home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10

Хроники царя Давида

Однажды ночью, когда я спал рядом с Лилит, явился мне во сне ангел БОжий о двух головах. Один лик был воплощением доброты, на другой же страшно было смотреть: змеи извивались на этом челе. Головы принялись спорить. Дружелюбная говорила: «Оставь его с миром; ты уже достаточно мучил его?» Другая же возражала: «Нет, я его всего лишь немного пощипал, а теперь должен применить и плетку, дабы копал он глубже и добирался до самых корней». Тогда первая голова улыбнулась и молвила: «А разве дано человеку докопаться до самых корней?» «Конечно же, нет, — ответила голова, на которую страшно было смотреть, и добавила: — Но все же он должен попытаться». После чего обе головы слились и стали одной головой, лицо которой выражало такое равнодушие, которое бывает только на лицах ангелов. И этот лик обратился ко мне: «Отправляйся в Аэндор, Эфан, сын Гошайи, разыщи там женщину, обладающую даром ясновидения, и спроси ее о кончине царя Саула».

Я проснулся в холодном поту. Лилит пошевелилась и сказала сонным голосом:

— Ты разговаривал во сне, Эфан, любимый, но слов я не разобрала.

— Я не уверен в том, что это были мои слова, — отвечал я.

Она села на постели и обеспокоенно посмотрела на меня.

Я успокоил ее:

— Наверное, это все же были мои слова. Ибо что есть сны? Это мы сами, ищущие свой путь?

Лилит отерла мне лоб.

— Моя мать, упокой ГОсподь ее душу, рассказывала мне, что в наших снах живут боги, которых нет более, ибо ГОсподь Яхве сослал их в Шеол и приковал там тяжелыми цепями: бог грома и бог лесов, бог бушующих морей и бог пустынных ветров, ранящих человеку легкие, и богиня плодородия с набухшим чревом, и богиня источников, вырывающихся из скал и струящихся с гор; а также эльфы, гномы и призраки, что бродят ночами; и даже сам Велиар, сын огня и тьмы глубин, — всех их ГОсподь Яхве изгнал, но они возвращаются и живут в наших снах.

Я подумал о двуглавом ангеле и волшебнице из Аэндора, о которой народ говорил с ужасом, и о царе Сауле, приказавшем волшебнице вызвать дух пророка Самуила, но страх, пронзивший меня, обратился жаждой жизни, плотским влечением, плоть моя воспламенилась, и вошел я к наложнице моей Лилит.


Члены царской комиссии по разработке Единственно Истинных и Авторитетных, Исторически Точных и Официально Признанных Хроник об Удивительном Возвышении и так далее были немало удивлены и закачали головами, узнав о моем желании отправиться в Аэндор, чтобы выяснить подробности о кончине царя Саула. Священник Садок проворчал, что ничего хорошего из этого не выйдет; пророк Нафан заявил, что не стоит будить спящих собак; дееписатель Иосафат, сын Ахилуда, сообщил, что в казне нет денег на колдовство и заклинание духов, а посему дорожные издержки он вынужден будет изъять из моего жалованья; Ванея же предложил мне небольшой отряд легкой кавалерии в качестве сопровождения. Я поблагодарил от всего сердца, но дал ему понять, что солдаты нагонят страху на людей, а человек, охваченный страхом, едва ли подходит для обогащения наших знаний. Ванея задумчиво прикусил свою нижнюю губу и сказал:

— В этом царстве, Эфан, око закона устремлено на тебя, куда бы ты ни поехал.

И вот на рассвете Шем и Шелеф помогли мне оседлать серого ослика, нанятого для поездки; помолившись, я поцеловал Эсфирь, Хулду и Лилит и отправился в сторону Северных ворот по направлению к Силому, что находится в Эфраиме.

