказал я, — а также Ионафана, с которым Давид заключил союз.

— Иоав, — позвал Ванея. — Поди сюда.

Иоав подполз.

— Ну-ка, расскажи нам о кончине царя Саула, — приказал Ванея, — и о том, кто убил его и Ионафана.

— Ионафана, и Аминадава, и Мельхиуса, сыновей Саула, убили, филистимляне, — устало проговорил Иоав. — Битва с Саулом была жестокой, лучники стреляли в него, и был он ими тяжело ранен. И сказал Саул своему оруженосцу: «Вынь свой меч и порази меня им, чтобы не пришли эти необрезанные, и не закололи меня, и не надругались надо мной». Но оруженосец не решался сделать это, и тогда сам Саул взял меч и бросился на него. Увидел оруженосец, что Саул мертв, и тоже бросился на свой меч, и умер вместе с ним.

— А откуда тебе известно, что все было именно так? — спросил Ванея.

— Начальник филистимских лучников, — ответствовал Иоав, — которого я позднее взял в плен и допросил, клялся всеми богами, что видел это собственными глазами; кроме того, он видел также какого-то юношу, который выскочил из кустов, схватил корону и браслет и исчез, прежде чем филистимские лучники приблизились к мертвому царю.

— Так что получается, — подытожил Ванея, — что ни крови царя Саула, ни крови Ионафана на совести Давида нет.

— Именно так, — подтвердил Иоав.

Ванея занес кулак и ударил Иоава в лицо так, что изо рта у того потекла кровь и он упал наземь. Я поклонился и поблагодарил Ванею за помощь, которую он оказал мне в поисках истины о кончине царя Саула и Ионафана, с которым Давид заключил союз. Ванея посмотрел на меня тяжелым взглядом, и я мысленно воззвал к БОгу, чтобы грозу пронесло стороной. И ГОсподь внял мне, ибо Ванея усмехнулся и так ткнул локтем мне под ребро, что стал я хватать ртом воздух, а затем молвил:

— Если ты, Эфан, и впрямь знаешь так много, как мне сдается, то сдается мне, что знаешь ты слишком уж много.

Хроники царя Давида


предыдущая глава | Хроники царя Давида | cледующая глава