Ничто так не успокаивает душу, как неспешная езда верхом на осле по дорогам Израиля. За спиной остался шум и суета Иерусалима. По сторонам тянутся холмы, покрытые в эту пору лилиями и яркими фиалками; ягнята выглядывают из-под сисек своих мам; деревенские женщины с корзинами или кувшинами, полными масла, на головах бодро спешат по своим делам; купцы везут свои товары, браня погонщиков и умоляя их поспешить; паломники несут свои жалкие приношения к ближайшему святилищу; тянется дорогой войсковая сотня под ругань своего начальника на пегом коне; на обочине дороги сидят на корточках нищие, они протягивают руки и хнычут о своих несчастьях; сказители созывают слушателей; крестьяне продают усталым путникам поджаренные зерна и кислое козье молоко. Ах, а постоялые дворы, забитые потными, вонючими людьми, отрыгивающими чесноком и сыром! Отдельную комнату? Кровать? Слушай, где ты, по-твоему, находишься: во дворце мудрейшего из царей Соломона, где каждый бездельник, чертов сын, имеет собственную комнату с коврами, подушками и прочей языческой роскошью? Войди и убедись: здесь люди лежат на полу, словно рыбины в корзине, между ними не поместишь и ладони. Наступает ночь? Дорога небезопасна? Дорога, уважаемый, была небезопасной уже в те времена, когда праотец наш Авраам ехал по ней из Ура халдейского, а ночь следует за днем с тех пор, как БОг отделил свет от тьмы; едва ли это новость для тебя, ты выглядишь человеком бывалым. Что? О, да осыплет тебя ГОсподь своими милостями, и жен твоих, и детей твоих, как рожденных, так и еще не рожденных, и да продлятся дни твои! Что ж ты так поздно вспомнил о кошельке на твоем поясе? Я-то думал — ты из тех, кто попрошайничает, чтобы заработать себе на кусок хлеба, у которых два дня из трех во рту ничего не бывает. Сейчас я подвину этих сукиных сынов в сторону и освобожу для тебя местечко; вот здесь уютный уголок; пятна на стене ничего не значат: всех клопов уже передавили. А вечером здесь появятся танцовщицы-моавитяночки с грудями, которые не обхватить двумя руками, и с задницами, круглыми и тугими, и все это колышется в такт танцу, так что мужчины, что одним ударом кулака быка сваливают, могут здесь в обморок упасть от избытка чувств. После танцев девушка, которую ты выберешь, подсядет к тебе, и будет пить с тобой, и позволит себя потрогать, дабы смог ты убедиться, что прелести ее без подделки и обмана — какими их сотворил ГОсподь. Поставь своего ослика в конюшню за домом. Сено входит в плату за ночлег, только денежки прямо сейчас, господин.


По воле БОга на пятый день моего путешествия я прибыл в Аэндор — после того, как в земле Манассийской прочитал молитву на могиле Иосифа, затем проехал через Эн-Ганним в Иссахаре и пересек долину Изреель, двигаясь навстречу утреннему солнцу и оставляя Гелвуйские горы по правую руку; последнюю ночь я провел в Сунаме, откуда родом красавица Ависага, которая нежно заботилась о царе Давиде, когда он состарился и никак не мог согреться. День был ясным, на небе ни облачка, с полей взлетали жаворонки, и голуби ворковали в кустах. Женщины Аэндора болтали у колодца; капли воды на ведрах, которыми они доставали воду, ярко блестели.

Одна из женщин, ядреная толстушка с ямочками на щеках, окликнула меня:

— Что ты тут высматриваешь, незнакомец? Может, ты купец и хочешь предложить нам благовония или блошиный сок, что красит в пурпур холсты? Или заглядываешь под наши юбки, когда мы склоняемся над колодцем?

— Ни одно, ни другое, милая, — отвечал я, — я всего лишь бедный странник, что ищет мудрого совета.

— Вы все так говорите, — вмешалась другая женщина, — а сами ищете под подолом.

— Ну, под твоим-то, — парировал я, — вряд ли найдешь что-либо интересное. Я должен разыскать здесь прорицательницу, обладающую способностью ясновидения; вероятно, она уже очень стара, ежели вообще еще жива.

Тут толстушка с ямочками на щеках говорит:

— А это я и есть. Дар ясновидения я унаследовала от своей матери и от матери моей матери.

— Честно говоря, милое дитя, — отвечал я, — я не вижу у тебя ни сморщенной кожи, ни пожелтевших зубов, ни седых косм, ни бородавок на носу, как это приличествует ведьме.

— Если это не мешает духам, — дерзко вскинула она голову, — что же мешает тебе?

Она придвинула к себе ведро, наполнила свой кувшин и пошла восвояси. Остальные женщины захихикали и стали показывать на меня пальцами, так что я почувствовал себе довольно-таки глупо и задался вопросом, правильно ли я понял двуглавого ангела и не окажется ли моя поездка в Аэндор напрасным трудом.

Я все еще сидел на своем сером ослике, не зная, куда поворотить, как вдруг увидел, что ко мне приближается старик, опираясь на клюку. Представившись Шуфамом, сыном Хуфама, старейшиной Аэндора, он поинтересовался, кто я таков и какова цель моего приезда. Я назвал ему свое имя и имя своего отца, рассказал про ангела, который явился мне во сне и велел: отправляйся в Аэндор, разыщи там женщину, что владеет даром ясновидения, и расспроси ее. Но о чем расспросить — этого я ему не открыл, а еще не сказал, что ангел был о двух головах. Шуфам, сын Хуфама, пощелкал языком. В Аэндоре, сказал он, никого такого нет — с тех пор, как царь Саул изгнал всех волшебников и прорицателей. На что я заметил, что этот указ царя Саула мне известен, как и указ царя Давида; однако путь от царского дворца до хижин бедняков долог, а могущественные указы подобны пригоршням воды, упавшим в горячий песок пустыни; и разве сам царь Саул не приезжал к волшебнице за предсказанием, ибо ГОсподь не отвечал на его вопросы ни в сновидениях, ни устами оракулов урима и тумима, ни через пророков.

Шуфам, сын Хуфама, ненадолго задумался, затем лукаво взглянул на меня и молвил:

— Вижу я, что ты, Эфан, сын Гошайи, человек чрезвычайно мудрый, и значит, ты уже заметил, что наши дома обветшали, поля не обработаны, скот отощал. Тебе, видимо, известно, что мудрейший из царей Соломон призвал всех крепких молодых мужчин в войско или на строительные работы, а сборщик налогов все равно взимает с нас царскую десятину. Потому и собрались старейшины Аэндора на совет и решили: ГОсподь БОг помогает тем, кто сам умеет себе помочь; так почему же нам не сделать так, чтобы чужаки приезжали к нам и оставляли здесь свои денежки? А что может привлечь более, чем прорицательница? Мы поможем ей. Время работы от восхода луны до крика первых петухов, а платить ей должны по два шекеля за каждый вопрос, и никаких скидок.

Так стал я гостем в доме Шуфама, сына Хуфама, и разделил с ним хлеб, и пил его кислое вино; когда же пришла ночь, взял он свою клюку и похромал, ведя меня к глинобитной лачуге, где занималась своим ремеслом аэндорская ведьма. Там увидел я знакомую толстушку с ямочками; она улыбнулась мне, показав при этом прекрасные зубки, и сказала:

— Ты все-таки пришел; ну, садись вон там на подушки, сейчас я тобой займусь.

Шуфам, сын Хуфама, пристроился на корточках в уголке, положил рядом свою клюку и затих.

Ведьма подбросила в огонь овечьего помета, взметнулись клубы дыма, в глазах у меня защипало; она же стала мешать в котле какое-то густое варево, добавляя в него травы и порошки; вскоре стали подниматься пузыри и лопаться с легким треском; а ведьма бормотала какую-то абракадабру и время от времени взывала к духам. Пусть сделает со мной БОг все что захочет, подумал я, но такие глупости могут произвести впечатление только на темных крестьян, царь же Саул был достаточно умен, чтобы не принимать всерьез эдакую чушь. Ведьма все помешивала свою колдовскую смесь, а я улыбался ей, ибо для дочери Велаира она была чертовски привлекательной. Вскоре огонь почти угас, осталось лишь мерцание, отбрасывавшее на стены огромные тени. Тогда ведьма погрузила в котел черпак, положила немного варева в миску и поднесла ее мне со словами:

— На-ка, разжуй хорошенько!

Я спросил:

— А что это такое?

— Каша, — ответила она. — Моя мать ее варила, а до нее мать моей матери; называется она гашиш.

— И она вызывает духов?

— Она вызывает всех, кого хочешь, — ответила ведьма и повернулась так, что в отблесках последнего жара четко высветились округлости ее бедер. — Жуй, не заставляй меня ждать.

Я попробовал немного каши; она была странной на вкус, немного напоминала орехи, но казалась слегка подгоревшей, а запах ее был пряным. Я начал жевать, каша была очень сочная и пьянила.

— Съешь все, — приказала ведьма.

Я послушался — и вскоре почувствовал, что груз мирской спадает с моих плеч, а сила моя безгранична, и что я тоже могу приказать духам тьмы подняться из Шеола.

— Ты — ангел из моего сна, — сказал я ведьме, — но где же твоя вторая голова?

Хоть и был ее смех смехом дочери Велиара, для ушей моих звучал он приятно. Лукаво взглянув на меня, ведьма спросила:

— Так кого же вызывать?

— Царя Саула, — ответил я.

Она побледнела и проговорила:

— Я бы не хотела это делать, он ужасен, ужаснее всех других теней.

На этот раз посмеялся я:

— Ты испугалась собственного ремесла? А я вот не боюсь, я вызываю тени из Шеола каждый день, кроме субботы, и делаю это безо всякого гашиша.

Ведьма повернулась к огню, и пламя вспыхнуло, когда подняла она руки, и одежды ее упали с нее, так что осталась она стоять голой в желтоватых отсветах, а потом она громко вскрикнула.

— Что ты видишь? — спросил я.

— Я вижу богов, поднимающихся из земли, — сказала она; голос ее изменился, словно от боли.

— А видишь ли ты царя Саула? Как он выглядит?

— Он высокого роста, — хрипло произнесла она, — выше, чем любой другой человек; его окровавленное тело пробито длинными гвоздями, а голову свою он держит под мышкой.

И почудилось мне, что и я вижу, как из толпы теней выходит огромная фигура убиенного царя, чью отрубленную голову филистимляне возили по всей стране, чтобы возвестить о сим подвиге в капищах своих идолов, а тело пригвоздили к городской стене Беф-Сана. Я представил, как царь в латах входит в эту хижину пред последней своей битвой. «Вызови мне Самуила», — приказывает он ведьме. И появляется дух Самуила, тощего старика, закутанного в плащ, и спрашивает Саула: «Зачем ты потревожил меня?» И говорит Саул: «Я очень страшусь, ибо филистимляне выступают против меня, а БОг отвернулся от меня и не отвечает мне ни устами пророков, ни в сновидениях». И пророчествует Самуил глухим голосом: «ГОсподь поступит с тобой так, как говорил он моими устами; он отнимет царство из рук твоих и отдаст его Давиду, ближнему твоему; завтра ты и сыновья твои будете со мною; и отдаст ГОсподь войско Израилево в руки филистимлян».

Я крикнул ведьме:

— Вызови Самуила.

Откуда-то издалека послышался голос Шуфама, сына Хуфама:

— Это удвоит цену.

И снова взметнулось пламя, и лицо ведьмы исказилось от боли, а тело ее скорчилось и задрожало; тьма по ту сторону огня как бы раздвоилась, и старческий голос проскрипел:

— Зачем потревожил ты меня, приказав меня вызвать?

— Ты — дух Самуила? — спросил я, пытаясь различить среди колеблющихся теней облик пророка.

Но что-то, видимо, получилось не так, ибо на лице ведьмы отразился ужас, она бросилась ко мне и забилась в моих руках. Я почувствовал, что в комнате присутствует еще кто-то, и понял, что это Давид, сын Иессея, восставший из мертвых. Дух Давида сказал духу Самуила:

— Наконец я нашел тебя, друг мой и отец. Почему ты избегаешь меня? Я искал тебя в семи безднах Шеола, побывал в семижды семи преисподнях, и везде мне говорили, что ты только что ушел.

Самуил поднес свои руки к глазам, словно хотел защититься от видения, вызывавшего в нем ужас, и проговорил:

— О, сын Иессея, посмотри на царя Саула: тело его пробито длинными гвоздями, голову свою он держит под мышкой.

— Я вижу его, — отвечал дух Давида, — так же ясно, как и тебя.

— А разве не был он помазанником БОжьим? — вопросил дух Самуила. — А ты все же послал амаликитянина, чтобы отнять у него жизнь.

— Ты забываешь, друг мой и отец, — отвечал дух Давида, — что я тоже перед битвой навестил аэндорскую волшебницу и просил ее вызвать тебя из Шеола; и вышел ты, и ответил мне то же самое, что предсказал и Саулу. Я лишь позаботился о том, чтобы твое пророчество сбылось.

И воскликнул тогда дух Самуила:

— Неужто слова ГОспода было недостаточно? Зачем было нанимать убийцу, чтобы кровь помазанника БОжьего пала на мою и твою головы?!

— Воистину ты образец добродетели, друг мой и отец, — отозвался дух Давида. — Но ежели была воля БОжья на то, чтобы отобрать царство из рук Саула и отдать его мне, то я лишь исполнил эту волю, а убийца, нанятый мною, был орудием ГОспода. Что же касается кончины царя Саула, то об этом можешь спросить у него сам, ибо он тоже здесь: тело пробито длинными гвоздями, голову держит под мышкой.

Но дух царя Саула лишь молча показал на свою голову, давая понять, что отделенная от тела голова говорить не может. И снова дух Самуила спрятал лицо в ладонях и вздохнул с состраданием, в то время как дух Давида беззвучно смеялся, словно все это было забавной, лишь ему понятной шуткой. Женщина, прижимавшаяся ко мне, дрожала и тряслась, а затем хрипло пропел петух.

Я очнулся. Бледный свет падал сквозь узкие окна и дыры в соломенной крыше. Аэндорская ведьма лежала голая в моих объятьях. Шуфам, сын Хуфама, с трудом поднялся из своего угла, хромая подошел ко мне, протянул руку и сказал:

— Включая особое обслуживание, это будет тридцать четыре шекеля.

Хроники царя Давида


* * * | Хроники царя Давида | cледующая глава